Дело о диффамации

Это было просто счастливой случайностью: царевич Зверовид, следуя по служебным делам коридорами судебной главы Горыныч-холла, наткнулся на унтер-стрельца Свинорыла. Каковой тоже следовал по служебным делам. Свинорыл нёс переноску, в которой бился, орал и хватался когтями за решётку старый зверовидов знакомец, товарищ по приключениям, журналист К. Баюн.

— Царевич! — возопил несчастный арестант и добавил что-то очень свободное насчёт матери его царицы из Шемаханской династии. — Помоги, попомни дружбу прежних дней, не дай пропасть по обвинению лживому, доносу подмётному.

Зверовид не слишком обиделся насчёт маменьки, она и сама могла при необходимости выдать тройной морской загиб, и даже не поняла бы, где совершила промах. С арестантами прямой разговор протоколом не дозволялся, так он прямо у Свинорыла и спросил: мол, куда и за что влекут отныне несвободную прессу.

Тот вытянулся по струнке, поскольку знал, с кем дело имеет, встряхнул переноску, чтобы призвать арестанта к спокойствию и молчанию, и отрапортовал:

— Арестован как мерзкий и подлый клеветник, наводивший позор и поношение на видных деятелей культуры и искусства, по коллективному иску оных деятелей. Есть один журнальчик…

Журнальчик этот Зверовид хорошо знал, выпускала его царевна Змееслава, младшая зверовидова сестра, и репутация у журнальчика была та ещё. Редакторшу, ясное дело, не тронут — кто б посмел! — но журналист редакции Кот Баюн ходил по тонкой ниточке и вот… доходился.

— В зверинец его велено поместить до суда, а там — что приговорят. Ясное дело, по закону штраф полагается в компенсацию морального урона и профессиональной репутации, но пострадавшая сторона выкатила такую оценку своей репутации, что ни шкурой, ни мясом не расплатится.

— Сколь там того мяса? — лживым голосом вмешался несчастный сиделец. — Насытятся ль им злые вороны?

Зверовид кивнул: мол, диспозицию понял, и удалился по кишке коридора в направлении кабинета своего начальника полковника Серого.

* * *

— Шеф, не моё, конечно, дело, но что там с иском против Баюна? Давно его знаю, сотрудничает, неглупый вроде кот. Во что он вляпался?

— Дело, как ты справедливо заметил, не твоё, и даже не наше: не уголовка, а гражданское. Но я знаю, конечно, кому он перья пощипал. Три столпа нашей отечественной эстрады: Алконост, Сирин и Гамаюн. Слыхал о таких?

Ещё бы не слыхал. Их и не захочешь, а услышишь.

— Стало быть, им наш Баюн дорогу перебежал?

— Им, им. О подробностях выясняй у сестры, её журнальчик. Но против царевны они не чирикали, они твоего Баюна обвиняют в клевете. Ну и причин там нагородили до седьмого неба: все сплошь на почве личной неприязни и повышении профессионального рейтинга. Уж не знаю, как это в одном коте помещается. Что, радеешь за товарища?

— Радею, — вздохнул Зверовид. — Мне эта старая шкура каким-то образом дорога. Не знаю, что он там на них накопал, не читаю я эту гламурь. Сестричку зная — не удивлён. А вдруг не клевета?

— Ладно, — вдруг согласился Серый. — Прошлое дело с медведями вы хорошо провели, поощрить надо. Займись, если душа просит, спасай товарища…

И хихикнул:

— … в качестве премии.

* * *

Первым делом Зверовид наведался к царевне. Змееслава пребывала в расстроенных нервах, металась по светёлке от одного окна к другому, грызла ногти и невнятно восклицала в адрес сатрапов, суконно-посконной цензуры и душителей свободной прессы.

— Мой человек, хоть и кот, — сказала она брату. — Разумеется, я за него впишусь. Я, конечно, сочинять про них всякие гадости не велела, я просила раскопать что-нибудь вирусное. Журналы? Да забирай хоть весь тираж. Штраф я за него заплачу. Сколько?! Это ж мне замуж в Заморье выйти придётся за такие деньжищи.

