Дело о мастере добрых дел. Том 2

Часть 4

Диагноз исключения

* * *

Как прошла ночь, Илан к утру последовательно восстановить не мог. Не потому, что все было спокойно. Как раз, наоборот. Он навещал Рыжего, Эшту и доктора Ифара, смотрел Палача, дважды выдворял из хирургии в спальню Мышь, у которой оценка ее заслуг и похвала предыдущим вечером вызвали приступ рвения быть полезной. Когда Мышь вернулась в третий раз, всунулась в палату к Рыжему, на подушке которого Илан планировал подремать хотя бы половину стражи, и подняла его громким шепотом: ’Доктор, наверху шумят плотники, мне не спится!’ - Илан, чтоб отстала, нарисовал ей на рецептурном бланке десяток примеров по арифметике и изобразил несколько строчек из ’Травника и лечебника’ для переписывания. Сам удивился, насколько его почерк отличается от каллиграфии государя Аджаннара, но ничего поделать с этим было нельзя. Не лучший пример для подражания, но другие доктора вряд ли покажут лучше. Мыши упражнения по письму не понравились, но она сама напросилась, поэтому покорно отправилась к удобному подоконнику во второй послеоперационной и, высунув язык, стала пыхтеть над заданием. Математика у нее получилась мгновенно, со словесностью обстояло в разы хуже. Мышь пыталась халтурить, Илан заставил ее переделывать. Мышь пыталась увернуться от письма и заняться уходом за больными, Илан пресек поползновение, вернул ее к чернильнице и подоконнику.

За четверть стражи и дюжину строчек Мышь перемазалась чернилами, словно портовый писарь, работающий подряд вторую смену, зазевала, захотела спать и, не доделав толком задание, попросилась в дезинфекцию отмыться от клякс. Илан смилостивился и отпустил. План поспать на подушке у Рыжего все еще был актуален, половина ночи впереди. Но не тут-то было. В эту ночь в покой госпиталя вмешались не внутренние силы, против которых медицина вполне действенна, а внешние, со своими непонятными целями и мотивами. Едва Илан прикорнул, подвинув Рыжего чуть в сторону, раздался короткий звякающий удар камешком по оконному стеклу, потом такой же по соседнему окну, а потом звон разбитого стекла один раз и еще раз, грохот открывающихся рам, чьи-то удивленные возгласы и, через небольшое время, снова разбитое стекло, крики возмущения и звуки драки, больше всего похожей по воплям на кошачью, если бы вопли эти не перемежались непечатной руганью. Похоже, ругалась под окнами Мышь. И в драке участвовала она же.

Первым на происходящее отреагировал Обморок.

— Окна бьют! — подскочил он со своей постели, всунул ноги в обувь, резво отстегнул крюк с ближайшей глухой ставни, распахнул ее в ночь и, оценив расстояние от подоконника до земли, одним звериным прыжком канул в темноту.

Илан совершенно не помнил, растут ли под окнами палаты Рыжего какие-нибудь кусты. Но, судя по тому, что Обморок, выскочив наружу, смолчал, приземлился он удачно. Хорошо быть таким ловким, наверное. Несмотря на то, что палата располагалась на первом этаже, Илан прыгать вниз через окно не решился. Высота стены от основания до первых окон где-то два человеческих роста, с больной ногой это много. Закрыл распахнутую ставню обратно на крюк, и поспешил в обход. В промежутке между акушерским и хирургическим встретил доктора Никара и сонного Гагала, попросил их остаться, сказал, сам посмотрит, что это за ночные безобразия. Впрочем, за ним еще увязались два фельдшера и мойщики из дезинфекции, где и было разбито последнее окно.

Стена, под которой каталась кошачья драка, была за углом фасада, за решетчатой оградой, отделяющей мощеную городскую площадь и спуск к ближним кварталам от дворцовой территории. Сразу под окнами кустов действительно не росло, но когда-то вдоль ограды были высажены огромные парковые и плетистые розы, а пустое пространство засеял вечноцветущий безвременник, гигантские лопухи и конский хвост, и набраться колючек, репьев, заноз и грязи тут можно было с полшага. Или недоломанные ноги поломать, потому что из окон во время переделки дворца под госпиталь выбрасывали всякий мусор, а теперь это еще было посыпано битым стеклом. И, если бы Илана всерьез спросили, где госпиталь требует первоочередного наведения порядка, он назвал бы не крышу и не детское отделение, а сказал бы: снаружи, вдоль городской стены.

