Дело о мастере добрых дел. Том 3

Часть 6

Тайная лига дураков

* * *

На обратном пути они с Мышью дали хороший круг по центру города. Тащить на себе и Мышь, и ее коробку в гору Илан не захотел, пришлось искать обход, на котором не так скользко, как на Спуске. Кроме не самого старого в мире Старого квартала в Арденне был и настоящий старый квартал — многовековой древности жилища-башни из тесаного камня с некогда вмурованными в стены, а ныне сгнившими железными и медными шипами, с выбитыми в барельефах, но не сохранившимися ни в одной геральдической книге гербами и изъеденными зеленью окислов эмблемами на тяжелых дверях — таких низких, что Илану пришлось бы согнуться в три погибели, задумай он войти внутрь. Звери с этих гербов состояли из одних только зубов и когтей, а окна в башнях имелись лишь в самом верхнем этаже из четырех-пяти. Кого-то сильно боялись прежние хозяева этих мест. Может, набега заморских врагов, а, может, соседей из ближайшей башни.

В более мирные времена промежутки между башнями затянуло обычными городскими домами теплого желтоватого песчаника и розовато-серого кирпича, благополучными и обыденными, всего в два-три этажа, мостящимися вплотную к башням, без просветов. Земля близ центра города была дорога, не до садиков с беседками, не до огородов, даже не до переулков. Улицы — путаный лабиринт, зато посыпаны золой, песком или опилками, чтоб не скользила телега, собирающая мусор, и могли, где надо (а не где получится) остановиться бочка водовоза или фургон молочника. Темные башни торчали между обыкновенной купеческой застройки, словно ребра, на которых натянута кожа дракона. Робкие попытки примирить эти ребра с современностью, вроде облезшей розовой краски на стенах или свисающих с крыш вечнозеленых лиан, буйно цветущих в сезон дождей, выглядели наивно, будто цветастая девичья косыночка на голове пирата.

Когда они подошли к госпиталю, совсем стемнело, и Мышь изрядно замерзла. Небо прояснилось, высыпали звезды, предвещавшие мороз, и красные башмаки Мыши, сделанные не для зимней погоды, выбивали по скользкой мостовой особую зябкую дробь — вдвое чаще обычной.

Госпиталь оказался оцеплен городской стражей. На требовательное: ’Мне нужно пройти, я врач и здесь работаю!’ - Илану отвечали: ’Не положено, приказ!’ И ни со стороны Спуска на площадь, ни от садово-хозяйственных ворот на территорию между корпусами проникнуть им не удалось.

Чего-то подобного Илан ожидал. Пора было. Давно пора. Но случилось, и он растерялся — вот новости. В собственный дворец не пускают. Илан тоже замерз и проголодался, хоть по пути сгрыз пару мышиных конфет. Хотел потребовать начальника оцепления или кто у них командует всем этим безобразием, но Мышь придумала:

— Давайте через морг! Ключи есть?

— Там по уставу заперто изнутри, — сказал Илан. — На большой железный крюк.

— А, — небрежно бросила Мышь и решительно прыгнула вперед. — Кто соблюдает тот устав! Пошли!

Никто не соблюдает, она права. Двумя соседними кварталами и одной заросшей безвременником канавой они обогнули заслоны городской стражи, пробрались под глухой восточной стеной, единственной оставшейся от прежних дворцовых укреплений, и оказались возле дальних служб. У северных ворот, которые и воротами-то не назвать — так, калитка-переросток для входа-выхода старших помощников младших поломоек, — тоже дежурил караул. Но у морга имелась неприметная задняя дверца без скоб, замков и ручек. Тяжелая и низкая, окованная железом, как в древних домах-башнях, она смотрела чуть в сторону, на дорожку вдоль восточной стены. Здание морга, бывшая кордегардия и гауптвахта, углом выступало перед северными воротами. Через тайную дверцу, скрытую от взглядов с улицы, выносили невостребованные родственниками тела умерших и всякое ненужное в дворцовом хозяйстве барахло, вроде отрезанных рук, ног или лишнего спирта. Илан хотел постучаться, но Мышь подлезла вперед и уперлась в дверь плечом. Со ржавым скрипом та подалась в толщу стены. Петли были тугие, Илан помог, и через десять ударов сердца они стояли под низким коридорным сводом, сбоку от них была темная кладовая, впереди — прозекторская, где холодно, как на улице, пахнет дезрастворами, но теплятся огоньки масляных ламп, и кто-то, беспечно напевая, звякает инструментом. Идет обычная для этого места работа.

