Дело № или из записок Хемуля

Дело Мост через Глубокий Вздох

В дупле «Кабинета помощи» пахло старой бумагой, свежей хвоей и тихим отчаянием. Отчаяние исходило от трёх маленьких, бородатых фигурок в запылённых фартуках, которые сидели на грибных табуретах, уставившись в пол. Перед Муми-троллем лежал свиток, испещрённый такими сложными чертежами и формулами, что у него слезились глаза. Даша, склонившись над свитком рядом, хмурила бровки, водя пальцем по непонятным значкам.

— Объясните ещё раз, но… проще, — попросил Муми-тролль, чувствуя себя полным профаном.

Старший гном, Борис Каменотесович, вздохнул так, что его борода заколыхалась.
— Туннель. Наш лучший туннель к жиле самоцветов «Слёзы Луны». Шли века. Дошли до огромной подземной пустоты. Провал. Бездна. Ширина — тридцать пять гномьих саженей. Высота — не измерили. Бросили факел — света не видно. Перекинуть что-то надо. А не можем.
— Почему? — спросила Даша, всегда практичная.
— Потому что мы — горняки! — воскликнул второй гном, инженер. — Мы знаем, как держать свод от обвала, как вести штрек по пласту, как искать руду! А мосты… Мосты — это воздух. Это расчёты на то, чего нет. На пустоту! Наши балки ломаются, наши арки трескаются. Мы использовали весь запас крепчайшего дуба и гранита. Всё летит вниз.

Он развернул перед ними чертёж. Это была схема в разрезе. С одной стороны — аккуратный круглый туннель с пометкой «Вход с поверхности, h=1.2 м». С другой стороны — условное изображение шахты с надписью «Копь „Глубокий Вздох“». А между ними — зияющая пустота, подписанная грозным словом «НЕПРОХОД». И для масштаба, в углу, гном-картограф, следуя древней традиции, изобразил фигурку гнома в каске, с киркой, а под ней подпись: «Мера. Рост 1.1 м».

— Динамитом нельзя? — предположил Муми-тролль.
— Священный геологический разлом! — ужаснулся Борис Каменотесович. — Там могут быть кристаллы-гиганты! Мы не варвары!
— Спуститься на дно и построить снизу?
— Там нет дна! Вернее, его никто не видел. И времени нет. Если мы не наладим путь за месяц, жила остынет и кристаллизуется навеки.

Муми-тролль посмотрел на Дашу. В её глазах он увидел то же, что чувствовал сам: полную беспомощность. Они могли помирить фей, составить жалобу на мелиораторов, даже поговорить с драконом. Но рассчитать сопротивление материалов? Спроецировать напряжения в балке? Это была магия куда более высокого порядка.

— Нам нужны специалисты, — твёрдо сказала Даша. — Не волшебные, а… технические. Те, кто думает цифрами и формулами. Кто строит мосты в мире людей. Где они берут расчёты?
— В конторах, — мрачно сказал третий гном, бухгалтер. — Дорого. И люди… они не поймут. Спросят лишнего.

И тут Даша вспомнила. Год назад, во время истории с бобровыми плотинами, которые грозили затопить луга, она через сложную цепочку знакомств выходила на какую-то инженерную контору в Городе, чтобы получить справку о паводковых нормах. Там ей вежливо и сухо помогли. У неё даже сохранилась потрёпанная визитка. Она полезла в ящик стола, перебрала папки и извлекла бледно-голубой прямоугольник картона.

«ГК „БеттаСтрой“. Отдел сметного нормирования и проектирования. Екатерина Михайловна, инженер-сметчик. Сергей Сергеевич, спец. по снабжению и нестандартным решениям».

— Вот, — показала она визитку Муми-троллю. — Они помогают со сложными расчётами. Люди. Но, может быть…
— Надо попробовать, — решил Муми-тролль. Он уже чувствовал вкус отчаянной авантюры. — Мы составим официальный запрос. Как настоящие… клиенты.

Работа закипела. Даша, как единственная, кто имел представление о деловом обороте людей, взялась за письмо. Муми-тролль и гномы корпели над тем, чтобы перевести свои нужды на понятный язык.
«Уважаемые Екатерина Михайловна и Сергей Сергеевич!
К вам обращается консультационное бюро «Долина» (юридический статус: общественная организация) по поручению частного горнодобывающего товарищества «Глубокий Вздох». Возникла нестандартная инженерная задача…»

Они описывали всё: узкий туннель (вход 1.2 м), широкий провал (35 «условных единиц», они умолчали, что это сажени), необходимость пешеходного моста с расчётной нагрузкой в «3 условные тонны» (вес гружёной рудной тележки). Упоминали стеснённые условия, невозможность использования тяжёлой техники, чувствительность породы к вибрациям. Гномы предоставили свои чертежи, в том числе и тот самый, с фигуркой для масштаба. «Пусть думают, что это стилизованный человечек», — сказала Даша.

Письмо и чертежи отправили с максимально быстрой и незаметной почтовой бабочкой в Город.