Пока все бегали вокруг, Обморок поймал дерущихся и даже в некотором смысле рознял: брыкающуюся Мышь держал за шкирку в одной руке, вторую мышеподобную фигурку, отчаянно машущую в воздухе лапками, в другой. Они, правда, обращали на него мало внимания и пытались заново сцепиться, но вовремя подоспела помощь. Илан, зная характер Мыши, первым делом бросился сквозь безвременник и лопухи смотреть, цел ли ее противник. Ну... условно цел. Покусан, поцарапан и побит, но руки-ноги работают. ’Пусти! Пусти немедленно!’ - шипела Мышь, извернулась и вдруг, воспользовавшись тем, что ее на мгновение поставили на землю, ухватила Обморока за державшую ее руку и вывернула ее так, что у того захрустело в локте. Обморок охнул, присел, освободил Мышь, но противника Мыши не выпустил. Илан схватил и стал оттаскивать свою озверевшую помощницу.

— А чего! — кричала Мышь. — Чего он ей помогает! Чего вы все ей помогаете! Нечестно!..

Обморок прижал виновника переполоха к себе, заслонил от Мыши, говорил по-хофрски: ’Это я, я, успокойся!..’ В свете поднесенного из дезинфекции фонаря, блеснули растрепанные медные, полные репьев и сухой травы волосы и рваная парчовая одежда с золотым пояском. Девчонка, ровесница Мыши. Глаза такие же бешеные, по щеке и шее течет кровь. Через плечо Обморока она скалилась на Мышь и гортанно рычала. Или немая или слабоумная, решил Илан. Опять из хофрского посольства. Да что ж такое-то...

Илан кое-как урезонил Мышь, держа ей руки за спиной, скомандовал:

— В приемник обеих, пусть дежурный фельдшер посмотрит!

— Я цела! — заявила Мышь, уже почти не вырываясь. — Мне в дезинфекцию надо, помыться!

Илан вздохнул, взял Мышь за ворот робы и, оступаясь на битом кирпиче и кусках штукатурки, потащил сквозь репьи в дезинфекцию. Тут он ей верил. Мышь бы и ловкому Обмороку навешала, сойдись они один на один в сухой траве, строительном мусоре и ночью.

— Одежда, — немного позже поучала Илана Мышь в дезинфекции, отскребая щеткой с его кафтана репьи и колючие лепестки безвременника, — должна быть такой, чтоб в ней удобно драться! Или такая, чтоб не жалко, если в драке в клочья! А у вас ни то, ни другое...

В дезинфекции были выбито стекло в окне женской раздевалки и в одном из двух окон в автоклавной. Это кроме окна в общей палате и трещины в окне процедурной. Мышь пришлось засунуть отмываться от чернил и набранной под стеной грязи в мужскую душевую и сидеть караулить на пороге, чтобы никто туда не вперся и она бы снова не подралась.

— Зато у тебя, Мышь, и то, и другое, — кивал Илан, которому разбираться кто прав, кто виноват, сейчас совершенно не хотелось, но и так оставить было нельзя, — только оно не твое. Госпитальное не жалко, да? Сколько раз я просил тебя не ввязываться в скандалы с рукоприкладством? Ты скоро со всем городом передерешься, потом будешь прятаться по коридорам, потому что стыдно в глаза глядеть, как господину Адару...

— А зачем она! — снова всколыхнулось в сердце Мыши горячее возмущение. — Я только раздеться собралась, и тут хлобысь мне кирпич в окно! Вы бы разве не полезли смотреть, кто такой наглый?

— Не знаю, — сказал Илан. — Может, и не полез бы. В драку точно не полез бы.

— А я в драку и не лезла, она первая бросилась!

— Ну, да. Когда ты на нее сверху упала. Ты же видела, девочка слабоумная!

— Не видела! — отказалась Мышь. — Как окна бить и драться, так все эти слабоумные соображают лучше грамотных!