Илан быстро накинул внутренний крюк, восстановив требование устава. А если их услышали от северного входа, пусть гадают, кого охрана проворонила и где.

Мыши для счастья достаточно было попасть внутрь, она тут же зашуршала бумажками в коробке, наощупь отыскивая себе среди пустых фантиков новую конфету. Илан же задумался — что он пропустил? Государь прибыл во Дворец-На-Холме? Или внутри идут дознания и обыски с арестами?..

Нет, конечно, насчет второго он хватил. Времена адмирала Римерида в прошлом. Но городская стража старается, как встарь. Внутрь входа нет даже недогосударю Шаджаракте.

Старшим прозектором в госпитале служила крупная некрасивая женщина, известная кладбищенскими шутками (положение обязывает) и солдатской прямотой в общении, в помощниках при ней числился хилый, по плечо ей, фельдшер, боготворивший свою начальницу. О них в госпитале ходили скабрезные сплетни. И сегодня морг принимал гостей — лиценциата Рагдара. Все трое что-то разбирали во внутренностях незнакомого Илану покойника. Печень и надрезанный желудок уже лежали отдельно. Илан сдержанно поздоровался. Мышь не стала спешить с очередной конфетой, зажала ее в кулаке.

— Это от нас, из префектуры, — похлопал по плечу вскрытое тело Рагдар. — Похоже, что отравлен. У нас же от подвала до чердака занято судейскими, хвост знает, что устроили. Ни выйти, ни войти...

Кувшинчик с вином или чем покрепче стоял у них на нижней полке столика с инструментом, при звуке шагов его стыдливо прикрыли салфеткой. Люди хорошо проводили время — с профессиональной и личной пользой. Илан кивнул.

— У нас тоже ни выйти, ни войти, — сказал он. — Кого занесло, знаете?

Госпожа прозектор сдержала себя, поэтому ответ ее прозвучал почти пристойно. В том смысле, что таргский император, да. Из-за него двое суток весь город наизнанку и все дела хвостом вперед.

— Давно началось?

Да только что. С восьмую стражи тому назад. Сейчас пошумели и притихли, но первых ретивых, кто сунулся проверять перед высочайшим визитом благонадежность и благонамеренность покойников, пришлось облить нашатырем и поднимать с пола, потом запереться — нашатырь кончился.

Илан думал: а как же больные? А если в городе что? А в отделении? Дежурит доктор Наджед, наверное, ему пришлось уйти... Он поблагодарил за информацию, прихватил за пелерину начавшую осваиваться Мышь, уже водившую носом над голыми ступнями покойника, и повлек ее во двор, где грязь, вся в колеях от продовольственных и дровяных телег, не застыла даже на морозе. У фонтана, на мощеном кругу он заметил три или четыре кареты, а перед закрытыми складами у коновязи всхрапывали и топтались верховые лошади. Здесь уже не было ни досмотров, ни охраны, ни света, кроме скудного из окон. По дороге к заднему крыльцу Мышь провалилась в грязь, Илан тоже, и на сотую позже оказалось, что не они одни. Дверь, что находилась прямо под окнами лаборатории Илана, вела в пустой холл, в нем раньше разбирали дворцовую мебель и собирали больничную, но постепенно он освободился. Сейчас по стенам, у закрытых ставнями окон и между колонн там терпеливо топталось человек двадцать чиновников, посередине стоял государь Аджаннар, а вокруг него ползали трое слуг с суконками и щетками, отчищая от дворовой грязи государевы сапоги, плащ и подол расшитого серебром темно-синего кафтана.

На официальный визит это было не похоже, и поклониться Илан не успел. Его мягко поймали под плечи и остановили сразу у входа, завернув руки, а один из телохранителей у Илана за спиной зашипел сквозь зубы и приподнял свою добычу в воздух, потому что схваченная за шиворот Мышь умело встала ему лакированным каблуком на носок сапога и притопнула. Драться Мышь не могла — опасалась рассыпать конфеты, но трогать ее все равно было опасно.

