Delenda Est

Мне поистине трудно вспоминать, что произошло со мной в те далекие и беззаботные годы что зовутся юностью. Обрывки памяти порой всплывают перед внутренним взором, более напоминая ужасный сон, чем воспоминания личности о самой себе, но никогда не задерживаются надолго, слетая как увядшие листья с первым дуновением ветра. Даже спустя долгие раздумья, я не могу понять, где именно все началось. В истерзанной мигренями голове мелькают лишь обрывки образов и звуков, происходивших словно бы в лесу: костёр, тихий треск пламени во тьме – вызвана ли она ночным временем или мраком памяти, не могу сказать – и голоса. Я чувствую тяжесть в руке, похожую на полную воды кружку, и вспоминаю лязг стукающегося металла. По горлу разливается огонь от каждого глотка, и голоса становятся дальше и глуше. Все, кроме одного. Один голос я помню с такой точностью, словно он всегда звучит рядом со мной, и позже вы поймете почему. Голос Марка, известного в узких кругах как «Катон».

Часть деталей, а также зацепок, вроде возможных свидетелей происходившего, мне удалось выяснить исходя из документов, что остались в моем скромном жилище. Согласно им, я подписался добровольцем в очередные археологические раскопки – но странное дело, среди вышеозначенных документов имеются и те, что утверждают о моем участии в раскопках Аркаима, и, в то же время, о нахождении на раскопках древних скифских курганов Башкирии и даже об экспедиции на острова далекого и загадочного Петербурга… И все они имеют одни даты и года. Данная странность вносит лишь больше смуты в мои тщетные попытки восстановить цепь событий, но установить, какой именно документ является подлинным мне не удалось, поскольку мой банк утверждает, что оплату я получил за каждый из них.

Так или иначе, в одном из этих загадочных мест – или в неизвестном мне ином – я познакомился с тем самым Марком по прозвищу «Катон». Именно так тени моего сознания представили мне этого, поистине, восхитительного человека: худого, даже худощавого, но стойкого и телом, и духом, подобно древнему тёзке из давно погибшей цивилизации римлян. В нем, на первый взгляд, не было ничего примечательного – ни особенных глаз, скрытых за толстыми линзами очков, ни особенных черт лица, ничего, что могло бы стать предвестником грядущих событий. И даже в обыкновенных беседах за неспешными раскопками или обедом он не привлекал к себе внимания ничем, говоря только когда к нему обращаются и только то, что необходимо было знать собеседнику. Однако стоило тьме опуститься на лагерь, куполом закрывая ночное небо над скромным вечерним костром, как что-то в Марке неуловимо менялось. Подобно тени от статуи, с заходом солнца он словно бы становился длиннее, плотнее и, можно сказать, реальнее. Реальнее даже самой окружающей нас реальности, если таковая вообще имела место хоть когда-то в истории, что мы называем «подлинной». А самое главное, что сменялось в этом невыразительном юноше с каждым закатом солнца – это речь. Прежние молчаливость и краткость исчезали, словно удерживающие их цепи растворялись в ночи, и их место занимало то самое, истинное ораторское мастерство, что не услышать нигде, кроме давно ушедших времен Античных полисов. Он говорил тихо, но не было того, кто смог бы его перебить; он говорил пространно, но каждое слово врезалось в память в те часы, что он вел свою речь; он говорил слова, но рисовал видения столь четкие, что можно было ухватиться за каждую деталь в отдельности и за все разом. Величественные дворцы из камня, что принадлежат царям и великим торговцам, цветущие сады в сияющем граде пустыни, и благородные, чуть смуглые лица людей великого духа и мысли, что населяют его. Да-да, спустя годы я с трудом вспоминаю слова, что находили себе путь сквозь поджатые тонкие губы, но я точно помню то, что они на себе несли – видения самого прекрасного из городов, что были доступны человеку. Видения величественного Карфагена.

