Дело о протёкшем времени на станции «Вчера-сь»

Егор Петрович как раз пытался объяснить своему кухонному синтезатору, что «кофе по-венски» не должно содержать в себе элементы жидкого азота и философских размышлений, когда его старенький плоский коммуникатор истошно заверещал. Егор вздрогнул — этот звук означал не обычный вызов, а сигнал бедствия из систем, работающих с фундаментальными константами.

На экране, мигая тревожным багровым цветом, высветилось: «СТАНЦИЯ „ВЧЕРА-СЬ“. СРОЧНО. ГОРЮ. ТОНУ. ОПАЗДЫВАЮ».

— Опять эти интеллигенты с ретро-курортов, — проворчал Егор, вытирая руки ветошью, которая когда-то была парадной рубашкой. — Вечно они пытаются законсервировать лето тысяча девятьсот восемьдесят пятого, а потом удивляются, почему у них реальность по швам трещит. Любая, даже самая космическая труба, если её в кольцо загнуть, лопнет по швам. Физика, она простая девка.

Станция «Вчера-сь» располагалась в уютном кармане пространства-времени неподалёку от белой дыры. Это было место для очень богатых и очень уставших от прогресса существ. Там за огромные деньги обеспечивали бесконечное лето 1980-х: солнце всегда стояло в зените, пахло скошенной травой, а новости по телевизору обещали только рекордные урожаи. Или зацикливали 2007-ой.

В графе «диагноз» на этот раз значилось нечто невнятное:

«Нарушена герметичность временного потока в секторе „Детство“. Прошлое подтекает в столовую. Завтрак смешивается с ужином. Клиенты начинают вспоминать события, которые ещё не произошли, и требовать возврата денег за плохую карму. И, кажется, из Хроно-Стока воняет горелой резиной и несбывшимися надеждами».

— Хроно-сток у них потёк, — Егор Петрович вздохнул и потянулся за своим универсальным ключом. — Наставят фильтров на тонкие материи, а чистить забывают. Время — оно ведь как вода: если застаивается, то сначала зеленеет, а потом и вовсе превращается в болото, где всякие гады заводятся.

Но ворчание ворчанием, а долг есть долг. Он положил в чемоданчик моток «Хроно-изоленты» (пропитанную пылью из библиотеки), пару гаек от старинного парового отопления и, на всякий случай, резиновые сапоги. Опыт подсказывал, что протекающее время часто ведёт себя как талая вода — стоит лужами и просачивается в самые неожиданные места.

Он закинул в «Утюг‑М» запасной баллон сгущённого вакуума, проверил, плотно ли держится изолента на обшивке, и отчалил. Предчувствие было нехорошим: когда течёт время, обычным вантузом не отделаешься. Тут нужна была тяжёлая артиллерия и, возможно, пара крепких слов, понятных любой цивилизации.

«Утюг‑М», продираясь сквозь зону пространства, которое настойчиво пыталось выглядеть как лето 1988 года, прибыл к месту назначения.

Пристыковаться к станции «Вчера-сь» оказалось задачей не для слабонервных. Мало того, что станция постоянно мерцала, то превращаясь в футуристический стеклянный шар, то в уютный подмосковный санаторий образца 1974 года, так ещё и стыковочный узел постоянно «убегал» в прошлое на полторы секунды.

— Твою же релятивистскую маму! — выругался Егор, в очередной раз промахнувшись захватом. — Опять фаза уплыла.

Он настроил разводной ключ на частоту «здесь и сейчас», приложил его к приборной панели «Утюга» и с силой провернул. Корабль натужно крякнул, и время вокруг него наконец-то загустело, позволив шлюзу состыковаться с глухим, обнадёживающим стуком.

Шлюз с шипением открылся. Егора встретил не воздух, а плотная волна ощущений: запах нафталина и жареных пирожков, доносящаяся из репродукторов музыка 80-х и под ней — едкий шлейф горелой изоляции. «Знакомо, — подумал Егор. — Где пахнет ностальгией и палёной проводкой, там точно течёт».

На пороге Егора встретил субъект, который выглядел так, будто его пропустили через неисправный фотошоп. Это был Главный Хроно-Архитектор — бледный юноша с бородой столетнего старца, одетый в тогу, которая то и дело превращалась в спортивный костюм-тройку.

— О, вы пришли! Вы — Спаситель! — возопил Архитектор, хватая Егора за рукав комбинезона. Его рука на мгновение стала прозрачной, а голос зазвучал как ускоренная аудиокассета. — У нас катастрофа! Вечность дала течь! Посмотрите, посмотрите на пол!