В офисе «БеттаСтрой» царила обычная рабочая атмосфера: гул компьютеров, шелест бумаг, звонки. Екатерина Васильевна разбирала папку с очередной сметой, когда секретарь положила на её стол необычный конверт. Тяжёлый, из плотной, чуть шершавой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском в виде… дерева?

— Курьерская доставка из глубинки, — пожала плечами секретарь. — Говорят, срочно.

Екатерина вскрыла конверт. Письмо было составлено грамотно, но с какой-то старомодной учтивостью. Она пробежала глазами по тексту, затем развернула приложенные чертежи. Её брови поползли вверх.
— Сергей Сергеевич, подойдите, пожалуйста. Полюбуйтесь.

Сергей Сергеевич, оторвавшись от монитора с прайс-листами металлопроката, подошёл.
— Что там? Очередной сарай на дачу?
— Хуже. Мост. Подземный мост. Через карстовую полость. Ширина пролёта… если принять их «условную единицу» за метр, то 35 метров. Глубина неизвестна. Точки опоры — скальный известняк. Нагрузка — 3 тонны. И особые условия: монтаж вручную, без вибраций, в пространстве с входным отверстием 1.2 на 1.2 метра.
— Бред какой-то, — фыркнул Сергей Сергеевич, но уже взял чертёж. — Это что за фигурка в углу? Пиктограмма?
— «Мера. Рост 1.1 м», — прочитала Екатерина. — Видимо, их способ указать масштаб. Оригинально.
— Дилетанты, — заключил Сергей Сергеевич, но его глаза уже загорелись азартом. Сложная, странная задача была его слабостью. — Ладно. Пусть дилетанты, но запрос составлен внятно. Данные прислали. Надо считать.

Они погрузились в работу. Перевели «условные единицы» в метры и килограммы. Проанализировали геоданные (гномы прислали удивительно подробный отчёт о составе породы). Екатерина строила расчётные модели, Сергей Сергеевич подбирал материалы: нужны были лёгкие, но сверхпрочные сплавы, композитные балки, которые можно было бы пронести через узкий лаз и собрать на месте как конструктор.
— Стальной каркас с настилом из сверхлёгкого армированного полимера, — говорил Сергей Сергеевич, рисуя схему на планшете. — Сборка на высокопрочных болтах. Без сварки.
— Прогиб будет в пределах нормы? — спрашивала Екатерина, запуская симуляцию нагрузки.
— Будет. Если их монтажники не криворукие. Хотя, судя по всему, у них там одни гномы-шахтёры работают, — пошутил Сергей Сергеевич.

Они не знали, насколько были близки к истине.

Через неделю из Города в Долину полетел толстый конверт. В нём был подробнейший расчётный отчёт, спецификации материалов с указанием конкретных марок и поставщиков (Сергей Сергеевич вычеркнул всех «быстрых» и сомнительных, оставив только проверенные заводы), пошаговая инструкция по сборке и даже эскиз монтажного приспособления — простой лебёдки, которую можно собрать из стальных труб.
В сопроводительном письме Екатерина Михайловна, движимая профессиональным педантизмом, всё же спросила: «Уточните, для транспортировки какого именно груза предполагается нагрузка в 3 тонны? Плотность материала, исходя из габаритов тележки, указанных вами, представляется аномально высокой.»

Ответ из Долины пришёл быстро и лаконично: «Груз — горная порода особой плотности. Детали — коммерческая тайна товарищества. Благодарим за расчёт. Оплата следует.» И через несколько дней на расчётный счёт условной «общественной организации «Долина»», который с грехом пополам открыла Даша для таких случаев, поступил перевод. Сумма была более чем щедрой.

Ещё через месяц в дупло к Муми-троллю пришла маленькая, тяжеленная посылка. В ней, на бархатной подушечке, лежал необработанный, но ослепительно сверкающий даже в полумраке кристалл аметиста размером с кулак. К нему была приколота записка от Бориса Каменотесовича: «Мост стоит. Руда идёт. „Глубокий Вздох“ дышит. Ваша доля. И доля тех, кто считает. Не продавайте — это сердце горы, оно приносит удачу.»

Муми-тролль положил кристалл на полку. Он мерцал таинственным фиолетовым светом.
— Знаешь, Даша, — задумчиво сказал он. — У нас теперь есть друзья в Городе. Которые умеют считать то, что мы не можем даже представить.
— Не друзья, — поправила Даша, но в голосе её звучало удовлетворение. — Контрагенты. Надёжные контрагенты. И это, пожалуй, даже лучше.

Она аккуратно подшила копии переписки и расчётов в новую папку с надписью «Дело № Г-1. Мост. Гномы. БеттаСтрой». И поставила её на полку. Это было их первое дело, потребовавшее выхода за пределы Долины. Опыт оказался удачным. Они ещё не знали, что очень скоро им снова понадобятся Екатерина Михайловна и Сергей Сергеевич. И проблема на этот раз будет не под землёй, а на ней, и связана она будет не с кристаллами, а с чешуёй, яростью и совершенно невыносимым грохотом под горой по имени Сопля. Но это уже совсем другая история.