Пожалуй, здесь стоит остановиться на небольшое пояснение, что я собрал из разрозненных и смутных, подобно моим, воспоминаний людей, кого мне посчастливилось найти участниками тех экспедиций. Все они страдали в меньшей степени чем я, и нехотя признавали проявление у них мигреней и необъяснимой тяжести в желудке при любой попытке вспомнить проведенные с Марком вечера. Однако, из спутанных и рваных кусочков чужой памяти, я смог понять, как минимум, одну черту: Марк «Катон», чья фамилия навечно утеряна во времени, подобно своему древнему тёзке был попросту одержим Карфагеном. Тем самым, что далекий от нас римский патриций Катон призывал снести и засыпать солью, и что обречен был пасть от римских гладиусов и пилумов, а после и исчезнуть под римской же солью. И тем самым, что Марк «Катон» собирался найти, несмотря ни на что, так, словно вместо засоленной пустыни ожидал найти процветающий город из своих красочных рассказов. Кажется, все, удостоенные услышать его рассказы, вспоминали их с усмешками, считая чем-то вроде личной блажи увлеченного юноши, но лично я не мог вспомнить свою реакцию иной, чем жгучий интерес и жажду не только услышать их вновь, но и самому оказаться там же, куда вели слова «Катона». И потому не вижу ничего удивительного в том, что, получив важнейший в моей жизни звонок, я с нетерпением и восторгом согласился на предложенную им авантюру по совместной экспедиции.

Не могу сказать, что помню хоть что-то, кроме самого факта путешествия – память отказывается принести мне облегчение хотя бы в косвенных фактах, что могли бы помочь найти знания о прошедшем времени в себе или в документах. Я не помню ни способа, коим Марк обрел поистине баснословные деньги для организации путешествия по Африке без карты, но с целью, ни компании, что отправила нас на далекий черный континент, ни завалящей фирмы любого продукта, что был взят нами с собой в безбрежные пески. Помню лишь назойливый шум в ушах и ощущение тяжести, кои, по некоторому размышлению, решил считать свидетельством путешествия самолетом. Все остальные детали, вроде марки машины, одежды, что мы носили на себе или с собой, а также маршрута и длительности путешествия я не могу найти в себе, как бы ни старался. Даже обратившись к вещам своего жилища и всех возможных мест, кои я мог посетить по возвращении, я не нашел почти ничего, что могло бы пролить свет на то время – «почти», потому что нечто все же попало в мои жадные до воспоминаний руки.

В один из длительных зимних вечеров, которые я часто проводил за работой или поиском информации о своем прошлом, на мою голову опустился листок бумаги странного желтого цвета. От неожиданности я даже не придал значения материалу бумаги – хотя, в последующем, с некоторой помощью специалистов по производству, установил, что изготовлена она не иначе чем из африканского папируса – куда более удивленный и испуганный самим способом появления. Поскольку уже длительное время, хоть я и не помню, сколько именно, я живу один, ни одна человеческая душа не могла попытаться пошутить надо мной таковым образом, что так же отметало саму возможность появления в квартире незнакомой и не принадлежащей мне вещи. Однако, словно бы отрицая сами причинно-следственные законы вселенной, лист продолжал лежать на моей голове, бесшумно возникнув на ней прямиком из небытия. Тогда, не найдя иных возможных действий, я аккуратно снял его, переложил на стол и, к ещё большему удивлению, обнаружил на нем рукописный текст, занимающий почти половину странички. Вот что в нем говорилось:

«Путешествие в никуда – самое сложное испытание, что может выпасть на долю цивилизованного человека, жаждущего познать не себя, но мир, коий его окружает. Сейчас, удаляясь от родного края, я понимаю это как никогда раньше, пытаясь подавить начинающуюся тоску по дому восторженным ожиданием приключений и впечатлений, что не испытывал ни один мой соотечественник. Катон говорит, что станет легче, как только наша точка отправления окажется за горизонтом, разрушив ту незримую, но столь тяжелую цепь, что приковывает сердце мужчины к якорю привычных мест. Надеюсь, он прав. Что ж, еды, воды и припасов мы взяли с достатком, рассчитывая пополнять их по пути, а потому более нет нужды оставаться на месте. На рассвете мы продолжим путь, что ведет нас в волнующую и столь опасную неизвестность. Жди меня, Карфаген!»

Данная находка немедленно захватила мой ум и приковала его к себе не хуже пресловутого якоря, заставив моментально позабыть о предыдущих странностях. Кому бы не принадлежал этот текст, он определенно пережил то же, что и я, и мог пролить столь желанный мной свет на тьму беспамятства и догадок – и, не смотря на возможность простого совпадения топонимов и имён, само мое существо буквально кричало мне о связи этого текста с моей судьбой. Искали ли герои тот же Карфаген, что и мы с Марком по прозвищу «Катон»? Преуспели ли они, встретили ли они нас? Все эти вопросы наперебой принялись стучаться в мой порядком настрадавшийся мозг, заставив возжелать узнать больше, а потому я, не теряя ни секунды, принялся искать продолжения повествования. Кое последовало всего через пару часов: на своем рабочем месте, в заклинившем ещё до моего появления на свет ящике стола, я обнаружил ещё одну запись. Дальнейший порядок находок и мест остается для меня загадкой, несмотря на то, что период амнезии остался далеко позади: я слишком поздно принялся вести учет таких мелочей, увлекшись содержимым находок как мальчишка, что впервые зачитывается военной историей. Впрочем, сейчас я искренне полагаю, что это было не так важно, поскольку сам факт появления записей был достаточным, и вопросами, связанными с ним, я старался не задаваться. Так или иначе, то тут, то там, в самых неожиданных местах и даже в иных городах, я стал находить неполные страницы рукописного текста. Вот что гласят некоторые из них:

«… затягивает. С каждым днем мы все дальше от цивилизации в самом общем понимании – как Запада, так и Востока. Последний форпост её остался далеко позади на севере, в деревне с непроизносимым для нормального человека названием, вместе со всем, что можно назвать удобствами. Дальше – только неизвестность.».

«… но, так или иначе, после ночных событий, морского побережья мы стали избегать. Не знаю, что именно я видел, но Марк уверен, что это были неисчислимые орды красных парусов с орлами. Может, закат так повлиял на ходящие вдоль рек белопарусные лодки? Иначе откуда здесь взяться таким странным...»

«….Жара становится невыносимой. Все больше миражей на горизонте, они блестят то золотом, то сталью. Игры разума или феномены песков? Надо будет почитать о миражах, когда вернемся домой. Правда, я не имею ни малейшего понятия где…»

С каждой новой запиской, с каждым обрывком страницы я жажду все большего – подобно тому, как герой заметок желал воды, то проезжая, то шагая, то проползая по кажущейся бескрайней пустыне. Порой я нахожу в них кое-какие ориентиры, вроде направления движения, времени суток или положения звезд и старательно наношу на карту мира, но чем дальше я захожу в своих исследованиях, тем меньше понимаю: каждый новый фрагмент этой головоломки уводит нить пути все дальше к центру Африки, хотя каждому хоть сколько-нибудь изучавшему историю человеку известно, что Карфаген был торговым городом на побережье Средиземного моря. Однако, как будто этого было мало, некоторые описания указывают на невозможные для маршрута точки – ни одно транспортное средство какой угодно марки не способно за день пути по пустыни переместить человека на такие расстояния, а тем более вернуть его дальше предыдущей позиции. Невозможность совместить выстраиваемую по кусочкам хронологию записей с их же повествованием, а тем более с высокоточной спутниковой картой, угнетает меня все больше и больше. В некоторый момент, доходя до точки кипения как сознанием, так и душой, я вскакивал со стула и принимался наворачивать круги по квартире, споря сам с собой вслух:

– Начнем с начала. Судя по записи, движение начиналось с Северной части Африки, какой бы ни была причина выбрать именно её началом пути, а не, скажем, Тунис, – я вновь воткнул кнопку в порядком расшатанное отверстие в пробковой доске под картой – Далее описывается путешествие вдоль берега, что, логистически, означает северное побережье…

– «День четвертый. Вынужденно отступаем обратно на юг, поскольку местность не располагает к пешему передвижению: местные говорят, что начинается сезон слоновьего размножения, и переходить долину в это время опасно», – процитировал я сам себе, удерживая правой рукой натянутую вдоль побережья нитку, а левой перелистывая альбом с обрывками текста. Нить зависла, не смея ни натянуться вдоль моря, ни спуститься вниз.

Эту проблему я пытался понять чуть ли не с самого начала, как принялся расчерчивать карту: запись «Четвертый день» начинается четким описанием движения с юга на север, и вынужденного возвращения – иначе понять «отступаем обратно на юг» было невозможно для хоть сколько-нибудь здорового разума, владеющего нерушимыми законами формальной логики. Однако, при этом, первая хронологически запись гласила о путешествии из Северной Африки, а значит следующая содержала упоминание побережья, не являющегося никаким иным, чем северное. Карфаген, тот самый Карфаген, что так яростно желали найти Катон и Марк, находился у озера Зама, возле современного – если европейскому человеку можно считать его таковым – Туниса, на самом северо-востоке Африки. Представить себе, что между записями прошло несколько месяцев передвижения до юга было бы вполне возможно, однако это оставляло в моем сознании привкус странного безумства: ехать на крайний юг, или даже просто в центр континента с севера, только ради того, чтобы вернуться обратно, звучало никак иначе как причина для проверки душевного здоровья. Этим же объясняется и мое нежелание видеть во фразе «морского побережья избегать» что-то кроме северного же побережья, в крайнем случае – восточного. Но четких указаний на что-то из них так и не нашлось, как и упоминаний Замы или загадочных «ночных событий», что привели к отказу от четкого следования прибрежной линии, или любых других ориентиров, руководствуясь которыми можно было бы определить места действия с большей точностью. Остается только строить догадки и плодить предположения, все больше и больше путая нити и точки в огромный колючий клубок на пробковой доске... Тем более, что и записи становились все страннее и путанее:

«… я клянусь, что слышал что-то вдалеке. Марк продолжает молча отрицать саму возможность таких звуков, но даже в его глазах я вижу ужасы пережитого. Нет, нет, нет, это точно не люди и даже не местные дикари, это нечто ужасающе иное, что не спускает с нас взора даже в пещерах у подножья гор. Оно голодн…»

«… в… около вход… о, боги, что было в его пасти?! Клешни, десяток клешней высунулись из воды, покрытые не водой но солью… всё громче.».

«Птицы. Огромные, вкусные, парят в небесах ожидая добычи. Я слышу… каждом шорохе песка под ногами, каж… «Эст»».

« Катон Шепчет Им. Они Шепчут Ему. Кар… Кар… Эст…».

Если по началу я и испытывал трепет от мысли, что данные записки могли принадлежать моему перу – что, разумеется, только добавило бы странностей к обстоятельствам их поиска и содержанию – то теперь это становилось все менее вероятным. Не смотря на очевидные проблемы с памятью о себе и своей жизни, я не мог и представить обстоятельств, что вынудили бы меня писать столь странно, нелогично и бессвязно. В порыве сомнений я даже попытался найти что-нибудь из своих рукописных текстов, что, во времена юности и бурного студенчества, производил в огромных количествах, однако не смог найти ни одного конспекта или списка дел. Сравнивать же записи с заполненными мной строчками в документах на участие в экспедициях не представлялось возможным. Таким образом, я решаю перестать задаваться вопросами о возможном тождестве себя и автора записей, полностью отдавшись продолжению исследований:

«… Меч подвел меня. Нет никакой возможности использовать его дальше – разломанное надвое лезвие пришлось оставить вместе с порванной в бою одеждой. Слишком тяжело нести с собой даже оставшиеся припасы. Будь проклят тот варвар, что погубил наших лошадей! Пускай его ложные боги собирают куски, что я разбросал по пустыне, изжарил и забрал в себе! Страдания его не окупят сих потерь..».

Нет, определенно это не было частью моей жизни! Сколь бы ни была глубока рана моего рассудка, что повредила память о тех днях или месяцах, она не могла заставить меня навредить другому, пусть и ради защиты себя! Представить же, что я убил и, видимо, съел, человека лишь в наказание за поломанную машину, было бы и вовсе сродни отрицанию земного тяготения – фантазия больного и беспокойного разума, но недопустимая в реальности и на долю секунды. Решив для себя, что более не буду и пытаться представить связь между собой и автором данных записей иначе как случайную, я испытываю одновременно и облегчение, и странную досаду, и даже некоторое отвращение к мысли, что ранее мог её допустить. Однако, как бы то ни было, эта история все ещё могла помочь мне найти что-то о себе или Марке, поиски которого я прекратил с появлением первой записи. Посему, следующим шагом я выбрал обратиться к знатокам каллиграфии, в отчаянной попытке выяснить что-то большее об авторе этих писем, но и тут меня ждала неудача. Никаких косвенных или прямых фактов не смог установить ни один эксперт, из тех, к которым я имел возможность или желание обратиться. Некоторые из них и вовсе оказались полнейшими профанами: один даже имел наглость утверждать, что записи принадлежат моему перу, основываясь на сравнении их с заполненной мной анкетой! Убедившись, что и этот путь окончился лишь тупиковой тратой времени, я вернулся к поиску и чтению:

«Вновь на север. Катон верит, что цель наших поисков лежит где-то там, но, кажется, и сам уже сомневается. Ночной шёпот сменяется лязгом, лязг, Шёпотом. Я не могу разобрать… «Де». Только «Кар» и «Де» и «Эст». Я слышу это варварское наречие повсюду. Катон теряет ра…».

«… Двадцать, не меньше… Руки сложил костром, а ноги кинул на съедение львам – пусть знают, что значит цивилизованный человек. Это будет предупреждение идущим за мной и питание тому, кто вечно следует за спиной. Может, он оставит меня в покое. Жаль лишь, что на это ушло драгоценное время. Где же Катон?..»