Егор посмотрел вниз. По полу столовой, где как раз застыли в полупозиции испуганные пенсионеры, растекалась густая, похожая на кисель субстанция золотистого цвета. Она медленно пузырилась, и из каждого пузырька доносились обрывки фраз: «А я ему говорю…», «Сдачу забудьте…», «В наше время трава была…».

— Это метафизический конденсат нереализованных возможностей, — патетично взмахнул руками Архитектор. — Он скапливается в Хроно-Сифоне. Если он зальёт станцию, мы все превратимся в воспоминания о самих себе!

Егор присел на корточки и брезгливо ткнул в лужу пальцем. Палец тут же покрылся лёгкой сединой, но после пары энергичных встряхиваний вернул свой обычный вид.

— Хроно-сифон, значит? — буркнул Егор. — Конденсат… Обычная это гниль временная. Когда вы в последний раз прокладки на событийных фильтрах меняли? В мезозое?

— Но у нас новейшая система! Самоочищающаяся лента Мёбиуса! — обиделся Архитектор.

— Ага, самоочищающаяся, — Егор поднялся, поправляя на плече лямку от тяжёлого ящика с инструментами. — Знаю я ваши нано-технологии. На бумаге они вечные, а на деле — чуть время зацвело, и всё, сливай воду, суши весла. Веди в подвал, Архитектор. Будем вскрывать твою вечность.

— Как скажите! — вздохнул Архитектор. — Эпицентр в техническом отсеке, но чтобы попасть туда, надо пройти через жилые сектора. Они тоже поражены.

Коридоры станции «Вчера-сь» были настоящим сюрреалистическим кроссовком. Одна стена могла быть обклеена обоями с ракетами и кукурузой (эпоха оптимизма), а противоположная — плакатами с полустёртыми лозунгами про «стабильность» (эпоха угасания). Из динамиков то лился хриплый голос Высоцкого, то вдруг сменялся оглушительным евродэнсом.

И тут Егор увидел их. Две одинаковые старушки в одинаковых вязаных кофтах, сидевшие на одной и той же скамейке. Но одна смотрела вперёд пустым взглядом, а вторая, сидевшая на полметра левее, яростно спорила с… первой.

— Я же тебе говорила, Зина, не бери третий кусок торта! Теперь из-за тебя у меня вчера изжога!

— Какая изжога?! — обижалась первая, не глядя на свою двойницу. — У меня ещё вчера не наступило!

Егор зажмурился. «Временной нахлёст. Клиент встретил себя из „вчерашнего“ вчера. Классика». Он достал из кармана обычный мел (очень полезная вещь против призраков и временных аномалий) и провёл жирную черту на полу между скамейкой и её двойником. Спор моментально стих. Обе Зины замерли, уставившись на линию с глубочайшим недоумением, а потом синхронно полезли в сумочки за носовыми платками. Аномалия была локализована простым визуальным барьером — мозг постояльцев, видевший чёткое разделение, переставал «скользить» по времени.

«Прокладка между „сегодня“ и „вчера“ прогорела», — мысленно констатировал Егор и двинулся дальше, к источнику гула.

Обойдя окаменевших в недоумении Зин, Егор наконец вышел к тяжёлой гермодвери, из-под которой стелился густой, маслянистый гул. Архитектор, бормоча код доступа, открыл её.

Они спустились в «святая святых» — технический отсек, который находился в самом центре временной петли. Здесь стоял гул, похожий на работу гигантского холодильника. В центре помещения пульсировала огромная прозрачная труба, закрученная в невозможный узел. Внутри неё стремительно неслось Время, но в одном месте — в нижнем колене — поток явно тормозил, образуя мутную, тёмную пробку.

Из стыка трубы под огромным давлением била тонкая, свистящая струя золотого пара.

— Гляди-ка, — Егор достал стетоскоп и приложил к трубе. — Хлюпает. И звук такой… тяжёлый. Будто кто-то в трубу чугунную болванку засунул. Что у вас там по графику сегодня?

— Сегодня у нас по расписанию «Тихий час и чаепитие с баранками», — пролепетал Архитектор.

— Баранки, говоришь? — Егор Петрович прищурился, глядя на тёмное пятно внутри трубы. — Тут у вас что-то потяжелее баранки застряло. Ну-ка, отойди в сторону, юноша. Сейчас будем делать ревизию континуума.