Дело о шумной соседке и бессонном философе

В Долине стояла та особенная, янтарная пора, когда лето уже начинает слегка подрумяниваться по краям, но ещё никуда не собирается уходить. Муми-тролль наслаждался относительным затишьем. После весеннего наводнения и истории с заблудившимся лесным духом, который принял его домик за свой курган, наступило несколько недель покоя. Он даже начал подумывать о том, чтобы привести в порядок архив — груду записок, свитков и засушенных листьев с жалобами, сваленных в углу дупла.

Покой нарушил Филин Филофеуш. Он прилетел в сумерках, бесшумно, как тень, и уселся на сук прямо напротив входа в дупло. Его огромные, круглые глаза, обычно полные сонной мудрости, сейчас пылали нездоровым оранжевым возмущением.

— Не могу больше, — просипел он, не здороваясь. — Это варварство. Это игнорирование основ мироздания! Она должна быть остановлена.

— Кто? — спросил Муми-тролль, откладывая в сторону чашку с чаем из иван-чая.
— Матрёна! Сорока! Эта… маньячка блеска! — Филин взъерошил перья. — Вы знаете, что такое для нас, ночных философов, дневной сон? Это не роскошь. Это необходимость для осмысления увиденного за ночь! Для приведения мыслей в порядок! А что она делает?

Оказалось, что сорока Матрёна, известная в Долине своей страстью к коллекционированию всего, что хоть как-нибудь поблёскивает, избрала новое место для своей сокровищницы. Прямо под дуплом Филофеуша, в развилке старого ясеня. И с рассвета до заката (то есть как раз в часы филиньего сна) она занималась «каталогизацией»: перетаскивала обрезки фольги, битые стёклышки, потерянные пуговицы, медные монетки и прочий хлам, громко комментируя каждую находку.

— «Ой, какой фантик! Совсем как изумруд!» — передразнивал филин тонкий, стрекочущий голос. — «А этот гвоздик! Прямо серебряный! Тррррах-трррах-тррах (это она его по ветке катает)! Класс!» И так ВСЕ ДЕНЬ! Я уже забыл, какая у меня собственная мысль! В голове только её стрекот!

Муми-тролль пообещал разобраться. Наутро, взяв с собой на подмогу Дашу, которая как раз гостила в Долине на каникулах, он отправился к ясеню.

Картина была впечатляющей. Под деревом сияло, поблёскивало и откровенно слепило. Горки сокровищ были рассортированы… по какому-то только Матрёне ведомому принципу. Тут — всё синее (сколоченный синий шарик, кусок синего пластика, синяя бусинка). Там — всё круглое. Отдельно — всё, что звенит. Сама сорока, с блестящей шпилькой в перьях на голове, с упоением нанизывала на проволоку какие-то золотые крышечки от бутылок.

— Матрёна, здравствуй, — начал Муми-тролль.
— Тссс! — стрекнула она, не оборачиваясь. — Не отвлекай! Я тут композицию создаю! «Ода утренней росе»! Видишь, как крышечка на солнце играет? Прямо как капля!
— Матрёна, — настойчивее сказал Муми-тролль. — Филофеуш жалуется. Ты мешаешь ему спать.
Сорока наконец обернулась. Её чёрные глазки-бусинки выразили полное недоумение.
— Спать? Днём? Да кто же днём спит? Это же противоестественно! Днём нужно собирать, любоваться, творить! — Она махнула крылом на свои богатства. — Это же красота!
— Красота красотой, — вступила Даша, оглядывая «коллекцию» практичным взглядом городской жительницы, — но есть правила. В Лесном кодексе Долины, раздел 3, пункт 7: «Каждый обитатель имеет право на покой в своём жилище в положенные для его вида часы». Филины спят днём. Значит, днём под его дуплом должна быть тишина.
— Какие ещё кодексы? — надулась Матрёна. — Моё искусство выше всяких кодексов! И вообще, это моё дерево! Я здесь первая всё это нашла!

Переговоры зашли в тупик. Матрёна стояла на своём: её творческий процесс не мог быть ограничен. Угроза же «пожаловаться Совету Старейшин» её только раззадорила: «Пусть приходят! Полюбуются на мои сокровища!»

Вечером, за чаем, Муми-тролль и Даша ломали голову.
— Запретить нельзя, — вздыхал Муми-тролль. — Она права в своём роде. Это её страсть, её жизнь.
— И выгнать нельзя, — добавила Даша, чертя что-то в блокноте. — Это вызовет бунт и, возможно, вендетту. Сороки злопамятны. Но и терпеть филин не может. У него уже, кажется, началась мигрень от недосыпа. Он говорил что-то про «звуковые когти, впивающиеся в мозжечок».

Решение пришло неожиданно, благодаря Сниффу, который вечно рыскал в поисках своего «великого». Он как раз пробегал мимо, таща за собой полуразвалившуюся, но некогда крашенную в ярко-синий цвет лодку-плоскодонку, которую нашёл на болоте.
— Смотри, какая штука! — кричал он. — Совсем не тонет! И цвет какой сочный! Можно в ней дом сделать!

Даша посмотрела на лодку, потом на задумчивого Муми-тролля, потом — в сторону ясеня. В её глазах мелькнула искра.
— А что, если… не запрещать, а легализовать? Но на новых условиях.

