Дело горькой воды и громкой горы

Тишина в горе Сопля была особого свойства. Это не была тишина пустоты или забвения. Она была плотной, насыщенной, звучной. Её складывали из шепота подземных ручьёв, льющегося по каменным жилам где-то в глубине; из терпеливого, векового роста кристаллов в чреве пустот; из легкого звона засыхающих лишайников на солнечном склоне. Это была тишина большого, дышащего тела. И дракон Агафоник был её сердцебиением.

Его день начинался не с порыва, а с растворения. Первый луч солнца, холодный и острый, как лезвие, вонзался в самую высокую пещеру — его спальню и обсерваторию. Он не открывал глаза сразу. Он позволял свету окрасить его веки в кроваво-красное, слушал, как горная тишина медленно меняет тональность с ночной на утреннюю. Где-то просыпался ветер и начинал пробную перекличку с расщелинами. Трещала, нагреваясь, старая скала.

Только тогда Агафоник медленно, с достоинством массивной тектонической плиты, поднимал веки. Его глаза, цвета расплавленного янтаря, не были глазами хищника. Они были глазами картографа, геолога, архивариуса. Он видел не добычу, а узоры. Узор прожилок на камне у входа. Узор облаков за пределами пещеры. Узор собственной, покрытой чешуей-плиткой, лапы, на которой отпечатались мельчайшие песчинки за прошедшую ночь.

Утренний обход владений был не патрулированием, а созерцательным ритуалом. Он проходил по узким, известным лишь ему тропам, его бока почти касались стен. Он не охранял — он проведывал. Вот расщелина, где столетие назад упало семя сосны, и теперь худенькое, но упрямое деревце цеплялось корнями за голый камень. Агафоник касался его мордой, чувствуя слабый, зелёный пульс жизни. Вот грот, где сталактит и сталагмит, растущие тысячелетия, наконец-то встретились, слившись в каменную колонну. Он обходил её, отмечая про себя едва заметный нарост — ещё на одно драконье поколение столп стал толще.

Его богатства не сверкали. Они тихо лежали в нишах: идеально круглый речной булыжник, отполированный водой за десять тысяч лет; окаменелое перо гигантской доисторической птицы; горсть разноцветной гальки, подобранной так, чтобы цвета перетекали друг в друга, как закат. Это был музей времени, куратором которого он был назначен самим фактом своего долголетия.

Гора Сопля и Агафоник говорили на одном языке — языке вибраций, тепла, памяти породы. Он чувствовал её лёгкое содрогание во время далёких землетрясений, радостный гул после ливня, когда вода наполняла подземные резервуары. Она чувствовала его тяжелые, размеренные шаги, его глубокое, ровное дыхание во сне. Они были старыми, мудрыми сожителями в огромном, каменном доме.

Поэтому первый удар он почувствовал не ушами, а всем существом.

Это была не боль. Это было похоже на внезапную, чужеродную судорогу в утробе спящего великана. Вибрация прошла сквозь камень, сквозь лапы, упёртые в пол пещеры, и отозвалась тупым, тревожным гулом в костях. С потолка осыпалась пыль, зазвенели, закачались кристаллы в дальнем углу.

Агафоник замер, его янтарные глаза сузились. Тишина, державшая дыхание, выдохнула — и наполнилась новым, низкочастотным, монотонным гудением. Оно не прекращалось. Оно въедалось в камень, в воздух, в сознание. Это был звук, лишённый смысла, ритма, жизни. Просто насильственное давление.

Следующие дни стали распадом мира. Гул не умолкал. Он то нарастал, переходя в дробный, отрывистый стук, то снова опускался до терзающего нервы вибрато. Пыль в пещерах стояла столбом. Ручьи мутились. Деревце у расщелины сбросило хвою.

Ярость Агафоника зрела медленно, как магма. Это была не огненная вспышка, а холодное, накапливающееся возмущение против святотатства. Когда она переполнила его, он вышел.

Выйдя на уступ, он увидел их. Маленькие, юркие, металлические твари, ползающие по склону, как жуки-короеды по телу мёртвого гиганта. И рядом с ними — существа в ярких одеждах, такие же маленькие и суетливые. Агафоник наполнил лёгкие всей болью своей горы и изверг её нарушу. РООООАААР!

Звук, способный свалить лес, сбить с ног стадо, заставить дрогнуть небо, покатился по склонам. Он был наполнен вековой мощью, печалью и гневом. Камни закачались. Металлические жуки на миг замолкли.

