Дело о пропавшем приборе

Лето в институте биохимии — время, когда даже самый сложный опыт легко заменяется шпаклёвкой и банкой краски. Пахнет то ли научным прогрессом, то ли побелкой. А пока директор Геннадий Сергеевич мирно разглядывал смету на ремонт, уже мысленно составляя план, как бы аккуратно свалить в отпуск, пока бушует ремонтный апокалипсис

Ремонт начался с самого приятного для большинства — с глобальной реорганизации мебели и выноса хлама. Научный корпус гудел, словно пчелиный улей: кто-то тащил шкаф, кто-то выносил коробку с надписью «осторожно, стекло» (внутри, конечно, оказалась пара старых ботинок и полпачки гипса). Некоторые научники бурчали и сопротивлялись. Особенно заведующий лабораторией, который пытался спрятать под столом старенький, но «ещё работающий» прибор.

Поскольку слово «ремонт» означало не столько обновление помещений, сколько масштабную эвакуацию хлама на свежий воздух, поэтому с утра во двор подкатил видавший виды грузовик, в который постепенно рабочие грузили старые столы, ящики, отбитую плитку и штативы. В кузов так же летело: шкафы с дверцами, которые давно заклинило, стулья с одним уцелевшим винтом и картонные коробки, пахнущие археологией.

В административном корпусе тоже царило оживление. Петрович, как завхоз, выдал распоряжение: — Всё ненужное на склад! Что нужное — тоже на склад, но в дальний угол, чтоб не мешалось!

Алинка, глядя на это, заметила: — Петрович, у нас же всё потом «вдруг пригодится»…

В разгар этой суеты в научный корпус прибыл сам Геннадий Сергеевич. Обычно директор появлялся здесь для торжественных речей и вручения почётных грамот, но сегодня он пришёл как живое воплощение ремонтного энтузиазма.
— Вот, — произнёс он торжественно, берясь за коврик у входной двери. — Этому экземпляру лет двадцать. По краям пластик отвалился, а в середине — дырка в геометрии чёрной дыры. На помойку!

Сотрудники переглянулись: коврик, конечно, был ветеран трудовых будней, но никто не ожидал, что его судьбу решат так бесцеремонно.

Тем временем в лаборатории профессор, как обычно, пытался защитить свои сокровища от великой чистки. Но бдительный младший научный сотрудник Даниил, увидев в углу пыльный агрегат, решил: — О, ещё один раритет на выброс! — и без колебаний выкатил прибор в коридор.

Не прошло и минуты, как на пути Даниила вырос Петрович, завхоз, с выражением лица «только через мой труп».
— Ты что, родимый, делаешь? Это, может, ценность!
— Какая ценность? Тут даже кнопки криво стоят! — попытался возразить Даниил.
— Мало ли что криво! Ты у нас тоже не симметричный, но работаешь же! — отрезал Петрович, доставая телефон и торжественно фотографируя находку с трёх ракурсов.

На вопрос «что это за штука» директор реагировать отказался. Геннадий Сергеевич вообще считал, что всё, что старше его детей, надо немедленно выносить на помойку — и неважно, прибор это, шкаф или старший лаборант.

Постепенно в научный корпус начали завозить новую мебель — свеженькие столы, шкафы с запахом ДСП и стулья, которые пока что ещё не расшатывались под сидящими. Кладовщица Лариса Павловна в эти дни работала в режиме марафонца на финишной прямой: инвентаризировала, заносила, вписывала в материальную базу всё, что попадало ей под руку.

И среди этого бумажно-учётного хаоса на складе как-то незаметно появилась странная тумбочка. Никто не знал, откуда она взялась, а Лариса Павловна, захлёбываясь в кипах накладных, просто вписала её «под единый номер» и пошла дальше.

Через неделю ремонта и перестановок в корпусе воцарился условный порядок: стены сияли свежей краской, плинтуса были отмыты, а плакаты вернулись почти на прежние места (кроме одного, который повесили вверх ногами, но так никто и не заметил). Черно-белые фотографии, как и прежде, радовали любителей доисторического периода — в лице нынешней профессуры, обожавшей рассматривать прежнюю.