— В Заморье бы ничего, как бы не в Нефтебазье, — поддел брат. — Шестой женой в парандже. Давай для начала обрисуй в общих чертах, что за птицы эти наши звёзды эстрады.

Царевна вздохнула, плюхнулась на кровать, села по-турецки, подтянула к себе кипу журналов. Похлопала по покрывалу: садись, мол, рядом, развеивай свой сумрак сознания.

— Номер первый, Алконост, — провозгласила она, словно представляла их жюри. — Женского полу особа, специализируется на лёгкой любовной лирике, дарит публике эмоции светлые и положительные. Некоторым образом секс-дива.

— Это я вижу, — буркнул Зверовид.

С журнального фото на него смотрела кокетливая мордашка — птица имела человеческое лицо, весьма миловидное! — белокурые волосы были завиты, на них возлежал дизайнерский веночек. Бюст пташка не прикрывала, и по меркам Царевича он был весьма недурён, весь такой пастельно-карамельный. Прочая стать была птичья.

— И что наш котик про неё сочинил?

Змееслава перелистала журнал, отыскивая между образами скудный текст.

— Представь себе, подбрасывает яйца в чужие гнёзда. Себя не обременяет, у неё талант, востребованный обществом.

— Ып, — сказал на это царевич. — А это вообще в каких-то категориях оценивается, если по согласию?

— Детки-то на мамины деньги клюв разевают, в приёмной семье у них пёрышки попроще. А кто её аудитория, как не эти вот попроще, с них у неё весь навар.

— Слава, постой, это не твой жаргон. Добро бы ещё я, но ты барышня интеллигентная…

— Потому и интеллигентная, что свободно владею диалектами и арго различных субкультур. Но ладно, не стану тебя шокировать, ты вроде на моей стороне.

— Дальше давай. Вот, Гамаюн, его даже я вроде знаю. Певец торжественных и духоподъемных песнопений, на всех государственных праздниках главным номером идёт, «Боже, царя храни» как исполняет, как исполняет, весь зал встаёт.

А попробовал бы не встать!

Гамаюн, снятый в полный рост, смахивал на пингвина: был он во фраке с белой манишкой, и со значительным пузом. Должен же на что-то опираться звук.

— А этот чем грешен, прости его господи?

— А этому законных гонораров мало, он ещё левачит. Пел на именинах Ваньки-Каина и был тем обласкан и одарен.

— Отрицает? — Зверовид подобрался. Контакты с Ванькой-Каином — это серьёзно. Если государство закрывает на это глаза, это не красит государство. И их службу тоже не красит.

— А ещё он лысый, — испортила песню Змееслава. — Парик носит.

Д уж, я прямо не знаю, на что из этого Гамаюн обиделся больше. Ну не дёргать же его за волосы на суде?

— Я понял. А что Сирин, с какой ветки кормится?

— Сирин пожинает жатву блатных песнопений, эксплуатирует образ страдающего сидельца.

— Слава, эээ… ты опять перебарщиваешь с лексикой. В другую сторону.

— Вот всё тебе не так! Ладно. Сирин поёт блатной шансон. «Бродяга, судьбу проклиная», «Помирал ямщик», «Гляжу, как кот в окно» и всё тому подобное.

Очами сердца увидел Зверовид Кота Баюна, навзрыд исполняющего репертуар Сирин.

— А выглядит он как?

С журнальной образины глянул лик сущего стервятника. Этот и не стеснялся, что лысый, и вообще был страшен и в перья рядился невзрачные и как будто траченные молью.

— Богатый он, — мрачно откомментировала Змееслава. — И не сидел никогда, в консерватории учился по классу флейты. Но флейта ему немного высвистала, вот и хрипит-завывает, слезу фальшивую давит. Ничего, пипл хавает.

— Это вот ты мне сейчас статью Баюна пересказала?