Агафоник выпустил клуб дыма, чёрного и густого, застилая солнце, демонстрируя свою природу — природу стихии, древней и неумолимой.

Один из маленьких людей у твари поднял голову. Агафоник ждал страха, бегства, поклонения. Он увидел… усталое, невыспавшееся лицо. Человек что-то крикнул другому, махнул рукой. Потом достал из-за пояса свернутый в трубку лист, развернул его, что-то сверяя. И снова наклонился к своей твари. Гул возобновился, ещё громче, ещё наглее. Его игнорировали.

Невероятность происходящего ошеломила Агафоника сильнее, чем любой удар. Он попытался спуститься ниже, чтобы загородить собой вход в глубь горы, где были самые чувствительные пещеры. И тогда его взгляд упал на то, что было воткнуто у подножия тропы. Не оружие. Щит. Квадратный, металлический, на крепкой сварной ноге. На нём была табличка. И печать.

Агафоник подошёл, склонил голову. Он знал письменность. За долгую жизнь приходилось узнавать многое.

«ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА.
ПРОИЗВОДСТВО ВЗРЫВНЫХ И БУРОВЫХ РАБОТ.
ВХОД ПОСТОРОННИМ ВОСПРЕЩЕН.
ООО «БОРДА&КИРКА».
Разрешение № 047-38/Б от 12.09.
Печать.»

Он протянул коготь, коснулся холодного металла. Его не ударило током, не отбросило магией. Но по всему его существу прошла волна такого леденящего, абсолютного безразличия, что он отдернул лапу, будто обжёгся. Эта пластина с выдавленными буквами была сильнее его рёва, его огня, его веков. Она была констатацией факта. Факта, в котором для него не было места.

Последующие дни превратились в кошмар наяву. Грохот стал фоном существования. Вибрация выедала покой изнутри. Агафоник сидел в самой дальней пещере, зарыв морду в лапы, но не мог заглушить это. Он чувствовал, как гора слабеет, как нарушаются древние пути подземных вод, как дрожат и трескаются его кристаллы. Он был хранителем, который не мог сохранить. Воин, чьё оружие оказалось бутафорией перед штампом в документе.

Отчаяние, тягучее и смолистое, затягивало его. И тогда, в самый тёмный час, в нём шевельнулась не ярость, а память. Память о том, что не всё в мире людей сводится к грохоту и железу. Были и другие способы. Слова. Бумаги. Аргументы.

Он продирался сквозь завесу апатии, подошёл к самому дальнему, пыльному сундуку. Не с сокровищами. С «памятью цивилизации». Там лежали диковины прошлых встреч: обломок мраморной стелы с латинской «Cave» («Берегись»), вышитый шелком герб какого-то забытого барона, стеклянная линза от подзорной трубы… И, на самом дне, под слоем высушенного мха, пачка пожелтевшей бумаги. Старые газеты. Люди любили оставлять их после пикников.

Его когти, созданные для разрывания скал, были чудовищно неудобны для перелистывания хрупких страниц. Он делал это, затаив дыхание, боясь чихнуть и спалить хрупкие свидетельства. И нашёл. Небольшую вырезку, помятую, с оборванными краями. Рисунок. Уютный, круглый дом. И заголовок: «СКАЗКА НА СЛУЖБЕ У ЗАКОНА. Муми-тролль и его «Кабинет помощи» отстояли Долину от бюрократического захвата. Уникальный прецедент.» Текст был местами смазан, даты не было. Но надежда, тонкая и острая, как луч света в пещере, ткнула его прямо в сердце. «Кабинет помощи».«Отстояли».«Прецедент».

Решение созрело мгновенно. Он нашёл в сундуке ещё одну реликвию — дубовую шкатулку. В ней лежали засохшие чернильные орешки, перо грифа (не использованное) и несколько листов грубого, добротного пергамента. Писать… Он не писал со времён, когда помогал монаху-отшельнику вести летопись звёзд.

Процесс был мучительным. Обмакнуть перо в разведённую водой сажу. Удержать его в когтях, не сломав. Вывести первую букву. Она получилась огромной, корявой, с кляксой. Он сморщился, отложил лист, взял новый. Дышал мельче.