Петрович же, наученный горьким опытом с противогазами (и последующими скандалами), решил провести «контрольный обход» ценного оборудования. Взял список — и вперёд: от электронного микроскопа до огромного криостата. Последний вообще был легендой корпуса: чтобы его когда-то завезти, грузчики сломали половину перегородки возле аквариума, потом поставили агрегат «туда, куда ткнули пальцем» — и вчетвером исчезли с такой скоростью, будто их вызывали на пожар. С тех пор криостат стоял, как памятник Ленину в любом постсоветском городе — неподвижный, незыблемый и слегка мрачный.

Однако в процессе этой инвентаризационной одиссеи Петрович вдруг понял, что в списке-то всё есть… а вот в реальности — нет. На месте, где вчера ещё стоял старый, пыльный прибор, зияла пустота.
— Оп-па, — протянул завхоз, прижимая к груди папку. — Или я сошёл с ума… или кто-то решил, что это тоже на выброс.

В углу под столом, где прибор раньше обретался, теперь стояла только какая-то невзрачная тумбочка. И никому пока даже в голову не пришло, что между двумя предметами может быть хоть какая-то связь.

Петрович стоял в коридоре с видом следователя по особо важным делам. В руках — папка, в телефоне — фотографии пропавшего прибора, сделанные на прошлой неделе. На снимках он выглядел сурово: пыльный, с покосившейся ручкой и с выражением «я пережил три поколения научников, переживу и вас».

В результате, Петрович, вдохновлённый сотней просмотренных детективно-милицейских сериалов (от «Следа» до старого доброго «Места встречи»), объявил, что начинает оперативно-розыскные мероприятия.
— Щас всё будет, — пообещал он и достал из кармана блокнот, на котором большими буквами было написано «Секретно. Не читать!» — для создания атмосферы.

Он уже мысленно нацепил плащ Коломбо и взял в руки блокнот, чтобы «провести допросы» всех причастных и непричастных строго «по методичке». Для пущей важности он сел в пустой кабинете, поставил перед собой настольную лампу (чтобы светил строго в лицо допрашиваемому), и налил себе крепкого чая — «для антуража». Начал с уборщицы Милы — вдруг, думает, видела что-то подозрительное. Мила, правда, сразу поставила условие: отвечать на вопросы она будет только с чашкой чая и печеньем. Петрович отметил в блокноте «свидетель склонна к перекусам».
— Где вы были в ночь с позавчера на вчера? — строго спросил он, хотя прекрасно знал, что Мила ночами спит дома и максимум ворует сон у соседских котов.
— Дома! — возмутилась она. — Я вообще человек мирный, я за шваброй — хоть на край света, а за прибором — ни ногой.

— Где вы были в момент пропажи? — сурово спрашивал он у экономиста.
— На перекуре, — честно признась та.
— А-а-а, алиби-то слабенькое… — задумчиво протягивал Петрович, делая пометки в блокноте, на самом деле рисуя там кораблик.

Некоторые свидетели, не дождавшись вопроса, сразу переходили в режим самооправдания: «Я, конечно, проходила мимо, но даже не смотрела в его сторону, честно!» — что только укрепляло Петровича в уверенности: дело серьёзное

Алинка, бухгалтер, пыталась отвечать серьёзно, но сбивалась на уточнения: «А этот прибор — он точно наш? А может, это чей-то командировочный?».

Главный бухгалтер вообще отказалась давать показания без калькулятора: «Мне надо всё пересчитать, а вдруг у нас этот прибор по документам уже списан?»

Следующий «фигурант» — Оксаночка была занята была срочным делом: пересортировкой ручек по цвету колпачков

— Я не видела никакого прибора… Но могу нарисовать фоторобот. У меня есть фломастеры.

К концу дня Петрович понял, что допросы продвинули расследование примерно настолько же, насколько просмотр «Коломбо» помогает поймать реального преступника — то есть никак. Но зато у него теперь был толстый блокнот с подписями, каракулями и одним фотороботом, подозрительно похожим на электрочайник из лаборатории. Записи были достаточно подробными, с подзаголовками и пометками на полях:

Допрос Даниила
Петрович: — Ну-ка, колись. Ты его выкатил?
Даниил: — Эээ… ну… возможно… я думал…
Петрович: — Что — это мусор?
Даниил: — Я бы сказал… ветеран производства.
Петрович: — Где он теперь?
Даниил: — Эээ… а можно я вам после обеда отвечу? Мне мама звонит, говорит: «Котлетка в контейнере, но с другой стороны, не перепутай с кексом».