— Мышь! — Илану надоело пререкаться. — Ты когда начнешь меня слушаться? Ты на испытательном сроке, между прочим. Пойдешь и извинишься. И пред Адаром извинишься, когда он днем придет. Иначе выгоню тебя под хвост.

У Мыши было возражение, но высказать его не позволил Обморок, деликатно постучавший в стену возле открытой двери. Он был один, без ночной хулиганки.

— Простите нас, — сказал он. — Эта девочка не в себе, у нее погибла мать прямо на глазах... Она часто ведет себя странно. Это дочь... ну... вы все равно знаете... Палача.

Мышь торжествующе уперла руки в бока: вот! Не она должна извиняться!

— Отца искала? — спросил Илан.

— Наверное. Мы заплатим за побитое стекло. Или пришлем людей починить, если скажете.

— И что, одна пришла через пол города ночью?

— Не знаю, доктор. Правда, не знаю. Она никого не слушается, только отца.

— Вот видишь, — обернулся Илан к Мыши. — Она хоть отца слушается, а ты вообще никого. Проси прощения. Прямо сейчас.

— Нууу... — неискренне затянула Мышь. — Я больше не буду ваших бить. Простите. Но и вы не бейте окна!

Обморок посмотрел на нее странно и едва заметно кивнул.

— Можно оставить девочку до утра? Пусть отец с ней поговорит...

— Можно, — согласился Илан. — Но либо пусть ждет в отделении для беспокойных, либо запрем в изоляторе. В интересах ее же самой и ее отца. Доктор Арайна уже приходил, смотрел ее?

— Да. Еще раз простите. Мы создаем для вас очень много проблем, я понимаю. Мне жаль...

— Идите спать, — попросил Илан. — Идите все спать.

’Надоели’, - вслух не сказал.

Мышь все еще топталась, приводя в порядок свою и чужую одежду и обувь, ворчала, поглядывая на Илана, что бестолковый цветок безвременник, цветет, как бумажка, ничем не пахнет, а крючками на лепестках цепляется злее репья. Падение в драку из окна переполнило ее впечатлениями, которых хватило бы для обсуждения на весь остаток ночи, но доктор Илан не шел навстречу и ничего больше обсуждать не хотел, даже невинные безвременники. Обморок деликатно смылся, как только ему предложили. Он с воспитанием и чувством такта, прекрасно видит, что в госпиталь хофрское посольство гораздо чаще приходит, чем уходит, и, если так продолжится дальше, скоро перенесет сюда свой секретариат, канцелярию и делопроизводство, как уже почти сделало адмиралтейство. Госпиталь-то большой, все поместятся. Только зачем эти все доктору Илану в хирургическом? Вперед, наверх, на третий этаж и чинить крышу, друзья...

Илан спросил у дезинфекторских время — всего-то начало первой ночной, четверть с четвертью. А казалось, что глубокая ночь ближе к утру, разбойничья вахта, когда сон самый крепкий и враги снимают часовых. Или зимой темнеет раньше, или совсем заблудился в своей операционной, то есть больные, то нет больных, сбили с толку. Вот и доктор Арайна не спит. Мимо больших, как ворота, дверей дезинфекции провел за руку присмиревшую ночную разбойницу. Прошагали быстро в сторону хирургического. Опять. Зачем? Доктор Арайна, конечно, знает, что делает, наверняка знает, однако доверяй, но проверяй. Нужно сопроводить, хотя бы из вежливости. Что самое дрянное, Илан чуть поспал, и его организм утверждает, будто больше не хочет. Мысли сворачиваются, как молоко на жаре, нога слегка ноет на погоду, но снова прилечь не тянет. Илан оглянулся на Мышь, хотел ее поторопить, но из приемника вдруг заорали: ’Бригада! Где спите! Тупая живота, гемодинамика в говно, всем мыться и хирурга!’