— Отпустить! — выдохнул ниоткуда появившийся Намур, и склонился нарочито вежливо перед Иланом: — Государь...

Второй поклон на его счету. Скоро он станет воспринимать их, как должное.

Илан стряхнул с себя чужие руки. Ему понадобилась сейчас вся профессиональная выдержка, чтобы не сказать... вообще ничего не сказать. Перед ним смертельно больной человек, у которого нет будущего. Аджаннару ни к чему извиняться за чуждые госпиталю порядки, которые он невольно несет с собой, за глупость городской стражи, которую все равно удалось перехитрить, за телохранителей, которые выполняют свою работу. Потому, наверное, и ходил он здесь раньше в писарском кафтане с деревянными пуговицами, что не хотел мутить чужую жизнь.

Намур перехватил Мышь, готовую уже предложить всем угощаться из коробки, прижал палец к губам и отвел ее на пару шагов в сторону, чтобы не мешала встрече государей. Илан шагнул вперед, Аджаннар тоже, протянул руку, словно здоровался по-брахидски. Вдруг неожиданно приобнял Илана за плечи, Илану пришлось податься ближе и обнять в ответ. На самом деле, если кто-то тут не любит, чтобы к нему прикасались, так это недогосударь Шаджаракта. Доктор Илан тоже не любит, чтобы его удивляли, но у доктора Илана характер мягче, а терпение тверже.

— Как жизнь, святой? — тихо спросил его император и по-ходжерски.

— У святых не жизнь, а житие, — так же вполголоса поправил его Илан. — Хочу посмотреть тебя в кабинете, вдруг я ошибся.

— Ты не ошибся, — государь отстранился. — Сделай мудрое лицо, на нас все смотрят. И не вздумай меня жалеть.

Тут, если взглянуть со стороны, братские объятия двух государей распались, и напряжение, холодком висевшее в воздухе, развеялось. Словно сразу всем стало теплее. Хотя на Илана некоторые господа из Столицы таращились, как на летающую лошадь, а по сторонам, на ободранные стены и наполовину застекленные окна, они глядели с непониманием и плохо скрытым раздражением. Илан улыбнулся, государь Аджаннар тоже. От арки, ведущей к парадной лестнице, с шумом и беспокойством надвигался господин интендант со свитой собственных помощников, вооруженных пятисвечными канделябрами (Илан узнал — такие утром чистил Неподарок). Государь Аджаннар встал с Иланом плечом к плечу. Господин интендант согнулся на пороге, коснувшись рукой пола — ему это было сложно, выпрямился он с трудом, — и объявил:

— Государь, госпожа Гедора просит вас проследовать в малый приемный зал. Пожалуйста, идите за мной.

— Без церемоний, — в полный голос сказал император всем присутствующим. — Я прибыл обсудить дела благотворительности, не будем тратить время на приветствия.

Но идти государи все же должны были рядом. За спиной мелко топотали и шепотом переговаривались секретари, шурша бумагами, те, кто отстал подальше, не стеснялись разговаривать. С их помощью разъяснилась причина недовольства государевых советников и сопровождающих. Такого приема, чтоб с черного хода, испачкаться, продрогнуть, ждать бедными родственниками в полутемной зале, им не оказывали еще нигде. Позади все время слышалось ’вот в Царском городе!..’ или ’вот во дворце губернатора Дартаикта!..’

Илан улыбался не без злорадства, император делал вид что ему все равно. Это Арденна. Так получилось. О визите не предупредили, доктор Наджед оказался в операционной, доктор Илан долго искал тайную дверь в обход городской стражи, немного обвыкшиеся гардеробные еще днем сбежали в город и не встретили, не помогли, потому что сами не сумели вовремя попасть обратно, и в целом госпиталь оказался не готов кого-либо торжественно принимать ближе к ночи. Вот, разве что подсвечники почистили. А в столовой есть вареные яйца и бульон. Наверное, будь государь обычным государем, сейчас здесь бушевала бы гроза, описанная в пророчестве ’Единый спускается на землю и всех застаёт во глубине греха’. Но этому государю и волноваться-то нельзя. Он только сказал Намуру: ’Заткни там, чтобы не болтали’. Намур повернулся обожженой стороной лица через плечо и одним взглядом одернул всех, кто оказался оскорблен и обижен за государя больше, чем сам государь. Голоса немного поутихли.