— Щас… нет в этом ничего такого, чего все бы про него не знали. А вот то, что он на первых двух доносец написал, чтобы тем гастроли в Забугорье отменили — вот это была бомба! Знаешь, вся троица друг дружку люто ненавидит, где только можно друг под дружкой ветку пилит. Это надо было постараться, чтобы они моего Кота втроём заклевали! Слушай, Вадик, помог бы ты котику?

Змееслава заглянула в глаза брату так просительно, что и будь у него каменное сердце — растаял бы.

— Кто адвокат его, известно уже?

Царевна закивала.

— Только в том адвокате надежды мало. Дали государственного, а он стажёр, да еще малахольный такой. По-моему, он уже заранее дело проиграл.

— Адвоката в любом случае надо найти своего, и посильнее, потому что у этих будет всё лучшее, что можно достать за деньги. Их адвокат сожрёт нашего кота, даже клиентам не оставит. Я почему сразу про адвоката заговорил: адвокат имеет доступ к материалам дела и может подследственного навещать. Остальные, если не родственники, права такого не имеют. Так что, Слава, первое твоё дело — найти нам кого позубастее.

— Вадик, но ты же сам юрист! Я думала, ты возьмёшься.

— Я сыскарь, у меня лицензии на адвокатскую деятельность нет. Ищи давай, хоть через журналец свой подавай объявление. Кот в тебя верит.

* * *

Явившись в тот же день на службу — там уже знали, что Серый отпустил его по личным обстоятельствам и посмотрели странно! — Зверовид подкатил к Марьюшке с букетом ромашек, вогнал её в краску и страстным шёпотом попросил у неё доступа к архивным делам. Мол, дело жизни и смерти. Марьюшка, как честная сотрудница внутренних органов, код личного доступа блюла, но в своём присутствии выбрала Зверовиду архивные папки по алиментным делам, выделила отказные, отсортировала по алфавиту и даже бумаги за оттиском полковника требовать не стала. Посадила в уголке: мол, изучай, сиди тихо, будто нет тебя.

Предстояла самая нелюбимая работа: бумажная, на ней Зверовид провёл весь день до вечера, запивая архивную пыль кофе, по волшебству появлявшимся возле его правого локтя. Но самая нелюбимая работа почти всегда оказывалась и самой продуктивной, его записная книжечка пополнилась именами и адресами, по которым следовало завтра нанести визит. Закончив с буквой «А», он лениво проглядел корешки других букв и ахнул, аж кофе пролил. Ещё не зная, чем поможет делу, и вообще, сгодится ль — а Марьюшку с другой раз букетиком поди и не проймёшь, придётся на колечко расщедриться! — переписал данные в сокровенную книжечку и отправился радовать сестру.

Царевну, согласно дворцовым правилам, после ужина из светлицы не выпускали, и обычно в это время Змееслава бывала голодна как стая волков: Зверовид, зная это, припас в качестве гостинца две шаурмы.

С порога его встретил восторженный вопль:

— Вадик, я адвоката нашла! Позубастее, как ты и хотел.

Посередь светелки стояла деревянная бадья, оттуда высунулась щучья голова, плотоядно ухмыльнулась и хорошо поставленным голосом спросила:

— А чем это у вас, молодой человек, пахнет так вкусно?

Пришлось отдать свою шаурму в качестве аванса, но дело того стоило. Щука оказалась лицензированным адвокатом, завзятой читательницей змееславина журнала, а в качестве гонорара согласилась на свой портрет на обложке, на серию статей «Успешные деловые дамы», первая из каковых статей была бы про неё.

— И без глупостей! — на всякий случай предупредила она. — Вздумает ваш Баюн полоскать моё бельё — засужу так, что этот раз вам школьными каникулами покажется.

Мысль о наличии у Щуки нижнего белья и, в особенности, о необходимости его полоскать, грозила завладеть воображением Зверовида, но Щука была деловой и ценила своё время, а потому сюжет устремился дальше.