Мышь подпрыгнула — долгожданное в ее жизни событие и повод доктору Илану исполнить обещание, допустить в операционную. Кровожадная деточка, хлебом не корми, но на полостной операции дай на чужие кишки полюбоваться. Какая в этом прелесть в тринадцать лет? Любопытство или уже проявляется природная склонность чинить поломанных людей?.. Ругать ее сегодня Илан опять не мог. Думал, у нее маленькие надежды. На какой-нибудь красный плащ с капюшоном к красным башмакам или на кошелек дянов для содержания младших братьев-сестренок в ее беспутной семье, а она закинула так высоко, что сам государь Аджаннар испугался. А всего-то Мышь попала на тяжелые роды в акушерском. И теперь это может отразиться на мировой политике. Илан махнул Мыши: пошли, боец. Больного уже провезли мимо дезинфекции без обработки, он в сознании, стонет и корчится, пока дадут наркоз, есть несколько сотых встряхнуться и собраться в рабочее состояние, в себя приходить нужно быстро. Так что встал и пошел со всеми.

А дальше случилось то, чего не случалось давно. В Арденне не тот поток пациентов, что на Ходжере, Илан каким-то образом успел отвыкнуть от такого чуть ли не насовсем. Забыть, что так случается.

Уход в бессознанку за пол сотой до наркоза, шок, чрезбрюшинный доступ больше второпях и по наитию, чем обдуманно, внутри разрыв аорты, крови по локоть. Немного общей беготни и паники, разрыв высокий, идти лучше бы было заднебоковой торакотомией, если б не необходимость ревизии внутренних органов после удара, поиски доктора Раура на помощь, но поздно, не спасти. Сердечная недостаточность, дыхательная недостаточность, остановка сердца, снова немного беготни и паники, запустили, уже понимая, что ненадолго. Но вдруг чудо... Нет. Смерть. Поскольку живой воды в госпиталь не завозили, лечение на этом обычно прекращается. Паники и беготни больше нет. Спрыгнул с крыши сам. В принципе, что хотел, то и получил, а все равно обидно и больно. Гасим лампы, на лицо не смотрим, пусть Никар ушивает, по уставу ждет восьмую стражи, пишет короткий протокол и отправляет в морг, он дежурный. Ну, что, Мышь, тебе не везет. Или это доктор Актар накаркал сегодняшними разговорами про смерть на столе. Все равно бы умер, говорит еще на пороге доктор Раур, потом подходит и заглядывает в операционную рану. Просит вернуть свет. Да, умер бы. Даже если бы успели сделать всё как надо. Выживает таких четверо-пятеро из ста, летуны и прыгуны обычно не из их числа, ушибы внутренних органов, прочие травмы, долгая и тряская доставка до больницы, так что, девочка, не плачь, всех с того света не вытянешь, особенно, когда сами туда с крыши скачут. Все смертны, и мы, и наши пациенты. Жизнь и смерть лишь кажутся взятыми в руки и под наш контроль, на самом деле смерть всегда сильнее, на ее стороне время, у нее времени с избытком, а нам всегда не хватает какой-нибудь половины сотой. А с какой высоты падал, разрешаете ли сделать вскрытие? Может пригодиться для научной работы...

Разрешаем. Доктор Раур прав, выживают в таких обстоятельствах даже не чудом, а клочком чуда, обрывком. Не сегодня. Не у нас.

Отдать распоряжение об уборке операционной, напачкано здорово, размыться, убрести из отделения куда подальше на второй этаж. А, нет. Не убрести, кто же доктору Илану убрести позволит. В коридоре ругается господин интендант, два его сонных помощника не из рабочих, они не соображают, какие битые окна, где и как заделывать, о чем среди ночи речь. Во второй послеоперационной до сих пор какой-то разговор. Оказывается, доктор Арайна говорит по-ходжерски. Оказывается, и пришедший по записке из дальнего храма отшельник если по-ходжерски не говорит, то, по крайней мере, понимает. Образованные собрались люди. Только несут какую-то муть. Про разницу между человеком, который видит ангелов, и человеком, на которого смотрят ангелы. Понятно, что то и другое в компетенции доктора Арайны, но как они переходят с этого на смысл поисков Бога, и для чего те поиски — чтобы уставиться на Единого воловьими глупыми глазами? Сказать ’я видел’? А зачем? А потом?..