Что будет дальше, Илан представления не имел. Он думал о своем: следил за коллегой-императором, как дышит, как двигается, как кровь у него вдруг отливает от щек. Илану не нравилось. Показная легкость, которая держится на упрямстве — неразумное поведение. В узком простенке за мраморной лестницей он сказал: ’Тебе надо больше отдыхать’. Тот в ответ выставил в сторону локоть и ткнул Илана в бок, как постоянно делала Мышь: ’Прекрати. Я живой пока’. Потом они вышли в огромное пустое пространство перед лестницей, а по верхней балюстраде, небрежно волоча за собой подбитую драгоценными мехами мантию, величественно ступала госпожа Гедора в красном бархатном платье, но с по-мужски перекинутой через плечо косой. И без очков, поэтому она вряд ли отчетливо различала, что именно происходит внизу. Опять же, будь здесь обычный государь, Илан вздохнул бы с облегчением и сбросил с себя ответственность. О делах благотворительности госпожа Гедора знает все, а он ничего. С этим государем Аджаннаром все наоборот. Илан шел рядом и слушал дыхание. На лестнице сопровождающие, включая Намура, отстали на десяток ступеней, так, видимо, полагалось, по протоколу, и Илан сказал: ’Если тебе нужно, чтобы я поехал с тобой в Столицу, я поеду’. Аджаннар вместо ответа снова выставил локоть, но на этот раз для того, чтобы Илан помог ему не остановиться внезапно на половине подъема.

— Не торопись, — сказал Илан.

— У меня нет времени, доктор, — горько усмехнулся владыка Таргена.

Илану тоже стало горько: смысл сказанного распространялся не только на сегодняшний вечер. Государь косо глянул на Илана:

— Зря кир Хагиннор тебя позвал в Адмиралтейство. Ты теперь все время будешь на меня вот так смотреть.

— Буду, — согласился Илан. — И буду все время думать, что могу сделать.

— И придумаешь что-нибудь?

— Надеюсь, да.

Совсем без церемоний все равно было никак. Госпожа Гедора демонстрировала царское воспитание, государь тоже, и Илан остался не у дел. За ними следовали секретари, советники и Намур, куда-то бесследно запихнувший Мышь.

— Парадному залу я предпочел бы кабинет со столом, — сказал государь Аджаннар, — чтобы можно было положить бумаги.

И они все повернули в кабинет доктора Наджеда, а у Илана заболела голова, потому что при упоминании о бумагах у него болела голова всегда, из принципа. Горе-государь Шаджаракта. Воет, когда ему показывают простую квитанцию на доставку оконного стекла. К столу поставили два золоченых, обитых красной парчой кресла (горе-государю Шаджаракте кресла не хватило и он сел с угла на обыкновенный стул, чтоб не мешать секретарям), разложили документы, начали читать, считать, записывать. Цифры назывались все время такие, что ни с трудом, ни без труда в голове у недогосударя Шаджаракты не укладывались.

Достеклить дворцовые окна, перекрыть крышу, переделать канализацию, доставить новое оборудование для второй операционной, для автоклавной и аптеки, привезти дополнительный инструмент, заказать другую химическую посуду, а еще нужна учебная литература и пособия, пригласить бы врачей с Ходжера — но оттуда они ехать не спешат, ценят себя высоко, а у госпиталя еще не тот уровень, чтобы специалисты были профессионально заинтересованы, и хорошо бы госпиталю собственный корабль, чтобы не зависеть от сторонних поставок, которые то ли будут, то ли не будут... Планы огромные. Илан смотрел то в стол, то в потолок. Его внимание привлек только проект замены старой золоченой черепицы на кровельное железо — просто по сумме денег, которые для этого требовались, — и врачи с Ходжера, потому что рук не хватает. Намур тоже скучал, брал в ладонь тяжелую шелковую кисть портьеры, старательно причесывал ее пальцами и отпускал, потом брал снова.

