Деликатес

— Привет.

Она заходит, снимает лакированные туфли маренового цвета с тонким каблуком и ставит их в обувницу рядом с моими грязными ботинками. Её смазливое лицо накрашено по всем неизвестным мне правилам макияжа и сияет от радости.

Я отвечаю:

— Привет. Рад тебя видеть. Настя.

Добавляю её имя в конце фразы: то ли чтоб показаться учтивым, то ли чтоб напомнить себе, как её зовут. И, кажется, ей это даже нравится.

— Я тоже рада тебя видеть, — говорит она и называет моё имя.

Мы идём на кухню. Я хочу вслух похвалиться недавно сделанным ремонтом: ровный слой бархатных обоев на стене, ковролин на полу, новый шкаф, новая плита — на поверхности которой, впрочем, уже прижарилось жёлтыми пятнами сбежавшее молоко, но это мелочи, — и новая посуда, чуть ли не из золота. Однако я хвастаюсь только посудой — и то не вслух: лишь достаю две самые красивые тарелки и со звоном выставляю их. Достаю вилки и ножи, тоже недавно купленные. Всё сверкает и сквозит.

У Насти в руках два коричневых бумажных пакета с белыми ручками. Она ставит их прямо на скатерть. В одном из пакетов густое вино неправильного оттенка и шампанское, которое почему-то не пузырится. Весьма дорогие напитки; однако мы можем позволить себе такое развлечение, даже с оговоркой на то, что после этого целый месяц, а то и два, будем экономить. Поставив на стол бутылки с глянцевыми этикетками, отдающие блеском в закатных лучах из окна, Настя вынимает то, ради чего мы с ней сегодня собрались: две относительно крупные консервные банки. Они похожи на банки с рыбой вроде шпрот, однако в них отнюдь не шпроты. Шпроты — развлечение для совсем уж кромешных бедняков вроде моих соседей, которых я пару раз видел подбирающими списанные товары из супермаркета.

Настя передаёт мне одну банку и открывает свою, дёрнув за «чеку». В банке рядами лежат люди разных полов и возрастов. Ну как люди — человечки: тела как раз размером с небольшую рыбу. Тех, кто имеет такой размер, нельзя считать за полноценных людей. Поэтому их и едят. А деклараций о правах живых существ, что не являются людьми, у нас пока не приняли и вряд ли примут.

До этого момента я ни разу не пробовал такие консервы. Они довольно дорогие — часто лакомиться ими может себе позволить лишь очень состоятельный богач: такой как, например, новый муж Настиной сестры, к которому эта самая сестра укатила в частный дом на край города. Даже не помню, когда Настя рассказывала мне про эту пару. Думаю, прямо сейчас они предаются разврату в этом «поместье», может даже, позвали на свою бешеную оргию инвалидов и карликов. В один момент я решаю, что не стоит об этом много думать, и концентрируюсь на мыслях о потреблениях пищи — это пока единственное элитное плотское удовольствие, которое мне доступно.

— Если честно… — начинаю я, — Я впервые пробую такое. Раньше что-то не доводилось.

Она едва смеётся, не переставая улыбаться белоснежными зубами.

— Ничего. Я научу. Смотри.

Настя подносит руку к початой банке и достаёт пальцами одного человечка, склизкого от масла, того, что лежит поверх своих «собратьев».

— А они живые? — вдруг спрашиваю я.

— Конечно. Глупые вопросы. Мёртвые не настолько вкусные. Если хочешь вкусить мёртвого мяса — то пожарь индейку.

Я чувствую себя немного неуверенно и глупо.

Получается, все человечки в банке живы, но без сознания — может, их усыпили, а может, просто ударили головой об что-то твёрдое, чтобы они не сопротивлялись лишний раз и не пытались убежать с тарелки.