На следующий день они снова пришли к Матрёне, но не с упрёками, а с предложением.
— Мы понимаем ценность твоей коллекции, — торжественно начал Муми-тролль. — Такому собранию нужен достойный храм. Не просто развилка дерева, а… Салон.
— Салон? — насторожилась сорока.
— «Салон блестящих находок и светоносного искусства Матрёны», — с важностью произнесла Даша. — Мы предлагаем тебе официальный статус. И новое, специально оборудованное помещение. — Она указала на вытащенную Сниффом на поляну синюю лодку. — Вот он. Фундамент будущего музея.

Идея была проста и гениальна. Лодку установили на живописном пригорке, в достаточном отдалении от филинова дупла, но на солнечном, открытом месте. Муми-тролль и Снифф обустроили её: приделали полочки из коры, соорудили маленький навес от дождя, постелили внутри мягкий мох. Даша нарисовала и повесила на видном месте «Устав Салона», где среди прочего был пункт: «В целях сохранения тонкой атмосферы созерцания, в Салоне предписывается тишина и негромкое, вполголоса, обсуждение экспонатов».

Матрёна, сначала скептичная, была покорена словами «официальный статус» и «музей». Ей понравилось, что к её хобби отнеслись с таким уважением. Она с энтузиазмом принялась переносить свои сокровища в новую обитель. Процесс занял три дня, в течение которых Филин Филофеуш наконец-то выспался и даже заглянул в дупло, чтобы пробормотать благодарность, вручив Муми-троллю в качестве гонорара особенно мудрую, на его взгляд, шишку.

А на открытие «Салона» собралась вся Долина. Матрёна, распушив перья, с гордостью проводила экскурсии, уже стараясь говорить пониже и внятнее, как полагается настоящей хозяйке музея. Фрекен Снорк даже нарисовала афишу. Шум прекратился. Искусство нашло свой дом, а покой — своё законное время.

Хемуль, узнав о деле, немедленно завёл папку «Дело № Ш-1: Шумовая атака. Потерпевший: Филофеуш (Strix aluco). Виновник: Матрёна (Pica pica). Решение: релокация источника шума с присвоением статуса культурного объекта. Прецедент: эстетические потребности подчинены санитарным нормам через институализацию».

Муми-тролль же просто был рад, что всё обошлось без ссор. Он положил филинову шишку на полку, как первый материальный доказательство того, что помогать — это не только улаживать ссоры, но и иногда помогать найти правильное… сияющее место.

Дело о запоздавшем рассвете

Тревогу забил старый барсук Игнатий Потапыч, часовщик Долины. Его дом, точная копия швейцарского шале с настоящим кукушкой-механизмом, был хронометрическим центром всей округи. По его часам сверяли время пчёлы, вылетая за нектаром, роса знала, когда испаряться, а старый дуб на холме — когда отбрасывать самую длинную тень. Поэтому, когда Игнатий Потапыч ворвался в дупло к Муми-троллю, его обычная невозмутимость была сметена волнением.

— Сбой! — воскликнул он, размахивая карманными часами на цепочке. — Систематический сбой! Три дня подряд! Рассвет над Лягушачьим болотом запаздывает ровно на десять минут и сорок семь секунд!
— Может, часы… — осторожно начал Муми-тролль.
— Мои часы?! — барсук возмущённо топнул лапой. — Они сверены по звёздам, по песочным часам из вулканического стекла и по ритму биения сердца самой Долины! Нет, молодой друг, это не часы. Это само Время над болотом… заиграло в какую-то свою игру!

Жалобы посыпались со всех сторон. Пчелиная матка жужжала, что сбор нектара с утренних цветов сбился, и мёд может получиться «несвоевременным». Роса жаловалась, что её не успевают увидеть, и она испаряется зря. Даже тихий ручеёк, что вытекал из болота, murmured, что его утренний всплеск скорости теперь никто не замечает. В Долине воцарилась лёгкая, но всепроникающая паника. Нарушение режима — штука опасная.

Муми-тролль и Даша, вооружившись блокнотом, компасом и секундомером, подаренным барсуком, отправились на Лягушачье болото встречать рассвет. Болото было особенным местом: не грязным и топким, а скорее, влажным, зелёным, наполненным тихим кваканьем, стрекотом цикад и туманами, которые стелились по воде, как вата.

Здесь, на заранее выбранном холмике, они устроились в предрассветной мгле. Было холодно и очень тихо.
— По расчётам барсука, солнце должно показать верхний край над той сосной… сейчас, — прошептала Даша.
Они смотрели. Небо на востоке светлело, из чёрного становясь индиго, потом лиловым. Но привычной золотой полоски на горизонте не было. Прошло пять минут. Десять. На небе уже вовсю играли оттенки розового и персикового, но солнца всё не было. И вдруг, ровно через десять минут и сорок семь секунд после расчётного времени, над болотом случилось чудо.

Это был не просто восход. Это был спектакль. Солнце, наконец выкатившись из-за горизонта, не было ослепительным шаром. Оно казалось растянутым, размытым, окружённым ореолом из сияющих перламутровых лучей. Свет струился над туманом, создавая иллюзию, что время и вправду замедлилось, чтобы все могли насладиться этой неземной красотой. Было тихо, величественно и… неестественно.

