Делай меня живым...

«…Я чувствую, что в этом мире мы одни.
Прости меня, прости, пути я знаю все,
Но все равно они ведут меня опять к тебе…»

Шум города нарастал постепенно, Дарен Крэйтон зевнул, прикрывая рот рукой в перчатке. Похоже, он задремал под укачивающий мягкий ход нанятой двуколки. Поезд прибывал в Париж рано утром, чтобы жители провинций успели по своим делам, но выспаться в шумных вагонах, наполненных запахами рабочих тел, было невозможно. Дарен похлопал по плечу кучера, призывая остановиться. До Елисейских полей оставалось немного и стоило размяться пешком – сегодня у него много важных дел.

Рассчитавшись с наёмной каретой, Дарен спустился на брусчатку тротуара, осматриваясь по сторонам. Спросонья в первый момент всё показалось каким-то неправильным. Громкие крики кучеров, цокот подкованных копыт, позвякивание колокола проехавшей по рельсам конки, спешащие по своим делам люди, переходящие дорогу там и так, как им вздумалось; ремесленники, торговцы с тележками; женщина в тёмной одежде и строгом чепце бранила мальчишку, стоящего рядом с повинно опущенной головой; второй паренёк в это время воровал яблоки из корзины, висевшей на локте этой невнимательной дамы.

Чуть печально улыбнувшись, Дарен достал из кармана монету в двадцать франков и бросил мальчишкам. Проворные грязные руки поймали золотой на лету, недоверчивый паренек тут же попробовал монету на зуб, а в следующее мгновение мальчишек и след простыл в ближайшей подворотни. Женщине в чепце оставалось лишь кулаком помахать.

Кто бы мог поверить, что этот статный элегантный мужчина всего пятнадцать лет назад выглядел и вел себя так же, как эти мальчишки. Вежливо пропустив мимо даму, Дарен подошел к газетной лавке, приобретая «Le Vie France», как обычно пестревшей броскими заголовками. Посмотрев на дату, Ленгфорд невольно улыбнулся – давно он не читал настолько свежий номер, до коммуны Лонгви газеты поступали с задержкой в неделю. А тут 21 октября 1889 года – дата, стоявшая на его железнодорожном билете. Всемирная выставка продолжалась, и он успевал посетить галерею машин. Там его интересовало не только содержимое, но и сама более чем стометровая галерея, сооруженная из сварочного железа вместо планируемой литой стали. К тому же небольшая статья обещала какие-то чудеса электричества и магическую фотокабину. Есть что посмотреть, есть с кем встретиться. Быстро пробежавшись глазами по другим статьям, и не обнаружив ничего интересного, Дарен сложил газету и похлопал по ладони перед тем, как отправить её в мусор. Да, ему пора.

За последний десяток лет он несколько раз бывал в Париже вместе с дядей, и город каждый раз удивлял – как быстро он восстанавливался и разрастался после бомбардировок немцами. Хотя в узких закоулках еще можно было встретить огороженные кривым забором развалины, центральные проспекты выглядели как новые. И, говорят, даже лучше старых.

Дарен усилием воли удержал спину прямой, а подбородок поднятым, проходя мимо оперного театра. Казалось, ещё вчера, он, восьмилетний мальчишка, стоял на этой площади на коленях в грязном месиве снега, пытаясь поднять престарелую няню – последнего близкого человека в этом проклятом всеми богами городе. Гул сердцебиения от контузии в ушах мешал расслышать и понять, что хочет от него женщина, пытавшаяся оттащить его подальше от обстрела. В гулкой тишине земля и здания вокруг крошились, взлетали в воздух огненными цветками, чтобы опасть потом пылью в оставшиеся воронки. Зубы стучали, и он схватился за сухую руку женщины, прижимавшей его собой к стене.

У него не осталось никого. Повестка о смерти отца пришла за несколько дней до революции. Дарен до сих пор помнил, как дрогнула рука матери и как она не сразу взяла серый треугольный конверт с подноса, глядя на него, как на ядовитую змею. Она закрылась в кабинете отца и когда вышла, глаза её были красными от слез, и пусть она не подавала виду, но окружающий мир как будто перестал для неё существовать. Мама не успела выбраться из дома, подожженного слишком рьяными революционерами в непонятном до сих пор порыве ненависти к знати. Дарен ещё долго не верил в её смерть, но подслушал разговор Леруа – дальних родственников отца, у которых они скрывались вместе с няней. Те говорили, что его матери повезло уйти в мир иной быстро – она не видит, как умирает Париж, как люди едят кошек и крыс, осажденные со всех сторон прусской армией. А потом началась бомбежка. Каждый день, с короткими непредсказуемыми перерывами. Рушились дома, на улицах кричали люди, и если бы не холодный январь, вонь и разложения от тел, которые не успевали убирать с улиц, убивали бы остававшихся в живых.

Воспитанников детских домов не коснулись суды немцев, но они и так каждую ночь выбирались на баррикады, с боем отдавая каждый дом и переулок. Далеко не все возвращались утром в холодные спальни, и будто в насмешку бесполезности сопротивления, к серому небу взметались искры подожженных немцами домов. Освободившиеся койки занимали всё новые дети, и тогда это казалось бесконечным. Сложно было даже запоминать их лица.

А сейчас… Дарен несколько раз моргнул, прогоняя картины прошлого. Все это давно позади и нельзя изменить. Жизнерадостный Париж уже не помнил тех событий. Даже реставрационная штукатурка успела посереть и потрескаться, затирая время. Свежая лепнина сливалась с сохранившейся, новые дома и площади казались привычными. Крэйтон не заметил, как, спрятавшись за своими воспоминаниями, добрался до Елисейских полей, и задрал голову, придерживая рукой грозивший свалиться цилиндр. Никакая гравюра и даже фотография не могли передать монументальность и одновременно потрясающую воздушность башни Эйфеля. Даже жалко, что после всемирной выставки её должны разобрать. Небо станет пустым без неё.

Дарен прибавил шагу – хотелось уже заняться чем-то более важным, чем доставать из закоулков души такие горькие воспоминания детства. Непонятно почему он лучше всего помнил именно эти моменты, а не прогулки вместе с матерью по саду или отца, обучавшего его верховой езде. Даже четыре мирных года в детском доме смутно отложились в памяти. Там он боялся произнести своё настоящее имя, пока не смог накопить достаточно, чтобы отправить письмо Бернарду Лонгви – настолько дальнему родственнику матери, что они и не подозревали об этом родстве. Наверное, запоминанию мешала и ночная работа на фабрике, сменявшаяся дневными обязанностями при палате лордов. Образование Дарена позволяло стать писарем множества казавшихся бессмысленным бумаг, и хотя большая часть денег уходила приюту, кое-что удавалось копить. Иногда даже по полсантима.

А теперь он – управляющий металлургической компанией троюродного дяди и прибыл в Париж впервые самостоятельно с важной целью. Дарен поправил лацканы пиджака, проходя под Эйфелевой башней, служившей входом на выставку...