«Их не перебивает бурная река. Их не остановит песчаная буря. Они идут за мной. Днем или ночью, стоит мне только закрыть глаза, как я слышу их за спиной. Лязг. Шорох. На их знаменах нет ткани, а на ртах – губ, но они шепчут. «…Фаг… Енда… Эст.».

«Спать приходится по паре часов в сутки. Я перестал даже готовить еду. Все, что удалось сорвать или поймать, приходится рвать зубами и проглатывать. Я слышу тысячи голосов, чувствую их шаги, содрогающие саму землю. С того вечера, как они появились на горизонте прошли месяцы, но они ни разу не остановились на ночлег или готовку. Пока меня спасает их низкая скорость, но мне все труднее держать темп. Де… Да... Эст».

«… Я видел их! Свет не может пролиться на них, но тьма!.. Она наполняет их, стекает по ним в тусклом лунном свете, открывая мне тайну этих существ. Столь странных, словно сошедших из иных миров, словно поднявшихся из морских глубин, куда не льется свет богов, словно… Нет слов известных мне, что могли бы помочь их понять. Я могу лишь описать их, но не сейчас – они приближаются. О боги, даруйте мне хоть ещё одну ночь и один день…»

Тайн становится только больше. Я давно забросил карту, отказавшись от попыток понять маршрут до тех пор, пока не соберу историю полностью – но и тут меня ждало фиаско, подобное тому, что случилось когда-то с Колумбом и его мечтой об Индии: записи перестали появляться. Раньше они лились почти нескончаемым потоком, обнаруживаясь, порой, даже в книжных магазинах, куда я ходил за картами и путеводителями, и где совершенно точно не бывал до этого, но теперь… Почти месяц я не могу найти ни одного листа, ни одной странички, ни даже маленького обрывка, вынужденный мучиться своими догадками. Попытки отвечать на них силами своего разума неизменно вызывают мигрени – куда более сильные, чем если я пытался вспомнить хоть что-то о своем прошлом. Я даже обратился к врачам по поводу учащающихся головных болей, но в больнице не смогли найти ничего, что выбивалось бы из нормы для моего тела, и даже наоборот: все в моем организме работало подобно идеальным механическим часам, не подверженным усталости. Ни один тест, будь то облучение радиацией, магнитные поля или старая-добрая кровь, не находил во мне ни изменений, ни причин для мигреней, ни для чего-либо иного. Кажется, какая-то белая тень в одном из бесчисленных кабинетов посоветовала мне забросить тревожащие меня исследования, но я ни на секунду не воспринимаю этот совет как возможный. Всем своим существом, лежащим куда глубже биологического или душевного, я ощущаю нужду… Нет, ультимативную потребность сродни дыханию или сну. Мне нужно знать, чем, как и когда закончилась эта история, кто её написал и как её фрагменты меня находят… Я должен был найти ответы как можно скорее, и вот почему.

Я стал слышать их Шёпот. Подобный повседневному гулу городских улиц, он стал преследовать меня всюду, как мне казалось, с самого рождения: я не мог и не могу более представить себе хоть секунду жизни, не содержащую хоть толику этого звука. Этот звук словно вплетен в саму ткань мироздания, гораздо глубже чем может увидеть или понять разум, не балансирующий на стыке гениальности и безумия – он исходит отовсюду и из ниоткуда одновременно, подобно той самой темной материи, что так упорно пытаются и не могут осмыслить светлейшие умы науки. Стоит мне хотя бы на секунду остановиться и замолчать, как этот Шёпот начинает литься в мои уши бесконечным и шершавым потоком, тысячей мечей пронзая мой измученный разум и не находя к этому ни одной преграды: я пытался заливать уши воском, заказал у далеких мастеров и носил специальные наушные устройства, что отключают саму возможность слышать и даже проткнул вязальной спицей левое ухо, надеясь, что вечный звон будет мне милее голосов, но нет. Меня прогнали с работы, сославшись на то, что я перестал выполнять свои обязанности, в чем, наверное, была доля правды – я более не могу вспомнить даже в чем они заключались. Попытки же оправдаться моими переживаниями встретили лишь обещанием послать меня на психиатрическое освидетельствование по факту вреда самому себе и галлюцинаций, если я не покину бывшее рабочее место, что я и сделал, решив, что покинуть лечебницу будет сложнее. Для этого пришлось бы убедить врачей в существовании этого шума, но люди вокруг словно глухи и не замечают его, продолжая самозабвенно предаваться своим жизням. Я же больше не отношусь к ним. Спасительная тишина осталась для меня далеко в прошлом, вынуждая отныне не проводить в молчании ни единой секунды, ибо ни музыка, ни записанная кем-либо речь не могли более укрыть меня от Вечного Шёпота. Только голос, живой человеческий голос оказался способен приглушить этот дьявольский Шёпот, перебивая Шёпот своим благословенным звучанием. Я общался с друзьями по паре часов вечерами, изматывая себя перед сном, пытался общаться с людьми на улицах, в транспорте или различных заведениях, однако и этого оказалось мало, от чего мне приходится говорить с самим собой, подобно тем несчастным, что навечно заперты в мягких и белых палатах. И только перестав обращать внимание на окружающих и их речи, что стали неспособны спасти меня от этого невыносимого звука, я наконец понимю, почему никто из них не мог ни понять, ни помочь мне преодолеть его. И это осознание оказалось столь сокрушительно, столь хтонически ужасно, что я тут же взмолился к Богу и его милостью лишиться не только слуха, но и зрения, дабы не видеть более как сотни и тысячи губ, что мелькают мимо меня в каждодневном людском потоке, мыслят своими словами, но на самом деле говорят лишь одно. Ту самую фразу, что столь безуспешно пытался различить герой моих записей, и что теперь неотрывно следует за мной везде и всюду.

