Дело о скрипке, которая не играла

Дело о скрипке, которая не играла

Алекс Семёнов

В своё время доктор Ватсон, тщательно записывавший все дела, которые вел Шерлок Холмс, скрыл значительную часть архива от посторонних глаз. Он был убеждён, что некоторые расследования должны навсегда остаться в тени и не предназначены для широкой публики. Поэтому эти материалы были надёжно спрятаны в тайном архиве.

Совсем недавно этот архив был обнаружен. К сожалению, большая часть рукописей оказалась повреждена, а сами записи - зашифрованы неизвестным ранее шрифтом. Однако современные технологии позволили восстановить утраченные фрагменты и расшифровать заметки.

По мере восстановления записи доктора Ватсона постепенно обретают форму связных рассказов - и впервые выходят в свет.

Глава 1

Одним из самых необычных свойств характера моего друга Шерлока Холмса была его почти болезненная зависимость настроения от наличия или отсутствия умственной работы. Когда расследование, достойное его блестящих способностей, захватывало его целиком, он превращался в воплощение энергии, живой, пронзительный, сверкающий острым умом. Но когда наступали периоды затишья, что в Лондоне, этом великом рассаднике преступлений, случалось нечасто, на него нападала чернейшая меланхолия. Он днями лежал на диване в своей комнате на Бейкер-стрит, 221Б, неподвижный и мрачный, перебирая струны своей скрипки, извлекая из неё то жалобные, диссонансные звуки, то долгие, задумчивые аккорды, в которых, как мне чудилось, звучала вся тоска его не находившей выхода интеллектуальной мощи.

Таким он был и в тот ноябрьский вечер 189-ог года. Густой, жёлтый, как заплесневевшая вата, лондонская мгла прилипла к оконным стёклам, делая наш уютный кабинет похожим на аквариум, погружённый в мутную воду. Холмс, облачённый в свой лиловый халат, растянулся на диване, устремив отсутствующий взгляд в потолок, где клубился табачный дым от его трубки. Я уже перелистал все утренние газеты, тщетно пытаясь найти хоть одну заметку, способную заинтересовать его.

– «Кража фамильного серебра в Ислингтоне», – пробормотал я, отчаявшись. – «Тайное венчание дочери сквайра…» Всё пустяки.

– Совершеннейшие пустяки, Ватсон, – глухо отозвался Холмс, не меняя позы. – Мозг мой ржавеет от бездействия. Преступный мир Лондона, кажется, погрузился в спячку, оставив нам на потеху лишь жалких карманников и ссорящихся супругов. Это невыносимо.

Я уже собирался предложить ему партию в шахматы – последнее средство в такие периоды, – как вдруг внизу раздался чёткий, настойчивый звонок. Послышались шаги миссис Хадсон, затем – голоса, и через мгновение наша хозяйка, слегка запыхавшись, появилась в дверях.

– Мистер Холмс, с вами желает видеться джентльмен… сэр Эверард Денби. Я сказала, что вы, возможно, заняты, но он настаивает. Кажется, он весьма расстроен.

Имя ничего мне не говорило, но титул и тон миссис Хадсон заставили меня насторожиться. Холмс же, казалось, лишь на миг оживился, оценивая потенциальную питательную среду для своего ума.

– Просите, миссис Хадсон, просите, – произнёс он, сбрасывая с себя халат и принимая более соответствующую приёму позу в кресле у камина. – Расстроенный клиент из хорошей семьи в такую погоду – уже само по себе предзнаменование.

Клиент, вошедший в комнату, был мужчиной лет сорока пяти, высоким, худощавым, с благородными, но усталыми чертами лица, которые когда-то, несомненно, были красивы. Его одежда – тёмный, безупречно скроенный сюртук, хотя и слегка поношенный на локтях, – кричала о хорошем вкусе и столь же явно – о стеснённых обстоятельствах. Но не это бросилось мне в глаза в первую очередь. Его лицо было бледно, как полотно, а в широко раскрытых, серых глазах светился немой, животный страх, который он тщетно пытался скрыть под маской светского спокойствия.

– Мистер Холмс? – обратился он низким, мелодичным голосом. – Я слышал о ваших необыкновенных способностях. Мне… мне требуется ваш совет в деле столь деликатном и необъяснимом, что я не решался обратиться даже в полицию. Боюсь, они сочли бы меня сумасшедшим.