«Тому, в Долине, кто зовётся Муми-троллем. Или его Кабинету Помощи.
Пишет тебе Агафоник. Дракон горы Сопля. Хотя дракон ли ещё? Ныне я – сторож бесполезный, призрак в собственном доме.
Ко мне пришли люди. Не воины – работники. С железными тварями, которые долбят мою гору изнутри. Они не слушают слов. Не боятся огня. У них есть бумаги с печатями, которые говорят: «Можно». Их «можно» сильнее моего «нельзя».
Моя гора болеет. Рушатся ходы, которые я помнил с детства. Молчат подземные ключи. Я не могу её защитить. Мой гнев – как ветер об их щит.
Я слышал (в старой газете), что ты умеешь говорить на языке их правил. Что ты защитил свой дом. Я прошу… я не знаю, что просить. Может, просто скажи, как это терпеть? Или, если есть шанс, помоги найти слово, которое будет сильнее их печати.
Я прилагаю то, что осталось от тишины. Это цветок, что рос на уступе, куда долетал только ветер. Теперь там пыль и грохот.
С надеждой (хотя надеяться почти разучился), Агафоник.
P.S. Если не ты, если Кабинета нет – передай, кому можешь. Может, хоть кто-то вспомнит, что такое честь слова.»

Он прочёл. Текст коряв, сбивчив, полон горькой иронии. Но он был честен. Это было всё, что он мог.

Цветок эдельвейса, давно засушенный, он аккуратно положил в конверт из сложенного пергамента. Привязал его к тонкой, но прочной кожаной полоске.

Потом вышел на самый высокий уступ и свистнул – низко, протяжно, на частоте, которую слышали только они. Из гнезда в расщелине, куда не долетал грохот, выпорхнула большая, старая птица. Альбатрос. Последний из почтовой линии, что века назад связывала его род с внешним миром. Птица села на вытянутую лапу, мудрые глаза смотрели без страха.

– Лети, старая, – проскрежетал Агафоник, привязывая конверт к её лапке. – Лети к Долине. Ищи круглый дом. Ищи того, кто… кто не разучился слушать тишину.

Альбатрос ткнулся клювом в его чешую, взмахнул огромными крыльями и оторвался от скалы. Он сделал круг над горой, как бы прощаясь, и взял курс на юго-запад, туда, где по легендам лежали зелёные, мирные долины.

Агафоник долго смотрел ему вслед, пока точка не растворилась в свинцовом дне неба. Потом повернулся и медленно, сгорбившись, побрёл обратно в своё логово. Навстречу грохоту, который уже не был просто звуком. Он стал звучанием нового мира, мира, где у древних стражей не было места. Мира, в котором его последняя надежда теперь летела на тонких крыльях к существу, о котором он знал лишь из обрывка газеты.

Вскрытие конверта

Утро в Долине начиналось не с грохота, а с мелодии. Симфонии, дирижёром которой была Муми-мама: стук деревянной ложки о край миски, шипение масла на сковородке, мелодичное позвякивание чашек. Муми-тролль, уже сидя за столом в Кабинете помощи, слышал эту музыку из открытого окна и чувствовал, как она настраивает весь день на правильный, уютный лад.

Сам Кабинет пахнул не пылью и тонером, как его городской аналог, а воском, древесиной и сушёной мятой. Солнечный луч, пробившись сквозь листву дуба, падал прямо на лакированную столешницу пня-стола, освещая аккуратные стопки: «Входящие», «Текущие», «Завершённые». Над столом висела латунная табличка, сияющая в лучах: «Консультант по сложным вопросам. Муми-тролль. Приём: ВТ, ЧТ 10-12».

Но сегодня был вторник. Десять часов ноль минут. Приём начался.

Первым клиентом была семья фей Росинок. Их спор был микроскопическим и максимально важным.
— Он говорит, что капля на верхнем лепестке кувшинки — его! — взвизгивала одна, топая крохотной ножкой.
— Она упала с моего облака! Значит, моя! — парировал другой, сверкая крылышками.
Муми-тролль, надев на нос маленькие очки (подарок Даши), вёл протокол. «Дело № 47-Р. Спор о принадлежности атмосферной влаги. Стороны: фея Искорка (истец) и фея Блестка (ответчик)».
— По факту осадков, — говорил он серьёзно, — капля является конденсатом. Её происхождение — ваше общее облако. Предлагаю признать её совместной собственностью и установить график пользования: чётные дни — Искорка, нечётные — Блестка, с правом передачи по договору аренды в случае дождя.
Феи, польщённые сложностью формулировок, кивали. Хемуль, сидевший за своим отдельным столиком-спилом и занимавшийся архивацией, одобрительно крякнул: «Разумное решение. Основано на принципе справедливого распределения общих ресурсов. Протоколу быть».