Через четверть стражи подсчетов и обсуждения в кабинет по стеночке прокрался человек в темном, подошел к Намуру и зашептал тому на ухо. Намур кивнул, шагнул к государю и почтительным шепотом передал тому услышанное.

— Конечно, — сказал государь.

И Намур спас Илана от головной боли, склонившись к его плечу и произнеся: ’Пойдемте со мной, вам будет интересно’.

За дверью столичные вежливость и церемонность закончились, и превратились в исконно арданскую беготню. Намур схватил Илана за рукав, сказал: ’Скорей!’ - и они помчались вверх, на крышу, на смотровую площадку дворца. Илану на ходу в руки сунули сложенную подзорную трубу уже без футляра, еще одна была у Намура. Повод для переполоха дал парусник ’Гром’. На этот раз плечо под зрительный прибор Илану подставлять никто не стал, он смотрел, как умел. ’Гляди, что делают, мерзавцы!’ - комментировал происходящее советник, подкручивая резкость. На паруснике, аккуратно подведя канатную сетку и погасив палубные огни, без суеты и всплесков топили в забортной воде известные свинцовые ящики. С воды было не видно происходящего, а от наблюдателей с берега действо прикрывалось груженой понтонными бочками баржей без огней. Если бы не высокая смотровая площадка на холме, и не увидишь, чем они там занимаются. Ходжерские тайны не пригодились для Хофры. Или же на ’Громе’ боялись обыска.

— Что с ними делать, с негодяями? — риторически вопросил Намур.

— Оштрафовать за загрязнение акватории, — пожал плечами Илан. — Насколько мне известно, в порту выбрасывать за борт ненужную дрянь запрещено.

Намур нехорошо засмеялся. Понятно было, что ’Гром’ просто так от него не уйдет, и штраф за утопленные ящики — наименьшее, чем Хофра расплатится за причиненные Тайной Страже беспокойства.

— Их кто-то всегда предупреждает, — проговорил Намур сквозь зубы, когда над последним ящиком сомкнулись зимние черные воды, и на ’Громе’ приступили к уборке палубы. — Они впереди нас не на шаг, даже не на пол шага. Всего на четверть, но это каждый раз позволяет им уворачиваться. Какая-то сволочь в городе работает на них и против нас. Осторожная сволочь со скользким хвостом, за который я не могу схватить. С утра карантинная служба должна была проверить, травят ли они крыс, как положено, и обойти трюмы — вот результат.

Илан опустил тяжелую трубу, Намур продолжал еще что-то рассматривать.

— Карантинная служба часто обходит суда в порту? — спросил Илан.

— Не знаю. Периодически. Когда хочет продать отраву по тройной цене — обходит. В этот раз с ними должен был идти наш человек.

— Чем карантинная служба травит крыс?

— Вопрос вне моей компетенции, доктор. Чем травят крыс обычно? Тем же и они...

— У кого в городе заказывают отраву?

Намур оторвался от разглядывания порта.

— Спросите у доктора Ифара. Если он не знает, то никто не знает.

Илан понял, что мерзнет, спрятал под одежду руки, хотел отдать трубу секретарю Намура, но тот отошел на почтительное расстояние, чтобы не мешать разговору. Вопросы, которые Илан задавал Намуру, действительно вряд ли касались области ответственности советника. Какое отношение мышьяк, которым травят корабельных крыс, имеет к нападению на ’Итис’? На первый взгляд, никакого. Может быть, только Илану кажется, что какое-то.

— Простите, я был невежлив, — сказал Илан.

— Ладно. Представление окончено, пойдемте вниз.

Илан не торопился. Снова поднял трубу и прошелся взглядом по городским крышам. Из префектуры тоже велись наблюдения, но вряд ли им было так же хорошо видно, как со смотровой площадки дворца. Несмотря на то, что в префектуре украли идею Илана с телескопом. Намур заметил, куда он смотрит, усмехнулся.

— Государь останется на ужин? — спросил Илан, сложив трубу и протянув ее Намуру.