— Первое, что всегда нужно оговорить в деле о клевете — это доказательство, что клеветнические действия имели место. Клевета есть публичное распространение ложных сведений, порочащих честь и достоинство. Было бы слишком большой удачей, когда бы мы развалили дело на этой стадии. Однако наличие вот этих самых журналов в открытой продаже полностью подтверждает факт публичного распространения. Значит, нам нужно сосредоточиться на «ложности». Будет разумно убедить суд разделить это дело на три, и все три рассматривать по отдельности. Если защита упирает на то, что в статьях Баюна нет клеветы, то хотя бы одно выигранное дело сократит вменяемый ему ущерб на треть. Однако в случае проигрыша судебные издержки придётся платить в тройном размере, это я вас заранее предупреждаю.

Зверовид выложил перед Щукой свой блокнот с сегодняшним уловом. Та, ознакомившись, одобрительно кивнула:

— Молодец, есть с чего начать. Завтра подадим прошение о разделении дел, и ещё нам следует встретиться с подследственным, чтобы прояснить один крайне важный вопрос: откуда у него эти сведения.

* * *

Завтрак в кругу семьи принёс Зверовиду ещё одну головную боль. Царица Лали уведомила государя и обоих потомков, что вечером они идут на концерт. Из Заморья пролётом прибыл гастролирующий эстрадный певец Эврибёрд, носитель мировых культурных тенденций. Нет, она не хочет слушать никаких возражений! Она уже велела приготовить царскую ложу. Это публичное мероприятие. Нет никаких дел. То есть это и есть дело, это дипломатия и культура в одном горшке, семейство будет слушать и наслаждаться, чтобы потом не пошли слухи о косности и отсталости вкусов. А вашего хриплого стервятника пусть ямщики и «ваньки» слушают. Блатной шансон не тренд.

Словом, Зверовид насилу вырвался, обещав матери быть в концертном зале к семи вечера, в парадном кафтане, причёсанным и надушенным.

Штабс-стрелец, дежуривший в СИЗО, хотел воспрепятствовать Зверовиду в посещении заключённого, но адвокат воспротивилась: должен же кто-то её внести и вынести. Бадья, к слову, оказалась тяжеленной, а клетка, где содержался кот — далеко от входа. Первые несколько минут Баюн жаловался на условия: клетка тесная, корм сухой, воду меняют редко, когда и вовсе забудут налить. Вместо лежанки — гамак, а он уже не котёнок. И пожаловаться нельзя, если станешь жаловаться — лоток не почистят. А нечищеный лоток, вы ж понимаете, это ненависть соседей-сидельцев. А ещё тут блохи! Здоровые, как крысы! А крысы тут… в общем, хорошо, что такие большие, хоть в клетку не пролезают. К делу кота удалось повернуть лишь когда Зверовид обещал покапать государю на мозги насчёт улучшения условий в системе исполнения наказаний.

— Откуда дровишки? В смысле, откуда я это всё взял? Ну не из когтя ж выгрыз. Да они ж сами друг на дружку и показали! Один на другого, а третий — на всех. На условиях полной анонимности. Ну вы представляете, если я в суде стану утверждать, что они перекрёстно друг на дружку клевещут, как это будет выглядеть в контексте журналистской этики?

По мнению Зверовида в устах Баюна слова «журналистская этика» звучали некоторым оксюмороном.

— Ну да, — констатировала Щука, — кости они друг дружке моют на каждом углу, но публичное распространение им не пришьёшь, только косвенно. Мало ли кому что сказал, нет такого закона, чтобы всем всегда правду говорить. А что в печать пошло, так с печати и спрашивайте. Придётся нам искать этим данным документальное и свидетельское подтверждение. Ах, а как было бы весело сделать их обвиняемыми по искам друг дружки, вкруговую.

— Да, — покаянно согласился кот, — сделали из меня дурака, моими лапами свели между собой счёты. А теперь с меня же репутационный ущерб хотят.

Щука передала в секретариат суда список повесток для желаемых свидетелей, а Зверовид с кислым привкусом во рту отправился на концерт этого самого Эврибёрда.