Второй клиент — тушканчиха Аришка — жаловалась на «несанкционированное уплотнение грунта» у входа в нору. Оказалось, Снифф, увлечённый поиском блестяшек, слишком активно копал рядом.
— Право на неприкосновенность жилища, статья 3 нашего Устава, — напомнил Муми-тролль, составляя предписание для Сниффа об «установлении буферной зоны в 30 сантиметров от чужих инженерных сооружений (нор)».

Даша появилась ближе к одиннадцати. Она приезжала на два дня, как обычно, с большой сумкой, где лежали свежие бланки, городские газеты и маленький термос с кофе.
— Как погода на фронте? — улыбнулась она, снимая лёгкую куртку и вешая её на специальный сучок.
— Стабилизируется, — с гордостью ответил Муми-тролль, показывая на папку «Завершённые». — Феи помирились, тушканчихе гарантирован суверенитет. Остался только запрос от кротов о демаркации границ с дождевыми червями, но это после обеда.
— Отлично, — кивнула Даша, садясь на свою табуретку и включая ноутбук (работавшем от солнечной батареи, бережно установленной на ветке). — А у меня кое-что для общего развития. Новый циркуляр о порядке учёта «нестандартных форм растительности». Может, пригодится для Лосяшиного мха.

Они погрузились в работу — слаженный дуэт. Он слушал, вникал в суть, находил сердцевину проблемы. Она помогала облечь это в юридические формулы, подсказывала, какой статьёй Устава Долины или закономерностью из большого мира можно подкрепить аргумент. Хемуль вносил данные в реестр, его перо скрипело по бумаге с довольным видом.

Идиллию разорвал звук. Не мелодичный. Дребезжащий, тяжёлый, неуклюжий. Звук биения крыльев о ветви.

Что-то большое и тёмное, сбивая листья, рухнуло на крыльцо Кабинета с глухим стуком. Все трое вздрогнули. Муми-тролль первым бросился к двери.

На деревянных досках лежала птица. Огромный альбатрос. Его белоснежное когда-то оперение было покрыто серой пылью и странными, чёрными крапинками, похожими на сажу. Глаза, умные и теперь полные муки, были полуприкрыты. Клюв приоткрыт в беззвучном крике. К исхудалой лапке была привязана трубка из грубого, потемневшего пергамента.

— Воды! — скомандовала Даша, уже выбегая следом. — И мармелад! Быстро!

Муми-мама, услышав шум, уже несла миску с водой. Муми-тролль осторожно, боясь причинить боль, поддержал голову птицы. Альбатрос сделал несколько жадных глотков, кашлянул, и в его взгляде появилось слабое осознание. Он протолкнул лапку с письмом в сторону Муми-тролля и издал хриплый, скрипучий звук, полный такого отчаяния, что у Муми-тролля ёкнуло сердце.

Даша осторожно развязала полоску кожи. Письмо было тяжёлым, пахло дымом, пылью и чем-то древним, каменным. Она развернула его на столе, подложив под локти чистые листы. Муми-тролль придвинулся, заглядывая через её плечо.

Текст, написанный корявым, но яростным почерком, с кляксами и обрывками мысли, ударил их тишиной. Они читали молча, иногда переглядываясь. Безмолвие в Кабинете стало густым, тяжёлым. Даже Хемуль перестал писать и слушал, его очки съехали на кончик носа.

Когда Даша дошла до слов «…скажи, как это терпеть?», её губы плотно сжались. Она аккуратно вытряхнула из конверта засушенный цветок. Он был хрупким, пепельно-белым, прекрасным и мёртвым.

— Гора Сопля… — тихо проговорил Муми-тролль, глядя на цветок. — Я слышал легенды. Там должен быть дракон. Хранитель.
— Теперь там есть буровая установка, — холодно констатировала Даша, уже глядя в экран ноутбука, её пальцы забегали по клавишам. — ООО «Борода&Кирка». Ищем. Стандартная схема: «освоение неудобий», геологоразведка как прикрытие, вероятно, добыча известняка или чего-то подобного. Полный арсенал: разрешения, печати, пренебрежение к… «нестандартным формам землепользования».

— Надо лететь, — сказал Муми-тролль, и в его голосе не было страха, только решимость. — Он просит о помощи. Он написал письмо. Это… это крик цивилизованного существа.
— Лети, конечно, — кивнула Даша. — Но не сломя голову. Это не местный спор. Это системное нарушение. Нужна стратегия. Нужны…

Её мысль оборвал новый звук. Не грубый, а тонкий, пронзительный, полный боли. Он донёсся с реки. Это был крик русалки. Не песня, а именно крик — высокий, тревожный, разрывающий ткань мирного дня.