— Не могу знать, я помогаю в делах, но не в организации визитов. Оставьте ее себе. Вы же хотели себе такую.

Илана дернуло вдоль спины, словно ему защемило нерв. ’Хочу подзорную трубу’, - написано было в той скомканной бумажке, которую он как-то утром бросил в кабинете матери в мусорную корзину. За ним следят. Или за ними всеми следят. Он отступил назад и не смолчал:

— Вы роетесь в госпитальном мусоре, господин советник?

— Ну... положим, не я. Госпожа Джума принесла мне вашу записку. Немного помятую. Решила, что она упала в мусор случайно.

— У вас в госпитале шпион, и вы приставили его к моей матери, — недобро усмехнулся Илан. — Мало ли, вдруг мы хотим захватить таргский императорский жезл власти. Мы же следующие в очереди на него после семьи с острова Джел.

— Это вовсе не так, успокойтесь, — ровным голосом проговорил Намур. — У вас хорошая голова, я бы хотел, чтобы вы знали всё, что происходит, но кир Хагиннор... У него есть присловье ’меньше знаешь — крепче спишь’, и он говорит, что старается избавить вас от лишней головной боли, вам и так тяжело. Но, даже будучи непосвященным в добрую половину наших забот, вы способны делать правильные выводы. Я очень вам благодарен за участие. Только хотел бы, чтобы вы отправляли свои записи не в мусор, а отдавали их мне. Ваши наблюдения помогают мне думать.

— Предложите мне еще составить отчет, как полагалось в префектуре, — мрачно отозвался Илан.

— Отчет это замечательный инструмент, чтобы структурировать сделанные наблюдения и подвести итоги, как общие, так и промежуточные, — Намур смотрел на город, повернувшись к Илану обожженной стороной лица, на интонацию собеседника он не обращал внимания. — Но я уважаю вашу матушку, уважаю вас и ваше служение людям, и не смею затруднять вас лишними просьбами.

Илан смерил Намура взглядом. В слабом свете, струившемся с неба, тот выглядел невозмутимо, словно привидение, которого не касаются земные тревоги и чувства. Неужели работа, и еще раз работа — все, что знает о жизни эта черная тень? Но откуда тогда у госпожи Мирир маленькая белокурая девочка, похожая на Намура? А друг, рыдавший Намуру в плечо, когда было плохо? А у самого советника интерес к фельдшерским курсам — зачем и почему?.. Как тут быть? Илану злиться или не злиться сейчас? Если быть государем Шаджарактой, личное нельзя ставить выше общественного. Если быть доктором Иланом — правила те же. И даже ’тот парень из префектуры’ когда-то давно давал присягу общественный долг учитывать прежде собственных интересов.

Это не пристрастность и не базарное желание во все вмешаться. Это его Ардан и его Арденна, и его госпожа Мирир с маленькой девочкой на руках, его фельдшерские курсы, его порт с черной водой, коптящими огнями и вездесущими крысами, его собственное родное небо с низким пологом облаков и затяжным холодом, сыплющим на море и пальмы хлопьями снег. Его мир, который, если слишком сильно и неосторожно наклонять к себе край, может вдруг опрокинуться. А если тянуть на себя его станут все, кто собрался вокруг, мир треснет и разобьется.

Нет, Илан не бросит то, что начал. Он выдержан, спокоен, у него стальные нервы. Обижаются пусть те, кто не уверен в себе и в том, что делает. У лопоухой и добродушной собаки Чепухи под складками на мягкой морде были острые клыки и мертвая хватка, если брать примеры попонятнее. За своё и за своих она, не сомневаясь, могла и убить, и отдать жизнь, зажмурив глаза и не разжимая страшных челюстей.

— Если хотите получить мой отчет, — сказал Илан, пытаясь вспомнить, что еще, кроме желания обладать подзорной трубой, было в той смятой бумажке, — посвятите меня в ту добрую половину ваших забот, о которой я не знаю. А крепко спать... я и так почти не сплю. Особенно с той ночи, когда меня позвали в Адмиралтейство не к киру Хагиннору и не в подвалы после допросов, а к императору на сердечный приступ.