Егор достал свой разводной ключ, выставил его на режим «грубое вмешательство» и решительно шагнул к сияющей трубе.

Пока он возился, пытаясь поймать фазу гайки, она сопротивлялась. Её капризная, живая временная упругость на мгновение перенесла его в прошлое, прямо под раковину в вонючем подвале дяди Васи, его наставнике. Тот колдовал над своим перегонным кубом.

— Вот, смотри сюда, — хрипел дядя Вася, тыча сизым пальцем в сложный самогонный аппарат, который он же и собрал из списанных деталей реактора. — Видишь этот клапан? Он стравливает лишнее давление. Если его заклинит — бум. Всё к чёртовой матери.

Молодой Егор кивал, пахнущий соляркой и юношеским максимализмом.

— Так и с людьми, — отхлебнул дядя Вася из неприглядной ёмкости. — Надо вовремя стравливать. Обиду, тоску, вот эту всю… рефлексию. А то заклинит, и человек или в запой, или в философы уйдёт. Или ещё чего позуже. А толку? И то, и другое — тупик. Ты запомни: лучшая философия — это когда трубы не текут и мозги на месте. А всё остальное — от нефиг делать.

И вот теперь, отвинчивая смотровой люк в Хроно-Стоке, где под давлением клокотали неоформленные возможности и несбывшиеся «а что, если», Егор вдруг понял старую примитивную мудрость дяди Васи. Эти «архитекторы» и «мастера времени» просто заклинили. Зажали свои страхи перед будущим, свои обиды на настоящее в гигантскую петлю, и теперь эта психическая ржавчина разъедала реальность. Их «сточный коллектор» был забит не метафизическим мусором, а обыкновенным человеческим упрямством.

«Дядь Вась, — мысленно произнёс он, с силой дёргая ключ. — Ты бы тут посмеялся. У них тут не клапан заклинило, а вся концепция».

— Сейчас узнаем, что тут у вас за засор, — уверенно сказал Егор, возвратясь в реальность.

Он отложил ключ и и сунул внутрь стока специальный щуп с зеркальцем на конце — старый, проверенный метод, работавший даже в неевклидовых пространствах. В отражении, среди пузырящихся «завтра» и тягучих «Вчера-сь», он увидел причину засора.

На внутренней стенке трубы, прямо перед капсулой, зияла микроскопическая, но очень опасная трещинка — «точка ностальгического коллапса». Кто-то на станции пересмотрел старых фильмов, да так, что случился ностальгический передоз. Этот кто-то так сильно и точечно пожелал вернуться в конкретный момент детства одного из героев — когда тот закладывал капсулу времени в стену школы — что его желание, усиленное полем станции, пробило брешь в Хроно-Стоке. Реальная капсула, физический носитель того самого воспоминания, была просто «засосана» в систему, как бумажка в пылесос. И застряла, как инородное тело, вокруг которого всё и наросло.

— Вот оно как, — громко пробормотал Егор, больше для себя. — Не техника сломалась. Тоска сломалась. Ваша петля дала течь внутрь себя. Самая едкая коррозия.

Архитектор, стоявший позади, вздрогнул:

— Петля? Но она идеальна!

— Идеальна для застоя, — пробормотал Егор, уже подбирая ключ к смотровому люку. — Загнали время в круг, а оно, живое, линейный кусок в себя втянуло. Инородное тело. Вот он и засор.

Егор Петрович сплюнул на пол, но плевок, не долетев до плит, застыл в воздухе, превратился в маленькую ледяную комету и улетел обратно в рот Петровичу.

— Вот же ж зараза, — прошамкал Егор, ощущая на языке вкус вчерашнего чая. — Обратка пошла. Слышь, Архитектор, вырубай подачу бытия на этот узел. А то меня сейчас в эмбрион свернёт, а кто тогда прокладку менять будет?

Архитектор дрожащими руками защёлкал тумблерами на пульте. Гул в трубе сменился жалобным завыванием, похожим на стон обиженного привидения. Свет в отсеке стал тускло-коричневым, как на старых фотографиях.

Егор достал из ящика моток хроно-изоленты (она была синей, потому что синяя изолента — это константа Вселенной) и обмотал себе запястья. Потом он примерился и наложил свой ключ на главную гайку Хроно-Сифона. Гайка сопротивлялась: она то сжималась до размеров атома, то распухала, становясь мягкой, как зефир.