– Сумасшествие, сэр Эверард, – часто бывает лишь непониманием логики фактов, – парировал Холмс, жестом приглашая сесть. – Это мой друг и биограф, доктор Ватсон. Вы можете говорить при нём со всей откровенностью. Так в чём же заключается ваша проблема? Не связано ли она случайно с музыкой?

Клиент вздрогнул, словно его укололи булавкой.

– Как вы…? Но вы правы! Хотя откуда вы могли догадаться?

Я тоже удивлённо посмотрел на Холмса. Тот лишь слегка улыбнулся, поднеся кончики пальцев друг к другу.

– Элементарные наблюдения. На манжете вашего правого рукава я вижу несколько мельчайших стружек светлого дерева, не похожих на обычные опилки или пыль. Они застряли в ткани, когда вы, будучи взволнованным, провели рукой по какой-то деревянной поверхности. Запах, исходящий от ваших рук, – это смесь скипидара и льняного масла, основные компоненты лака для дерева, в частности, используемого в изготовлении или реставрации смычковых инструментов. А ваша осанка и манера держать голову выдают человека, долгие часы проводившего за кропотливой, требующей терпения работой. Соединив эти факты с вашим очевидным нервным расстройством, я предположил, что дело связано с чем-то, требующим подобных навыков. Но продолжайте, я слушаю.

Сэр Эверард с благоговейным ужасом посмотрел на детектива, затем глубоко вздохнул и начал свой рассказ.

– Вы правы, мистер Холмс. Моя семья, род Денби, древняя, но, увы, обедневшая. Всё, что осталось от былого величия, – это наше родовое поместье Денби-Холл в Суррее и… одна уникальная вещь. Скрипка. Скрипка работы самого Антонио Страдивари, известная среди знатоков как «Лебедь».

Он сделал паузу, давая нам осознать ценность такого инструмента.

– Мой отец, сэр Альфред, приобрёл её тридцать лет назад, отдав за неё почти последние средства. Это была его гордость и, как он считал, залог будущего благосостояния семьи. Но с её приобретением он наложил странное, даже жуткое условие. В своём завещании он велел хранить «Лебедя» в специальном герметичном футляре из испанского кедра в нашей фамильной часовне. Он запретил продавать её, дарить, но главное – запретил извлекать из неё какой бы то ни было звук. «Пусть «Лебедь» хранит своё молчание, как хранит тайны наша семья», – сказал он. Нарушение этого зарока влекло за собой лишение всего остального, и без того скромного наследства. После его смерти мы с матерью – она умерла пять лет назад – исполняли эту волю. Футляр никто не открывал. Это была просто… реликвия. Драгоценный, но немой свидетель прошлого.

– И что же изменилось? – мягко спросил Холмс.

Лицо сэра Эверарда исказила гримаса страха.

– Неделю назад, мистер Холмс. Сначала это были шёпоты прислуги. Потом и я сам начал слышать. По ночам… из часовни… доносятся звуки скрипки. Тихие, приглушённые, печальные, как плач. Они длятся несколько минут и стихают. Я проверял! Я бежал туда с фонарём – дверь заперта, печати на футляре целы, внутри ни души! Но звуки повторяются. Слуги шепчутся о проклятии, о том, что «Лебедь» оплакивает нашу угасшую фамилию. Я же… я на грани. Состояние моё тает, поместье в долгах, продать скрипку я не могу, а теперь этот кошмар! Я боюсь сойти с ума, мистер Холмс. Что это? Дух отца? Или… или что-то более земное и зловещее?

В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в камине и завыванием ветра в трубе. Холмс сидел, устремив пристальный взгляд в огонь. Наконец он заговорил, и его вопросы оказались столь же неожиданными, как и его первая догадка.

– Скажите, сэр Эверард, часто ли в последнее время ваше поместье посещали гости? В частности, кто-либо, интересующийся музыкой или антиквариатом?

– Нет… Никто. Мы ведём жизнь весьма уединённую.

– Крыша часовни – в хорошем состоянии? Не было ли необходимости в починке?

– Крыша? Н-нет, насколько я знаю. Зачем вам…

– И последний вопрос, – перебил его Холмс, – самый важный. Вы сами, сэр Эверард, играете на скрипке?

Клиент побледнел ещё больше, если это было возможно.

– Я… я брал уроки в юности. Отец настаивал. Но после его смерти и с этим зароком… я не прикасался к инструменту годами.