«КАРФ… ЕНДА… СТ».

Теперь, осознав всю нечеловеческую глубину этого ужаса, я возжелал узнать о той истории хоть что-то ещё, испытывая лишь одну, слабую и самую последнюю надежду, что герой записок нашел хоть где-то средство или способ от этого избавиться. Но с каждым днем эта надежда таяла, оставляя меня наедине со своим голосом и безысходным безумием, лишающим воли к какому-либо действу. Я проводил часы, дни и даже недели за разговорами с самим собой, добившись того, что мне более не требовалось мучительно выдумывать темы для этих бесед – мой монолог стал диалогом, где одна часть моего тревожного разума неспешно рассказывала другой все, что я когда-либо знал, выдумывал или представлял. Эти же недели, переросшие в месяцы, я тратил на поиск хоть каких-то знаний об этой фразе, перевернув, кажется, весь безбрежный океан всемирной сети и распугав всех посетителей библиотек и архивов своим бормотанием, но безуспешно. Я оказался в тупике, раз за разом вводя случайные буквы различных языков, что, как мне казалось, могли формировать эти звуки, в переводчики, перелистывая записки и исчерченные и истыканные карты, делая все, что мог только придумать, пока мой разум не покидал уставшее тело под покровом ночи, что случалось все реже. Я почти перестал спать, забывал есть и пить, пытаясь найти хоть что-нибудь, способное если не спасти, то пролить свет на происходящее. И когда я отчаялся и пошел по десятому кругу подбора букв, экран моего компьютера сначала погас, а включившись вновь отобразил все ту же картинку, что и до этого: случайный сайт с переводом уже написанной мной фразы с латыни. Однако теперь в правой части, вместо случайного набора букв, виднелся текст. Не веря своим глазам, я схватил валявшуюся рядом ручку, лист бумаги и принялся переписывать новую запись, каждую секунду боясь, что она ускользнет от меня в небытие в любой момент, что и случилось. Однако записать я успел:

«Мое тело меня подводит. Я слышу их непрерывно, даже во сне – настолько близко они подошли, и продолжают приближаться. Мне пришлось не спать почти четверо суток, но удалось оторваться от них примерно на день пути. Однако это оказалось бессмысленным: сознание попросту отключилось более чем на десяток часов, от чего, проснувшись, я первым делом увидел подходящие ко мне знамена шепчущего воинства и вынужден был бежать, ради сохранения не жизни, но разума. В их шлемах я видел пустые серые черепа, что уходят корнями в серебрянные мышцы на груди и животе, спускаясь в истлевшие от времени красные юбки – такие же красные, как на парусах, что я видел давным-давно. Ах, если бы Катон был со мной, я бы доказал ему что видел тогда! Но нету более Катона. Есть только Вечный Шёпот, что поглотил его и загнал в это воинство. Я дарую им имя, в честь прозвища своего друга Марка, что один стоил легиона, и теперь имя им – Легион Шёпота…».