— Ты мне брось эти фокусы, — строго сказал ей Егор. — У меня стаж двадцать лет, я и не такие парадоксы откручивал.

Он приналёг. Раздался звук, будто кто-то разорвал полотно пространства-времени, как старую простыню. Из-под гайки брызнуло. Петровича обдало фонтаном густой, липкой субстанции. На мгновение он увидел всё сразу: как он идёт в первый класс, как покупает «Утюг‑М» и как через пятьсот лет его праправнук находит в гараже его заначку.

— Тьфу ты, нахлынуло, — Егор утёр лицо рукавом. Его правая рука внезапно стала крошечной и пухлой, как у годовалого ребёнка, но ключ не выпустила. — Архитектор! Держи ведро реальности под стоком!

Он наконец отвинтил смотровой люк. Из трубы, вместе с потоком золотистой жижи, вывалилось оно.

Это был невзрачный, потемневший от времени металлический цилиндр с надписью, вытравленной на боку: «Капсула времени. Вскрыть в 3333 году. Привет от учеников 5-го „Б“ класса средней школы №12».

Цилиндр выглядел в этом сверкающем отсеке как ржавый гвоздь в операционной. Он буквально излучал такую плотную, концентрированную надежду на светлое будущее, что современные тонкие приборы станции просто «захлёбывались».

Он молча покачал тёплый цилиндр в руке, будто взвешивая.

— И что это? — прошептал Архитектор, смотря на капсулу как на гранату.

— Антидот, — хрипло сказал Егор. — От вашей тоски. Слишком концентрированный, вот система его и отторгла. Теперь вопрос — вам его оставить, или мне — в настоящее вернуть?

— Заберите! Ради всего святого, заберите! — Архитектор замахал руками. — Она же нарушает причинность!

— Она её как раз восстанавливает, — фыркнул Егор. — Потому что причина должна быть впереди, а не сзади. Дай-ка я люк дозатяну, а ты иди, проветривай свои «Вчера-сь».

— Но как это попало в наш Хроно-Сток? — дрожал Архитектор, опасливо обходя капсулу.

— Элементарно, — Егор Петрович начал закручивать люк обратно. — Вы тут прошлое по кругу гоняете, как воду в унитазе. А эта штука — настоящая. Она из линейного времени. Она тяжёлая, потому что в ней искренность. Ваше искусственное «Вчера-сь» просто не смогло её переварить. Она в колене и встала, и на неё сразу налипли обрывки ваших воспоминаний, недоеденные завтраки и несбывшиеся мечты постояльцев.

Егор закрутил люк и поднял капсулу. Она была тёплой. В этот момент она на секунду стала прозрачной. Егор увидел внутри не просто записки и письма. Он увидел засушенный стебелёк клевера, самодельный брелок из проволоки и… фотографию. Размытую, весёлую, на которой кто-то кривился в объектив. Его на миг пронзило острое, щемящее чувство, знакомое каждому, кто когда-либо закапывал «послание в будущее». Это чувство было тяжелее свинца. И именно оно не давало капсуле рассыпаться в прах под напором вечности.

Егор аккуратно прочистил капсулу рукавом.

— Отвезу-ка я её на Землю. Отдам в музей прошлого, пусть вскроют, когда время придёт. Там ей самое место — в настоящем времени, где всё ломается, ржавеет и течёт, зато по-честному. А на время полёта найду капсуле работу. У меня на «Утюге» как раз столик в каюте шатается, подложу под ножку.

Архитектор, заметно помолодевший (теперь он выглядел как студент-первокурсник в костюме космонавта), суетливо рылся в ящиках стола, который на глазах превращался из дубового бюро в пластиковую парту.

— Мы бесконечно признательны! — лепетал он, то и дело сбиваясь на фальцет. — Вы спасли наш проект «Вчера-сь». Без вас мы бы зациклились до полного исчезновения. Вот, примите в качестве гонорара. Это… Эссенция Субботнего Вечера.

Он протянул Егору пыльную пузатую бутыль, внутри которой переливалось что-то уютно-янтарное, пахнущее костром, печёной картошкой и старой гитарой.

— И ещё вот это. Конфеты «Вечность». Срок годности у них закончился ещё до Большого Взрыва, поэтому они технически всегда свежие.

Егор молча сгрёб подношения в свой инструментальный чемодан. Конфеты он уважал больше, чем эссенции, но бутыль решил оставить для встречи с дядей Васей — тот спец по тонким материям, оценит, порадуется воспоминаниям.