Допрос Светланы
Петрович: — Светлана, видели прибор?
Светлана (чуть высокомерно): — У нас в лаборатории подобная халатность немыслима.
Петрович: — Это я и спрашиваю — немыслима или просто редкая?
Светлана: — Немыслима. (пауза) Хотя… а что за прибор?

Допрос Насти
Петрович: — Настя, ну хоть ты скажи по-человечески.
Настя: — Я бы с радостью, Петрович. И сочувствую вам искренне. Но у нас даже тараканы всё ценное мимо выносят.
Петрович: — Значит, всё-таки выносят.
Настя: — Но не я!

Допрос Ильи (зуммера)
Петрович: — Илья, ты не видел прибор? Такой, большой, серый, с кнопками.
Илья: — С кнопками? А он, типа, включается?
Петрович: — Типа да.
Илья: — А он, типа, в интернет выходит?
Петрович: — Нет.
Илья: — Ну тогда я не знаю. Может, он устарел морально и пошёл… ну, типа… в утиль сам?
Петрович: — В утиль сам?
Илья: — Ну, знаете, как старые айфоны — раз и перестали обновляться.

Директор, как назло, уже был в отпуске, и в корпусе стояла тишина — никто не напевал «Сталкера» и не кидал загадочных реплик. Петрович чувствовал, что дело начинает принимать мистический оборот.

— Будем печатать, — буркнул завхоз. — Повесим у входа, как пропавшую собачку. Может, хоть кто узнает.

В копировальной комнате жужжала техника — Петрович печатал плакаты с фотографиями пропавшего прибора. Чёрно-белый снимок, снизу надпись: «Разыскивается. Видели? Сообщите завхозу».

Он уже прикидывал, на какой высоте их вешать, чтобы не отрывали для черновиков, когда в дверь просунулась Лариса Павловна.
— Это что у тебя за рожа в рамке? — кивнула на фото.
— Это не рожа, это научный прибор, между прочим! Пропал при загадочных обстоятельствах.

Лариса Павловна прищурилась, наклонила голову, потом хмыкнула:
— Подожди… у меня на складе тумбочка стоит… Похожа. Я на неё чайник ставлю, а внутрь сахар да печенье складываю. Закрывается плотно, внутри сухо и прохладно.

Петрович замер.
— Какая тумбочка?
— Ну, серенькая такая, на колёсиках… с ручкой сбоку.
— С ручкой?! — Петрович вылетел из комнаты так, что листы с плакатами догоняли его в воздухе.

Через пять минут он стоял на складе, с обиженным видом глядя на «тумбочку». Это, конечно, был его прибор — только теперь с чайником сверху и аккуратно уложенными внутри пачками печенья.
— Ну… хоть в тепле стоял, — пробормотал он.

Лариса Павловна, между тем, оправдывалась:
— А что, вещь удобная! И места внутри много, закрывается герметично, высокотехнологичный элемент научного прогресса, ни один муравей не сможет пролезть за сахаром или печеньем.

Прибор вернулся в лабораторию, слегка пахнущий липовым чаем и ванильным печеньем. А Петрович ещё долго подозрительно косился на тумбочки, шкафы и даже мусорные вёдра — мало ли, что в институте может оказаться «удобным» и уйти в хозяйственный оборот.

Прибор вернулся в лабораторию, слегка пахнущий липовым чаем и ванильным печеньем. А Петрович ещё долго подозрительно косился на тумбочки, шкафы и даже мусорные вёдра — мало ли, что в институте может уйти в хозяйственный оборот.

Милочка, проходя мимо, посмотрела на всё это и вдруг тихо вздохнула. Коврика у входа уже неделю как не было, и она всё ещё машинально тормозила у двери, чтобы вытереть ноги.
— Эх, — подумала она, — хлебом его не корми… дай хоть что-нибудь выбросить.

Геннадий Сергеевич был далеко, в отпуске, возможно ему икалось, но в институте ощущение, что он всё равно где-то рядом и ищет глазами очередную жертву «генеральной чистки», не покидало никого.