— Фата-моргана? — предположила Даша, щурясь. — Мираж?
— Слишком стабильно для миража, — ответил Муми-тролль. — И слишком… местно. Смотри, над лесом уже обычный день, а здесь…

Они провели на болоте весь день, опрашивая местных. Лягушки только плескались и говорили, что «утра стали красивее». Стрекозы жаловались, что из-за долгой игры света им сложнее ловить мошек — те маскируются. А кикимора болотная, существо вредное, но наблюдательное, пробормотала, вылезая из коряги: «Это он балдуется. Молодой ещё. Не научился».

— Кто «он»? — спросил Муми-тролль.
— Да дух, — буркнула кикимора. — Болотный. Неделю как проснулся. Совсем зелёный. Ну и возится с туманами, с отсветами. Репетирует, видать.

Идея была безумной, но в Долине — приемлемой. Оказалось, у болот, как и у ручьёв или старых деревьев, могут быть свои духи-хранители. Обычно они древние и мудрые. Но этот, видимо, был «первогодком».

На следующее утро они пришли раньше, захватив с собой Снусмумрика. Его нюх на всё необычное был легендарен. Едва первые проблески зари окрасили туман, Снусмумрик потянул носом и указал вглубь болота, к старой, полузатопленной ольхе.
— Там, — сказал он. — Пахнет… мокрой радугой и сосновой смолой. И немножко страхом.

Осторожно пробираясь по кочкам, они увидели Его. Это было едва оформившееся существо, похожее на сгусток тумана, переливающегося всеми оттенками утреннего неба. У него были большие, растерянные глаза цвета болотной воды. Оно сосредоточенно шевелило чем-то вроде рук, и от этих движений туман над водой сгущался, уплотнялся, превращаясь в гигантскую линзу, которая и преломляла свет, задерживая и украшая рассвет.

— Здравствуй, — тихо сказал Муми-тролль, чтобы не спугнуть.
Дух вздрогнул, и туманная линза на мгновение распалась. Солнце брызнуло обычным, резким светом.
— Кто вы? — прошептал дух голосом, похожим на шелест камыша. — Я… я ничего плохого не делаю. Я просто учусь.
— Мы знаем, — улыбнулась Даша. — И у тебя прекрасно получается. Рассветы стали волшебными. Но видишь ли, вся Долина живёт по расписанию. Твои уроки немного сбивают ритм.

Они уселись на коряги, и Даша, используя тростинку и капли росы на паутинке, стала объяснять духу, которого он представился как Иней, основы оптики: как свет преломляется, как линза может его задержать и усилить. Муми-тролль же говорил о балансе, о том, что красота — это прекрасно, но она не должна мешать другим жить.

Иней слушал, широко раскрыв глаза. Он и не думал, что причиняет неудобства. Он просто был в восторге от открывшихся возможностей.
— Но что же мне делать? — спросил он грустно. — Перестать? Это так скучно…
— А кто сказал, что нужно перестать? — сказал Муми-тролль. — Просто давай договоримся. Ты можешь устраивать такие представления… но по особым дням. В праздники. Чтобы все знали и специально приходили смотреть. А в обычные дни — помогай туману просто быть лёгким и серебристым, как положено.

Идея понравилась. Они вместе с Инеем наметили первый «фестиваль утреннего сияния» на день осеннего равноденствия. А чтобы барсук не волновался, объяснили ему природу явления. Старый часовщик, выслушав научное объяснение Даши (пусть и адаптированное под духа), успокоился, поправил очки и сказал: «А, оптическая аномалия. Ну, с кем не бывает. Главное — периодичность установлена».

На следующее утро рассвет над болотом пришёл вовремя. Ясный, золотой, обычный. Но Муми-тролль, глядя на него, знал, что теперь в Долине есть место для запланированного чуда. И это было даже лучше, чем случайное.

Хемуль, получив отчёт, долго чесал затылок, подбирая формулировку. В конце концов, в новой папке «Дело № Р-1: Хронометрический сбой» он написал: «Причина: деятельность низшего болотного духа (Иней) по неосознанному управлению конденсатом (туман) с целью эстетического преломления солнечного излучения. Решение: регламентация деятельности через установление «творческих дней». Сбой устранён, потенциал — канализирован.»

А на полке в дупле, рядом с филиновой шишкой, появился небольшой, вечно прохладный камень с болота, внутри которого навсегда застыло перламутровое сияние — подарок от Инея в благодарность за понимание.

Дело о заблудившейся тоске и ручье, который забыл дорогу

Беда пришла не с криком, а с тихим, настойчивым плачем. Вернее, с его последствиями. Муми-мама, вернувшись с утренней прогулки, озабоченно сообщила Муми-троллю, что ручеёк у восточной опушки Долины — тот самый, что всегда весело журчал, впадая в реку Серебрянку, — ведёт себя странно. Он не обмелел, нет. Он просто… остановился. Перестал течь вперёд. Его воды, чистейшие и ледяные, теперь медленно вращались на одном месте, образуя маленькое, идеально круглое и невероятно грустное на вид озерцо. А вокруг этого озера за считанные дни буйно разрослась ива, и каждое утро её ветви были густо покрыты тяжёлыми, словно ртутные, каплями, очень похожими на слёзы.