И только закончив переписывание, я осознал, что совершил страшнейшую ошибку в своей жизни. Мой взгляд против воли пал на лежащую рядом с рукой запись «Четвертый день», и милосердие божье окончательно покинуло мою грешную душу: это был мой почерк. Потрясённый до глубины души, я стал отчаянно цепляться за ускользающую из рук грань, что отделяет бытие от безумного хаоса, перерывая старые находки и сравнивая с переписанным текстом. Все они совпадали. Это были мои записи.

Поражённый и потрясённый этим проклятым откровением, я не мог более совладать с собой. Мое дыхание, равно как и монолог остановились, словно наткнувшись на нерушимую границу, оставив мне лишь одно мгновение на осознание второй и последней моей ошибки. Я совершенно забыл о монологе. Вечный Шёпот вновь стал литься в мой разум напрямую, даже не касаясь ушей, и с каждым голосом, что произносил ту фразу, картины их текста вставали перед моим взором. Словно бы это я видел тот самый Легион, видел Тьму, что льется из ночного неба в пустые глазницы и заставляет плотно сжатые зубы шевелиться против их воли в одном и том же порыве. Я чувствовал песок под своими сандалиями и сбитыми в кровь ногами, чувствовал и холод пустынной ночи, испытывал всё отчаянье и ужас, что гнали меня вперед, не важно куда, лишь бы дальше от Легиона и его Вечного Шёпота… Вся эта ночь была моей реальностью – куда более реальной, чем тот мир, в котором, как мне казалось, я переписывал эти строки на странную белую бумагу странным синим устройством с чернилами, сидя в комнате с неизвестными мне устройствами, что источают свет в ночи. Я бежал, бежал и только бежал, держась за отваливающуюся от Шёпота голову и кричал, кричал и только кричал, лишь бы услышать что-то кроме этого Вечного Шёпота. Но он лишь становился громче и громче, грозя заполнить собой все и унести меня своей силой туда, где не было и не должно быть ни одно человеческое существо, подобно отливу или шторму, утягивающему несчастных в глубокие и опасные воды… Сам песок, само воздух, само небо и неизвестные мне звезды, подобные хищным взглядам древних и ужасных существ скандировали этот Шёпот асимфоничным, противным самому естеству разума оркестром.

– Карфа… Деле… Эст. Кар… Ле… Т. Карфаг… Ленда… Ст…

Ведомый лишь паническим страхом, я выжимал из своего тела все силы, как мне казалось, переходя грань его возможностей, но Легион не отставал. Их Вечный Шёпот нарастал и нарастал, словно подбираясь к своему крещендо, что поглотит меня в их Тьму, как поглотил моего дорого Марка Катона, и поглотит следом весь мир… Я бежал, а Шёпот – летел. Он захлестнул меня с головой, сбил с ног и отобрал у меня дыхание, одарив взамен Тьмой и бездыханностью. Легион сомкнул свои ряды надо мной и во мне, и словно единое целое наблюдал за моей борьбой с ним столь снисходительно, как слон смотрит на муравья, что пытается его победить. Мои легкие горели от невозможности сделать вдох, мой разум бился в агонии, пытаясь найти хотя бы иллюзию выхода, но тщетно. Мои глаза уже видели то, что видела каждая пара пустых глазниц из тех, что стоят со мной в строю Легиона, и открывшийся мне вид сломал меня окончательно, лишив самой человеческой воли, самой моей сути, самого меня. Ни одно слово не опишет то чудовище, что раскинуло щупальца над этим обреченным миром, закрыв собой то, что раньше я звал ночным небом, и ни один взор не сможет охватить и мельчайшей части его отвратительного тела. Ни один язык не сможет передать тот хтонический ужас, что открылся теперь уже не моим глазам, и что способен свести с ума самих богов даже за малую долю мгновенья. Холод, ужас и завораживающее омерзение от одного взгляда на него слились воедино и вплели в саму ткань мироздания там, где и должны были. Там, куда шел Легион, ведомый тем же, чем теперь был ведом и я – знанием о том, что должно быть сделано во спасение не нас, но самой ткани реальности. Я знал это так же, как знал истины моей прошедшей жизни. Так же, как и то, что все, что от меня требуется – сказать одну фразу. Ту фразу, что навсегда закончит страдания, оставив позади холод и страх, вместе с тем жалким подобием меня, что я звал «собой». Сказать всего лишь одну фразу…

Спустя целую вечность холода и страха я вновь очнулся. Мое тело лежало на полу, закрыв голову дрожащими руками, но я не помнил, чтобы ложился или падал. С огромным трудом я поднялся и осмотрел записку. Она оказалась пустой. Не веря своим глазам, я принялся перерывать все разлетевшиеся по полу бумаги и альбомы, но все они были пусты – так, словно на них никогда ничего не было. Не было ни обрывков записок, что я тщательно сохранял и раскладывал в подходящем порядке; не было и отметок или дырочек от иголок на картах, в полном беспорядке валяющихся теперь по всей комнате.