Немая девочка между тем с угрюмой жадностью, словно волчонок, ест что-то из глубокой миски все на том же подоконнике, запятнанном чернилами, и не оглядывается ни на духовных утешителей, которые близки к тому, чтобы начать спорить между собой, ни на Илана, ни на мелькнувшую в просвете створок Мышь. На лбу пластырь, руки расцарапаны и в синяках. Фаянсовая лампа с длинным носом отбрасывает пляшущие тени. А Палач смотрит не на Арайну и долгожданного священника, а на дочь. С теплом и любовью.

Илан не стал подходить близко, прислонился к стене у двери, чтобы видели — тайком не подслушивает, но и вмешиваться в ход беседы не имеет желания. Замер, стараясь делать как можно меньше движений. На него единожды оглянулись и внимание обращать перестали. Через какое-то время разговор, несмотря на запутанность, стал понятнее и, вроде бы, от точки спора откатился. Зашел про то, что нетрудно быть добрым, трудно не быть злым. Нетрудно быть человеком, который видит ангелов; тем, на которого смотрят ангелы — много труднее, но тогда и сами собой пропадают вопросы зачем, почему и что дальше. И про то, что философия, безусловно, отличается от теологии, но ни то, ни другое — не учебники, которые всем назидают, как жить. Это не науки ответа, это науки правильной постановки вопросов, потому что если не поставить перед собой правильно вопрос, никакие ученые книги и никакие святые аскеты не укажут путь.

Очень отвлеченно, думал Илан. Есть проблемы ближе и важнее. Нужно копаться в земном, оставив небесное и умозрительное тем, у кого на это много времени. Мышь притаилась за стеной. Пять сотых назад она спросила, как будет по-ходжерски ’извини’. И не идет в спальню, хоть колоти ее, глаза красные то ли из-за того, что уже настоящая глубокая ночь, то ли из-за неудачного похода в операционную. Ждет чего-то. Лапки сложила на фартуке, смотрит как... мышь. Илан отослал ее в кабинет за остатками вина в коллекционной бутылке. Ушел в процедурную, зажег спиртовку, подогрел вино. Отнес Эште и сначала через сопротивление заставил чуть глотнуть, потом еле вырвал из здоровой руки опустевшую чашку, Эшта так вцепился, что чуть не откусил край. Пробормотал, с жалостью отпустив посудину:

— Вот так бы сразу.

Илан сел к Эште на кровать со здоровой стороны и ответил шепотом:

— Сразу ты бы этим вином все отделение заблевал бы, родной. Лежи, не умничай, мы лечим, как положено.

— Еще дай.

— Утром.

— Дай сейчас. Я вспомнить хочу. Я в кабак шел.

Илан кивнул Мыши принести еще пару глотков.

— А что вспомнить хочешь? — спросил Илан.

— О чем днем спрашивали. Кому дорогу перешел.

— Ну... И кому?

— Никому. Я в кабак шел. Про жалобу помню. Хотел жалобу запить. И предателей забыть...

— Тебя не предавали. Составить и подписать протокол вскрытия — служебная обязанность. Пустой случай, что она досталась Гагалу. Мог быть я, мог кто угодно... А как потом будут крутить этим протоколом, нам не отчитываются. Дойти-то дошел?

— Дошел. Потом всё. Темнота. Думаешь, мне в вино что-то налили?

— В вино пьяный гриб бесполезно лить. Не возьмет.

— Сколько влить... И сколько выпить...

Если в этом причина чудовищной передозировки — так может быть. Поить пьяного хоть ниторасом, хоть дичкой и правда, на первый взгляд, бессмысленно, нет обычного мгновенного эффекта. Зато последствия непредсказуемы. Алкогольное опьянение проходит в разы быстрее, чем действие нитораса, и пьяный гриб через какое-то время всерьез берет свое. Но в первую четверть стражи можно ошибиться, неверно толковать происходящее.

— Были другие дела в тот день? — спросил Илан. — Может, в них причина?

— Были. Вечером сходить к больному. Какие в этом могут быть причины?

— Мало ли. Что за больной?

— Профессиональные тайны не рассказываю.

— Я врач. Ничего страшного в том, чтобы обсудить случай с коллегой.

— Нет. Извини, доктор, нет. Не нужны советы. Я уже с одним тут роды обсудил...

— А правда помнишь?

— На слабо не разведешь, — усмехнулся Эшта. — Помню, сказать не могу.