Намур некоторое время молчал. Возможно, о таком эпизоде не знал он сам. Наконец он осторожно произнес:

— Чтобы вы верно меня понимали, позвольте уточнить. Кир Хагиннор очень высокого мнения о вашей дальновидности и широте ваших взглядов на политику. Это не лесть. Вы были совершенно правы, утверждая, что Хофра без внутреннего единства ведет себя нерешительно и, чем дольше это затягивается, тем меньше вероятность серьезных действий с ее стороны.

’Чем дольше думаешь, тем меньше вероятность, что на что-то решишься’, - вспомнил предпоследнюю строчку своей записки Илан. Только относилось она не к Хофре, а к нему самому. Дрянная была строчка, пусть и правдивая. Интересно, эту бумажку показали киру Хагиннору или пересказали ее?.. Илан сейчас чувствовал внутри себя отвращение и тошноту — от людей и от того, что они делают. И, при всем этом, никакого запаса внутренней ненависти, которую можно было бы вылить хоть на Намура, и тем сделать себе легче. Надо же, он помогает Намуру думать. А кир Хагиннор ценит широту его взгляда. И отчеты, конечно, великая вещь: когда не выделено главное, поток событий превращается в кашу. Тогда теряешься, вязнешь в мешанине, не понимая, что причина, а что следствие, что больше мучит — отсутствие ответов на вопросы, или собственная болезненная реакция на общую нерешенность и неустойчивость. А составишь отчет — и все структурируется.

— Кир Хагиннор любит простые примеры, — сказал Илан. — Я тоже. В обычной жизни с теми, кому должны, но нет денег расплатиться, не воюют, вводя себя в лишние расходы. С ними просто перестают здороваться, отворачиваются при случайной встрече. Для Ходжера выгодно убрать Хофру с горизонта именно так, поэтому кир Хагиннор не ведет никаких разговоров с ее посланниками, кроме как о возврате долга. И клан Серых, похоже, с ним заодно. Серым нужно, чтобы Хофра и Ходжер смотрели мимо друг друга, сохраняя долги и напряженность. Сами Серые ни один из возможных конфликтов не вытянут, их осталось мало, и после любой войны с кем угодно станет еще меньше. А Ходжеру нужно отвадить этих легких на подъем торговцев от своих берегов, потому что все, чего он не мог раньше, сейчас он делает сам, и ему не нужны ни помощники, ни наблюдатели, ни конкуренты. Им создадут невыгодные условия для торговли, и вся политика на этом закончится.

— Мне не во что вас посвящать, — проговорил Намур. — Вы, оказывается, и без меня знаете почти все. Если хотите...

— Я не хочу, я обязан, — перебил его Илан. — А хочу я, чтобы вы забрали своих шарящих в мусоре шпионов. От меня и от матери.

— Я не... не приказывал госпоже Джуме рыться в мусоре, — наклонил голову Намур, и Илану показалось, что тот улыбается. — У нее были другие поручения. Она просто собирала растопку для печи.

Илан ждал, что ему сейчас скажут, какие секретные поручения пересеклись с растапливанием печи. Не сказали.

— Значит, в следующий раз она получит по рукам от меня, — пожал он плечами. — Кто продал Хофре парусник ’Итис’, вы нашли?

— Шпионы, — сказал Намур, — бывают не только у нас. Это ишулланское дело, хвосты увели туда, а сам шпион удачно скрылся. Поэтому можете не ждать, что предатель вернется на арданский берег и потребует назад своего раба. Пора отнести бумаги в Адмиралтейство, подшить к ним дарственную на вас и поставить печать. Имя вы рабу, конечно, дали не очень удачное...

— Какое заслужил, — сказал Илан. — Я хочу поговорить с государем.

— О том, о чем сейчас говорили мы с вами? Нет, — покачал головой Намур. — Говорите с киром Хагиннором, если вам угодно. Государь болен, его берегут. В остальном вы рассуждаете верно: Хофру приказано не замечать. Пока ее посланцы в открытую не нарушают закон, пусть делают, что хотят. Нам нужно выловить своих крыс, всех до единой. Даже тех, кто еще не поддался искушению, а только готовится. Над этим мы работаем.