Через мгновение к Кабинету, едва касаясь земли, подлетел прозрачный, переливающийся пузырь. Внутри него плавала маленькая, истрёпанная русалочка. Её серебристая чешуя тускло мерцала, волосы, обычно струящиеся, висели безжизненно. Пузырь лопнул у самого порога, и русалка, задыхаясь, выдохнула:
— Серебрянка… она… горит! Горит изнутри! Вкус… вкус железа и смерти! Всё мёртво! Помогите!

И она расплакалась, её слёзы, падая на дерево, оставляли мелкие, печальные пятна.

Муми-тролль и Даша смотрели друг на друга. В воздухе висело немое понимание. Один крик о помощи — из далёкой горы. Другой — из своей, родной реки. Это не было совпадением. Это было наступление. Одно и то же бездушное «можно» ползло по миру, сметая и драконов, и русалок.

— Два фронта, — тихо сказала Даша, закрывая на мгновение глаза. Когда она их открыла, в них горел холодный, ясный огонь профессионала, столкнувшегося с вызовом. — Хорошо. Работаем.
Она резко повернулась к Хемулю:
— Хемуль! Вы — эксперт по нормативам. Я высылаю вам названия всех возможных СанПиНов, СНиПов и ГОСТов, касающихся водных ресурсов и ведения горных работ. Ваша задача — составить предварительную таблицу возможных нарушений со стороны «Бороды&Кирки» на основе любых доступных данных. Пока что — теоретическую.
Хемуль выпрямился, его глаза загорелись знакомым светом систематизатора.
— Будет сделано. Требуется доступ к базе Водного кодекса и закону «О недрах».
— Устроим, — бросила Даша, уже набирая что-то на телефоне (спутниковый, для связи с городом).
— Муми-тролль, — она посмотрела на него. — Ты вылетаешь к Серебрянке. Немедленно. Собери факты: фото, пробы воды, свидетельства. Успокой русалок, но не давай пустых обещаний. Говори правду: мы разбираемся. Я остаюсь здесь, буду координировать, связываться с городом и пытаться докопаться до сути этой фирмы.
— А дракон? — спросил Муми-тролль.
— С драконом работать будем на расстоянии, пока не поймём обстановку. Ему нужен не рыцарь на коне, а адвокат. И инженер. — Она прикусила губу, думая. — Нам нужны узкие специалисты. Те, кто понимает в чертежах, сметах и буровых. Помнишь Екатерину и Сергея Сергеевича из «БеттаСтрой»? Тех, что помогали с расчётом моста для гномов?
Муми-тролль кивнул. Это были те самые инженеры, которые когда-то, услышав историю, не засмеялись, а заинтересовались «нестандартными нагрузками на опоры».
— Напиши им, — сказала Даша. — От нас обоих. Официальный запрос о консультации. Приложи фото письма Агафоника. Я думаю, они не откажут. Им, как настоящим инженерам, ненавистна халтура и варварство.

Муми-тролль уже кивал, доставая чистый лист. Его мир, только что такой уютный и предсказуемый, раскололся на два направления боли. Но в его груди, рядом с тревогой, вспыхнуло знакомое, твёрдое чувство — чувство ответственности. Он не был просто жителем Долины. Он был Консультантом. У него была команда. И враг, наконец, проявил своё лицо — равнодушное, жадное, прикрытое печатями.

— Я лечу, — сказал он твёрдо, беря сумку для полевой работы (там уже лежали пузырьки для проб, лупа, блокнот). Он на ходу поправил галстук-бабочку. Это был не просто аксессуар. Это был символ. Символ того, что они играют по правилам, которые теперь должны были использовать против тех, кто эти правила извратил.
— Будь осторожен, — сказала Даша, и в её голосе прозвучала тёплая, человеческая нота, заглушая на миг холодную решимость.
— С мармеладом, — улыбнулся Муми-тролль, сунув в карман жилета кубик лимонного солнца.

Он вышел из Кабинета. Альбатрос, немного придя в себя, смотрел на него мудрым, понимающим взглядом. Русалка тихо всхлипывала у ног Даши. В воздухе пахло не мятой и воском, а тревогой, сажей и горькой водой.

Кабинет помощи только что получил два дела, которые могли изменить всё. Не только для Долины, но и для самого понимания того, могут ли миры — древний, природный, магический — ужиться с миром прогресса, жадности и бумаг.

Игра началась.

От автора

Это история для всех, кто верит, что сказка и бюрократия могут найти общий язык. За чашкой чая. И с лимонным мармеладом. Давайте поговорим?