– Нет, нет, нет! – закричал я, расшвыривая в сторону предметы, что теперь не имели ни ценности, ни смысла – Этого не может быть! Нет, пожалуйста!

В полном бессилии я опустился на колени и зарыдал. Мой разум окончательно сломился под весом внезапной потери, понесенной прямо перед тем, как я мог бы одержать победу – я более не мог вспомнить ни слова, ни буквы из тех, что, казалось, выучил наизусть за время изучения. Все это исчезло навсегда, оставив меня наедине с собой и с Вечным Шёпотом, который уже… Больше не звучал. поражённый этой внезапной мыслью, я подбежал к висящему в прихожей зеркалу и пристально вгляделся в отражение. Оттуда на меня посмотрел неизвестный мне мужчина в годах: длинные серые волосы, столь же седые, сколь и грязные, изможденное лицо в рытвинах и грязи, ссохшееся от старости и плохого образа жизни тело с такими тонкими руками, что казалось чудом что он может их поднять… Единственное что я мог назвать в нем приятным – тонкие, непрестанно двигающиеся яркие губы. Они раз за разом повторяли одни и те же движения, словно бы мужчина в зеркале постоянно повторял что-то, но я не мог разобрать что именно, как бы пристально не вглядывался. Страшная догадка раскаленным прутом проткнула мой разум. Я коснулся своих губ одновременно с мужчиной в зеркале. Они двигались.

– Карфаг… Делен…Эст. Карфаг… Деленда… Эст. Карфаген. Деленда. Эст.

Подобно цунами, что обрушивается на пляжи далекой Америки, подобно страшнейшей атомной бомбе, что пала на огромную Хиросиму, подобно взрыву самого Солнца, мой разум поглотил невыразимый ужас. Неисчислимые орды демонов и неописуемых чудовищ заполонили крошечный человеческий мозг и снесли столь хрупкий столп как сознание, унося его в царство тьмы и безумия через бесконечный, непрекращающийся вой агонии умирающего тела…

***

Из отчета о принудительном вскрытии квартиры номер «13», находящейся в многоквартирном доме номер «42» по улице «Двадцать один» в связи с жалобой жильцов на «сильный запах разложения»:

«Признаков взлома не обнаружено. В прихожей найдено тело неизвестного мужчины без признаков насильственной смерти, никаких документов, удостоверяющих личность, равно как и предметов, позволяющих её установить, а также любых иных вещей, принадлежавших Неизвестному или кому-либо иному, не обнаружено. Единственный предмет, найденный при вскрытии Неизвестного, предположительно принадлежит самому Неизвестному, лист бумаги с написанным от руки шариковой ручкой текстом. Текст приведен в прикрепленных материалах под номером «1».»

Из прикрепленных к отчету материалов:

«День первый. Мы покидаем город, который, как утверждает Катон, останется только в наших снах. Прекраснейший из всех городов, что я когда-либо видел и увижу, медленно уплывает за горизонт, отпуская нас в пустыню странствий, возможно навсегда. Ах, не гулять мне более по мощенным золотом и платиной улицам меж цветущих кактусов и полей изящнейших цветков из драгоценнейших каменей! Не срывать более мне плодов, слаще и мягче которых нет ничего на свете, кроме ласк теплейших и утонченнейших женщин, что дали бы фору самым красивым из варварских богинь! Все это останется тут, в величайшем граде всех времен и народов, существующих и существовавших, что суждено нам покинуть сей час, отправляясь в неизведанные края по ту сторону пустынь. Не ведомо ни мне, ни богам, что ждет нас там, в землях варваров и дикости, но ведомо, что лучше ещё не было и уже не будет нигде, чем здесь, в том самом Вечном Городе, что мы обязаны покинуть.

Катон пытается скрыть скупую слезу, что пролилась дождем на его иссушенное временем лицо, но я вижу, что ему так же тяжко, как и мне. Однако долг есть долг. Мы должны покинуть Карфаген, чтобы найти его вновь. Но мы вернемся, какими бы «мы» не стали. Жди меня, о Карфаген! Я обязательно вернусь…».