Само озерцо было красивым, но красота его была болезненной. В его глубине, если приглядеться, мерцали странные, блёклые огоньки, похожие на воспоминания. Рыба из реки к нему не подплывала, птицы не пили из него, даже комары облетали стороной. Место пропиталось тихой, всепроникающей тоской.

Первой официальной жалобой стало заявление от местной кикиморы болотной (не той, что с Лягушачьего болота, а её дальняя родственница с опушки). В слегка мокром от возмущения свитке она указывала, что «гидрологический диссонанс нарушает акустический баланс местности, традиционные причитания звучат фальшиво на фоне этой тихой депрессии, что подрывает профессиональную репутацию».

Муми-тролль и Даша отправились на место. Картина и впрямь была печальной. Ручеёк, всегда такой прямой и целеустремлённый, теперь лениво вихрился, словно не решаясь двинуться дальше. Воздух вокруг был прохладным и густым, пахло влажной землёй и чем-то ещё — забытой печалью, старой тоской.
— Это не природная аномалия, — констатировала Даша, пощупав воду. — Вода чистая, дно не заилилось. Это будто… его воля к движению исчезла.
— Или её кто-то забрал, — добавил Муми-тролль, глядя на плакучую иву.

Они решили действовать методом исключения. Сначала опросили ближайших обитателей. Ужи и ящерицы разводили лапами — они просто перестали ходить на водопой в это место, потому что «там пахнет грустью». Старый крот, чьи ходы проходили неподалёку, сообщил, что почва в том месте стала «тяжёлой на сердце». Никто не видел ничего конкретного.

Тогда на помощь позвали Снусмумрика. Его талант находить не просто предметы, а потерянные чувства и настроения, мог быть ключевым. Снусмумрик долго ходил вокруг озера, нюхал воздух, прикасался к траве, прислушивался к тихому гулу под землёй.
— Тоска, — наконец сказал он уверенно. — Чужая. Очень сильная. И… спящая. Она вросла в корни ивы и в самое русло ручья. Но источник не здесь. Он… там. — И он указал в сторону человеческих полей, что виднелись за дальним лесом.

Это усложняло дело. Выход за пределы Долины всегда был сопряжён с рисками. Но оставлять ручей в таком состоянии было нельзя — тоска могла расползаться, отравляя и землю, и её обитателей.

Ночью Муми-тролль, Даша и Снусмумрик предприняли вылазку к полям. Под покровом темноты, крадучись по межам, они вышли к старой ферме. Хозяйство было небольшим, ухоженным, но от него, как и от озера, веяло сдержанным унынием. Возле сарая, в луче фонаря, они увидели маленькую, сгорбленную фигурку. Это был домовой. Но не упитанный и довольный, какими их часто описывают, а тощий, с потухшими глазами, в потрёпанном кафтанишке. Он сидел на чурбаке и безучастно смотрел в темноту, время от времени вздыхая так, что в сарае звенели стёкла.

— Вот он, источник, — прошептал Снусмумрик. — Его тоска течёт под землёй, как подземная река, прямо к нашему ручью.

Выяснилось всё осторожными расспросами (домовой, к счастью, не был агрессивным, лишь бесконечно уставшим). Звали его Кузьмич. И служил он на этой ферме трём поколениям семьи. Всё у него было прекрасно: он тайком чинил инструменты, наводил порядок в сенях, отпугивал мышей добрым словом. Хозяева уважали его, оставляя на печке блюдечко с молоком и краюху хлеба. Но молодой хозяин, правнук тех, кого помнил Кузьмич, был человеком современным. Он провёл в дом электричество, купил шумную технику, а главное — выбросил старую, потрёпанную сбрую для лошади, которую уже лет двадцать как не было на ферме. А в старую сбрую Кузьмич, по давней привычке, каждую ночь аккуратнейшим образом заплетал гриву воображаемой лошади. Это был его ритуал, его способ поддерживать связь с домом, его терапия. Без этого бессмысленного, но святого действия мир потерял для него всякий смысл. Тоска съедала его изнутри и, будучи существом, связанным с домом и землёй, просачивалась в почву, находя выход в самом чувствительном месте — в подземных ключах, питавших тот самый ручей.

— Не могу без порядка, — хрипел Кузьмич. — Всё грохочет, светится, а порядка нет. И сбруи нет. Зачем я тут?

Решение было не в том, чтобы вернуть сбрую (она давно сгорела в костре), и не в том, чтобы уговаривать хозяина (он бы просто не понял). Решение лежало в области психологической помощи и трудоустройства. Нужно было дать Кузьмичу новый, осмысленный порядок. Но какой?

Даша, с её практическим складом ума, предложила гениальный в своей простоте ход. На следующую ночь они провели операцию «Новый порядок». Сначала Муми-тролль, пользуясь своими навыками тихого проникновения, оставил на пороге фермерского дома анонимную записку (написанную Дашей очень простыми словами, будто от соседа): «Слышал, у вас домовой грустит. Ему дело нужно. Сложите у старого дуба в конце поля кучу камней — пусть их сортирует. Разных. Без дела скучает.»