— Лапаротомию под ниторасом делал или под эфиром? Гагал тебя дозировкам научил? С эфиром он сам нормально не умеет. Все время мало льет.

— Что? — насторожился Эшта.

— Кишечные швы разошлись, я переделывал твою работу.

— Как? — приподнялся Эшта. — Как разошлись? Повреждения касательные, кишка была живая, все чисто, никаких сомнений...

— Подробно рассказывать, как они расходятся? Послеоперационный парез кишечника, вздутие, несостоятельность швов, перфорация, перитонит...

Эшта выругался.

— Сказал им, следить и не кормить раньше времени и чем попало... — прошипел он. — Так ты все знаешь? Он умер? Что следакам меня не выдал?

— Он жив, лежит через коридор напротив. На пятые сутки подбросили мне с перитонитом. У него там дочь и священник. Хочешь его увидеть — вставай. Не хочешь — лежи, я не заставляю.

— Дай еще вина...

— Не дам. Когда остальное вспомнишь, тогда поговорим, и про вино тоже. На Гагала зря не дуйся. Он этому свину, который оперировать запретил, морду бить рвался, еле оттащили. И он за тебя переживает. Так, что самому плохо. Если дойдет до суда, мы все подтвердим, что не ты виноват. Если надо, поговорю с крючкотворами из префектуры, они законы знают лучше нас, скажут, как надежнее выкручиваться. Только и ты им добром отплати. У них тоже работа. С них за нее спрашивают.

Эшта не ответил. Осторожно поправил на себе одеяло. Потом сказал:

— Подвинулся неловко. Рука болит...

Илан полез в соседнюю тумбу за лекарством. Чуть подождал, пока Эшта успокоится, на цыпочках прошел по палате до доктора Ифара, чуть наклонился — спал или слушал? Ифар молча взял его за руку и пожал.

Выглянул в коридор искать Мышь и практически нос к носу столкнулся с отшельником. Первое, что подумал — тот не отшельник, почему его так зовут? В палате с тусклой лампой на окне было незаметно, а в светлом коридоре — несоответствие должному образу в полный рост. Одежда чистая, хорошая, лицо загорелое, глаза светлые, волосы перец с солью, на черном половина седины. Выглядит моложе, чем есть, благодаря осанке. Он явно из флотских — выправка, походка, и это объясняет, почему он понимает ходжерский. Из военных флотских, он не простой матрос, он офицер. Тридцать лет службы в храме на окраине не стерли ни одной характерной черты. Илан кивнул, здороваясь. Отшельник замер прямо, как во время смотра. Вдруг медленно опустил плечи и кивнул в ответ. А взгляд изучающий, неотрывный.

— Все в порядке? — спросил Илан. — Вам дать провожатого?

— Не нужно, — тихо ответил тот.

— Что ж, в добрый путь. Спасибо, что отозвались. Я велю передать денег на храм.

— Разрешите вопрос к вам, доктор?

Илан немного удивился. Он думал, у таких людей на все вопросы заранее должен быть собственный ответ, иначе зачем вообще нужны священники, если не объяснять непонятное. Пожал плечами: спрашивайте.

— Как вы себе отвечаете на вопрос ’почему я?’

— Очень просто, — отвечал Илан. — Я не задаю себе вопросов. Вы что-то еще от меня хотите сейчас? Извините, я очень устал.

— Прошу прощения, нет в мыслях вас утруждать. — И вдруг покачал головой: — Вы атеист, как ваш отец, а жаль.

— Формально я единобожец, как вся моя семья, но не хочу углубляться в эту тему. Можно, я вас тоже спрошу? Не знаю одну вещь, хотел узнать.

— Давайте.

— Кто такие небесные посланники?

— Люди, — улыбнулся офицер-отшельник. — С крыльями.

— Ангелы?

— Нет. Люди. С крыльями. Вам доброй ночи.

Илана дернуло. В прошлый раз от такого пожелания на госпиталь свалилось хофрское посольство. Но отшельник уже шел прочь.

Чем люди, видевшие ангелов отличаются от людей, которых видели ангелы, Илан уяснил. Осталось понять, чем различаются ангелы и люди с крыльями. И почему это не одно и то же.