Настя кладёт деликатес на блюдо, берёт нож и вилку и начинает резать поперёк туловища. Еле слышен хруст костей, по чистой керамике расплывается лужица крови. Настя подцепляет тело вилкой, воткнув её в грудину, аккурат по зубцу между рёбер, и из располовиненной брюшины вываливаются мелкие внутренности. Настя накалывает повторно, подбирает вилкой комок кишок, желудок и печёнку, а затем, даже не расчленяя, отправляет в рот. Она жуёт так жадно, будто в такие моменты в ней действительно пробуждается что-то дикое, что-то от аборигенов с недоступных материков, которые в качестве ритуала поедали сердца убитых врагов десятки тысяч лет назад, и в сочетании с её красотой это работает надёжно, будто золотое сечение. С её напомаженных губ стекает масло вперемешку с кровью и с чёрными точками содержимого кишок. Она глотает сжёванную массу и выглядит довольной.

— Теперь ты. Попробуй!

И я пробую. Подбираю пальцами человечка, выуживаю его из кучи его «братьев по несчастью» и внезапно замечаю, что он дёргается между пальцами. Бешено мечется и вырывается, даже кричит — точнее, издаёт писк, похожий на комариный. Я слегка пугаюсь и роняю. Человечек падает на стол, барахтается, вскакивает и бежит по скатерти куда-то к краю стола, оставляя следы. Я почти рефлекторно бью по нему кулаком, но не попадаю. Он подбегает к обрыву столешницы, хватается за голову своими мелкими ручонками и бежит в обратную сторону, прямо к тарелке.

— Так бывает с ними иногда. Ударь ещё раз, — говорит мне Настя. Я замечаю, что она увлечённо наблюдает за ожившей пищей.

Человечек останавливается с панической одышкой — видимо, устал бежать к недоступному спасению. Он хватается за грудь и падает на колени. И я ударяю ещё раз и ещё, пока под моим кулаком не остаётся прихлопнутое месиво, словно увеличенный в размерах комар, напившийся крови. Честно признаться, мне немного жаль новую скатерть.

— А теперь можешь есть.

Я подбираю вилкой труп — не исключая, что он, может, ещё жив — и помещаю его в свой рот. На вкус — как сырой свиной хрящ. Плотно разжёвываю кости, но жевать их непривычно, особенно позвоночник, поэтому я достаю их изо рта, предварительно обсосав, и выкладываю на тарелку.

Не скажу, что прямо вкусно. По крайней мере, точно хуже, чем прожаренные стейки с майонезом и пирожные безе. Но от поедания таких деликатесов что-то внутри разгорается и пылает: то ли восторг, то ли гордость, но скорей всего — плотоядный азарт.

Мы постепенно додаем обе банки, запивая вином и шампанским. Среди консервов не оказывается больше никого, кто очнулся бы перед смертью, но зато есть одна явно беременная женщина: Настя отдаёт её мне на расправу, и прокусывать миллиметровый плодный пузырь доставляет ещё больше дикой радости. Мы неспешно беседуем о работе и отдыхе, о жизни и смерти, о фатализме и о человеческом выборе, пока консервы не кончаются. Потом мы выходим из-за стола, и моя собеседница собирается уходить.

Я говорю:

— Отлично посидели.

— Да, согласна. — Она будто выжидает.

— Кстати, сколько с меня надо?

— Тридцать одна тысяча. Двадцать шесть за еду и напитки и пять за компанию.

Я достаю бумажник из кармана и откладываю свежие хрустящие купюры. Настя забирает их у меня из рук, кладёт в сумочку и ещё раз напоследок улыбается. Мне интересно, не болят ли у неё мышцы лица от этой вечной улыбки.

— До свидания.

— Пока.

Я наблюдаю, как она спускается по лестнице, и стук её каблуков отдаётся в облупленных стенах, ещё немного жду и запираю дверь. Иду обратно в кухню, чтобы выкинуть банки с бутылками, вытереть скатерть и помыть посуду. На улице до сих пор желтушный закат, будто солнце застыло в миллиметре над горизонтом и боится полноценно сесть. Во рту до сих пор омерзительный вкус.

Тридцать одна тысяча. Наверное, на эти деньги можно было бы снять проститутку на целую ночь. Скорее всего, я так и сделаю, но лишь тогда, когда смогу вылечить импотенцию.