Фермер, человек хоть и современный, но выросший в деревне, к таким вещам отнёсся с суеверным уважением. На следующее утро у старого дуба, на краю его владений, аккуратно появилась первая куча булыжников, привезённых с речки.

А потом Муми-тролль и Даша пришли к Кузьмичу с предложением.
— Слушай, Кузьмич, — сказал Муми-тролль. — Ты мастер наведения порядка. А тут целое задание государственной важности. Видишь кучу? Это не просто камни. Это… фундамент будущего. Их нужно рассортировать: по размеру, по породе, по гладкости. И сложить в отдельные, идеальные пирамидки. Работа для истинного перфекциониста.

Домовой с недоверием посмотрел на кучу. Но в его глазах мелькнула искра — искра интереса. Он подошёл, потрогал один камень, потом другой.
— А… а по цвету сортировать? — неуверенно спросил он.
— Обязательно! — поддержала Даша. — И можно ещё чередовать светлые и тёмные в пирамидке. Чтобы был узор.

Этого было достаточно. Кузьмич, получив официальный «проект», немедленно приступил. Его тоска, найдя выход в конкретном, повторяющемся, упорядочивающем действии, начала рассеиваться. Подземный поток печали, питавший ручей, иссяк. Через три дня ручеёк, сначала неуверенно, а потом всё веселее, пробил образовавшуюся запруду из собственной тоски и устремился вперёд, к реке. Вода вновь зажурчала. Ива перестала «плакать», а её листья теперь просто блестели от обычной росы.

Кузьмич же нашёл своё новое призвание. Фермер, видя, что каменные пирамидки у дуба появляются с завидной регулярностью и геометрической точностью, стал подбрасывать туда не только камни, но и старые, но целые кирпичи, куски плитки. А потом и соседи подключились. Скоро у дуба вырос целый «сад камней», шедевр педантичного искусства, который стал местной достопримечательностью. Кузьмич был счастлив. У него был порядок. И он был нужен.

В отчёте Хемуля появилась лаконичная запись: «Дело № Т-1: Токсичная меланхолия. Пострадавший: ручей Восточный (водоток). Источник: домовой Кузьмич (ферма «Рассвет»), страдающий от профессиональной дезориентации. Решение: трудотерапия через сортировку и укладку инертных материалов (камни). Гидрологический режим восстановлен, социальная функция домового реабилитирована.»

А Муми-тролль принёс с того поля и положил на полку маленький, идеально гладкий, тёплый от солнца камешек — первый, который Кузьмич отсортировал как «образцово-гладкий, группа А». Он напоминал, что даже самая глубокая тоска может быть преобразована во что-то прочное и красивое, если найти ей правильное применение.

Дело о несмолкающей песне и тени, которая не могла уснуть

Эта история началась со звука. Не с жалобы, а именно со звука, который однажды вечером просочился в самое дупло Муми-тролля, несмотря на закрытую дверь и занавеску из папоротника. Это было пение. Женское, высокое, чистое, невероятно красивое. И от этого красивого, леденящего душу звука по спине Муми-тролля пробежали мурашки, а чай в чашке будто покрылся инеем. Песня была о любви, о разлуке, о далёких звёздах и ненайденных тропинках. И в каждой её ноте жила такая бездна незавершённости и тоски, что хотелось плакать, но слёзы замерзали бы на глазах.

На следующий день Долина была взбудоражена. Жители оврага Старых Клёнов, тихого и мирного места, жаловались на холод. Не просто прохладу, а пронизывающий, костный холод, который шёл от земли и оседал инеем на листьях папоротника. От него стыли корни у черники, и звери обходили овраг за версту. Но самая яростная жалоба пришла от местной кикиморы овражной (да, в Долине была целая династия кикимор). В своём послании, написанном на коре берёзы едким соком, она возмущалась: «Акустический террор! Это пение перебивает мои традиционные ночные причитания о тщете всего сущего! Я не могу сосредоточиться! Это неуважение к местному фольклорному андеграунду!»

Муми-тролль и Даша отправились в овраг Старых Клёнов днём. Место было прекрасным: высокие, древние деревья, мягкий мох, тихий ручей. Но даже при дневном свете здесь висела лёгкая морозная дымка, а воздух был заметно холоднее, чем вокруг. Они устроили засаду на ночь, укутавшись в самые тёплые пледы.

Когда стемнело, пение началось. Оно лилось из самой глубины оврага, из зарослей папоротника у старого, полуразрушенного валуна. Звук был нематериальным, он словно вибрировал в самом воздухе, минуя уши и проникая прямо в сердце. И тогда они увидели Её. Это была тень. Не просто тёмное пятно, а чёткий, красивый силуэт девушки в длинном платье, с распущенными волосами. Она сидела на камне и пела, глядя в ночное небо. От неё исходил тот самый холод. Она была призраком. Но не злым, не мстительным. Она была… незавершённой.

Муми-тролль, набравшись смелости, вышел из укрытия.
— Здравствуй, — тихо сказал он.