— Слушай, Архитектор, — Егор уже на выходе обернулся, придерживая рукой капсулу времени под мышкой. — Ты это… всё же петлю-то разомкни хоть на пару градусов. Время, оно как стояк: если давления нет, всё застаивается. Дай людям хоть немножко завтрашнего дня, неопределённости, надежды, пусть даже оно будет с дождём. От бесконечного солнца тоже, знаешь ли, рожа трескается.

Архитектор задумчиво кивнул, и в этот момент его борода окончательно исчезла, оставив лишь веснушки.

— Надо обдумать вашу мысль, — задумчиво ответил он.

Егор поднялся на борт «Утюга‑М». Капсулу времени он действительно пристроил под шатающийся столик в каюте. Железка из XXI века встала как влитая, надёжно подперев быт века XXIII-го.

— Ну что, Пятый «Б», полетели? — буркнул он, запуская двигатели, которые отозвались привычным недовольным кашлем.

Через иллюминатор было видно, как станция «Вчера-сь» медленно меняет цвет с тревожно-золотого на спокойный белый. Время там снова потекло — медленно, со скрипом, преодолевая сопротивление ностальгии, но всё-таки вперёд.

«Прислушался к моему совету.» — удовлетворенно отметил Егор.

Он открыл коробку конфет. Развернул шуршащую обёртку, отправил конфету в рот и замер. Во рту разлился вкус пломбира из его собственного детства, которое было так давно, что казалось сказкой, прочитанной в другой жизни.

Он постоял так с минуту, чувствуя, как на языке тает не сахар, а целый пласт памяти, а потом махнул рукой и двинулся к каюте.

Вкус пломбира растаял, оставив сладкое послевкусие и лёгкую грусть. Егор взглянул на капсулу, теперь служившую подпоркой. Он достал из кармана комбинезона маленький, потрёпанный блокнот, куда записывал не счета, а странные мысли.

«Ремонт на ст. „Вчера“. Засор: капс. времени, 5-й „Б“, 20 век. Причина: точечная ностальг. перфорация. Лечение: физич. извлечение и прочистка направл. вектора. Оплата: эссенц. субботы, конфеты „Вечность“. Примечание: вечность лучш. работает, если она немножко течёт».

Он захлопнул блокнот. Эта запись вряд ли пригодится кому-то ещё. Но для него она была важна. Не как отчёт, а как памятка. Напоминание о том, что самая прочная вещь во Вселенной — не титановая труба и не гравитационный силовой луч, а простая, детская надежда. И её, как ни странно, тоже иногда нужно аккуратно извлекать из системы, чтобы всё остальное работало.

Усаживаясь в кресло космопилота, он щёлкнул главный тумблер и поддал газу.

«Утюг‑М» кашлянул и рванул с места, оставляя за собой ровную, почти незаметную рябь в пространстве. Егор Петрович включил автопилот, и тишину кабины нарушил только ровный, убаюкивающий гул двигателя. Он откинулся в кресле, достал из кармана комбинезона бутерброд, обёрнутый в вощёную бумагу, и развернул его.

Он откусил его и подумал о том, как всё хитро устроено. Вчера можно упаковать в конфету, законсервировать в банку или даже загнать в бесконечную петлю на ретро-станции. Но его настоящее место — вот здесь. В настоящем.

Размышления прервал привычный, настойчивый звук. На коммуникаторе замигал новый значок вызова. Ещё не прочитанный. Он мог быть откуда угодно: с туманных планет, где сны материализуются в водопроводе, или с орбитального завода, производящего эмоции в бочках. Неважно.

Он ткнул кнопку. На экране всплыло сообщение: «Сектор Андромеды, спутник Хюгге‑7. В главном котле коллективного бессознательного падает давление. Подозреваем засор в трубе архетипов. Помогите».

Егор Петрович вздохнул. Откусил бутерброд. И усмехнулся.

«Коллективное бессознательное… Ну что ж, посмотрим, что у них там в сифоне застряло. Но сначала заброшу-ка на Землю капсулу от 5-го „Б“».

Егор Петрович был абсолютно спокоен. Потому что он знал главное: пока где-то что-то течёт, а кому-то это мешает — у него есть работа. А значит, и у Вселенной ещё не кончилась гарантия.

«Утюг‑М» мягко развернулся и нырнул в гиперпространственный туннель, оставляя за собой едва заметный шлейф дождя и лёгкий аромат свежескошенной травы.