Пение оборвалось. Тень повернула к нему лицо, лишённое черт, но полное печали.
— Ты… меня слышишь? — голос тени был таким же чистым и леденящим, как её песня.
— Да. Вся Долина слышит. И… замерзает.
— Ох, — тень смущённо поникла. — Прости. Я не хотела никому вредить. Я просто… не могу перестать. Я должна допеть.

Из её сбивчивого, фрагментарного рассказа вырисовалась грустная история. Много-много лет назад она была девушкой, птичницей или, может, ученицей певчего скита — детали стёрлись. Она знала одну песню, самую прекрасную на свете, которую научила её петь одна редкая лесная птица, Золотистая Певица. Девушка должна была спеть её целиком в ночь летнего солнцестояния, чтобы песня обрела силу и принесла благословение земле. Но она не успела. Её жизнь оборвалась внезапно, на последнем куплете. И теперь её душа, привязанная незавершённым делом, не могла обрести покой. Каждую ночь она пыталась допеть песню, но не могла — последние, самые важные ноты были утеряны вместе с её жизнью. Её незавершённость, её вечная попытка и порождала этот холод отчаяния.

— Птица… та самая, — спросила Даша. — Она ещё жива?
Тень печально покачала головой.
— Те давно ушли. Но песня… она передаётся. От матери к птенцу. Возможно, где-то ещё поют её.

Здесь в дело снова вступил Снусмумрик. Его задача была самой сложной: найти не предмет, не чувство, а… потерянный мотив. Песню, которую не слышали десятилетия. Он ушёл в леса, прислушиваясь к каждому чириканью, каждому свисту. Он искал «запах старой музыки», как он это называл.

Поиски заняли неделю. За это время кикимора овражная чуть не объявила голодовку в знак протеста против «вокального беспредела». Муми-троллю пришлось идти на переговоры и уговорить её временно перенести свои причитания на соседний холм, в обмен на обещание решить проблему раз и навсегда.

И вот, на восьмой день, Снусмумрик вернулся. Он был измождён, но глаза его горели.
— Нашёл, — прохрипел он. — На самой границе Долины, у Скалы Ветров. Там гнездо. Поют… правнуки той птицы. Они знают всю песню. Но они не станут петь просто так. Они ждут рассвета и особого ветра.

Это был шанс. Нужно было устроить дуэт между тенью и живой птицей. Уговорить птицу спеть недостающие ноты именно здесь, в овраге. Муми-тролль отправился на Скалу Ветров. Переговоры с птицами — дело тонкое. Они гордые, несуетные, живут в мире чистых звуков и высот. Он предложил им не подношение, а… возможность завершить шедевр. Исполнить свою родовую песню так, как она не звучала века — в полном варианте, дав покой той, кто когда-то была их ученицей. Птицы, после долгого совещания, согласились. Одну из них, молодую самку с невероятно чистым голосом, они выделили для этой миссии.

В назначенную ночь, когда луна была полной и яркой (как символический substitute for солнцестояния), в овраге собрались все: Муми-тролль, Даша, Снусмумрик, и даже кикимора, прячась за деревом из любопытства. Тень уже пела свою бесконечно повторяющуюся часть. Золотистая Певица, сидя на ветке старого клёна, ждала своего момента.

И когда тень, как всегда, замерла на той самой роковой ноте, оборвавшейся много лет назад, живая птица подхватила. Она вплела в ночь недостающие звуки — целую каденцию, финальный, торжествующий, пронзительно-радостный пассаж. Голос тени сначала дрогнул от неожиданности, потом слился с птичьим, подхватив мелодию. И в этот момент произошло чудо. Холод, витавший в воздухе, растаял. Тень, держа последнюю, высокую ноту, начала светлеть изнутри. Её силуэт наполнился мягким, золотистым светом. Она обернулась, и Муми-троллю показалось, что он видит на мгновение улыбку на её лице. Затем свет стал ярче, тень растворилась в нём, и с последним отзвуком песни исчезла. В воздухе осталось лишь тёплое, летнее дуновение и чувство глубокого, окончательного покоя.

Песня была допета. Дело завершено. Тень обрела покой.

На следующее утро овраг Старых Клёнов был таким же тёплым и уютным, как и все остальные уголки Долины. Кикимора, вернувшись на своё место, с удовлетворением отметила, что акустический баланс восстановлен, и её причитания снова звучат «как надо».

Хемуль, архивируя дело, долго думал над формулировкой. В итоге в папке «Дело № П-1: Постмортальная акустика» появилась запись: «Явление: фантомный вокал низкой температуры. Источник: неупокоенная душа (тень) с незавершённым творческим актом (песня). Решение: организация финального исполнения произведения в коллаборации с прямым наследником оригинального исполнителя (птица, вид: Золотистая Певица). Явление ликвидировано через эстетическое и экзистенциальное завершение.»

А на полке Муми-тролля, рядом с шишкой, камнем и блестящим камешком, появился маленький, невесомый, как пух, серебристый пёрышко. Его оставила на прощанье та самая птица. Оно не издавало звуков, но если приложить его к уху в очень тихую ночь, можно было услышать далёкое, чистое эхо завершённой прекрасной мелодии — напоминание о том, что иногда помощь — это не исправление ошибки, а дарение возможности поставить последнюю, самую важную точку.