– Но вы работаете с деревом? – настаивал Холмс.– Это… моё тайное увлечение, – сдавленно признался сэр Эверард. – Столярное дело. В старой каретнике устроил мастерскую. Это успокаивает нервы. Но какое это имеет отношение…

– Имеет самое прямое, – оборвал его Холмс, резко вставая. – Ватсон, завтра утром мы едем в Суррей. Сэр Эверард, обеспечьте нам полную свободу действий в вашем поместье и, главное, ни слова никому о нашем визите и о том, что вы слышали. Ваша история, поверьте, гораздо интереснее, чем кажется на первый взгляд. В ней звучит не призрак, а весьма земная и хитрая логика.

Глава II

Путешествие в Суррей на следующее утро не развеяло мрачного впечатления от рассказа нашего клиента. Холый, пронизывающий ветер гнал по небу рваные тучи, а виднеющийся вдалеке Денби-Холл предстал перед нами мрачным, готическим силуэтом на фоне свинцового неба. Поместье и впрямь носило отпечаток упадка: парк запущен, садовая ограда в нескольких местах покосилась, а на фасаде старого дома темнели следы сырости.

Сам сэр Эверард встретил нас у входа, всё такой же бледный и озабоченный. После кратких приветствий он повёл нас напрямик, по усыпанной гравием тропинке, к небольшой каменной часовне, стоявшей в стороне от главного дома, в окружении вековых тисов. Здание, сложенное из тёмного камня, с узкими стрельчатыми окнами, выглядело немым и неприветливым стражем семейных тайн.

– Вот здесь, – тихо произнёс Денби, отпирая массивную дубовую дверь тяжёлым ключом.

Внутри пахло сыростью, ладаном и пылью. Скудный свет из цветных витражей падал на каменные плиты пола и простую деревянную скамью. В дальнем конце, у стены, на невысоком мраморном постаменте покоился тот самый футляр – длинный, из тёмного, красноватого дерева, с бронзовыми уголками. На крышке его ясно виднелась большая круглая печать из тёмно-красного сургуча с оттиском фамильного герба Денби. Казалось, её целость не нарушалась десятилетиями.

Но Холмс, к моему удивлению, почти не взглянул на эту главную, казалось бы, деталь. Он, словно крупная, неторопливая гончая, принялся обнюхивать пространство. Он прошёлся вдоль стен, коснулся пальцем подоконников, изучая пыль, затем задрал голову и долго рассматривал высокий, сводчатый потолок и устроенную под ним узкую деревянную галерею для певчих, в которую вела почти незаметная винтовая лестница в углу.

– Галерея используется? – спросил он, обращаясь к сэру Эверарду.

– Нет, с детства. Туда даже слуги не поднимаются.

– Замок на двери часовни всегда один и тот же? Ключ только у вас?

– Да. И у старого кастелянша, Мэйсона. Он у нас сорок лет.

Попросив сэра Эверарда оставить нас одних и прислать для беседы ключевых слуг, Холмс, наконец, приблизился к футляру. Но он не стал его трогать. Вместо этого он опустился на колени и, вынув из кармана мощную лупу, принялся изучать каменные плиты перед постаментом, а затем и сам пол вокруг. Через несколько минут он издал короткое, удовлетворённое «Ага!» и пинцетом поднял с полу, из щели между плитами, какой-то мелкий предмет.

– Что это, Холмс? – не удержался я.– Обломок, – произнёс он задумчиво, вертя в пальцах осколок чёрного лакированного дерева, похожий на ручку. – Обломок трости, или, скорее, палки. Свежий слом. Интересно.

Затем он снова обратил внимание на галерею и неожиданно легко взбежал по крутой лестнице. Я последовал за ним. Галерея была узкой, пыльной и, как выяснилось, не такой уж заброшенной. На полу у парапета, в слое пыли, отпечатались несколько смазанных следов – явно от обуви. Холмс присел и тщательно их изучил.

– Не сапоги слуги, – пробормотал он. – Узкая подошва, небольшой размер. И здесь… смотрите, Ватсон.

Он указал на несколько глубоких, свежих царапин на старом дубовом парапете, как будто от удара или трения о него чего-то тяжёлого и угловатого. А затем он понюхал сам парапет в этом месте и кивнул.

– Тот же запах. Скипидар и лён. Кто-то здесь бывал недавно. И не просто бывал.

Спустившись, мы побеседовали со слугами: с седовласым, невозмутимым Мэйсоном, с пугливой экономкой миссис Лэнг и с молодым, рыжеволосым садовником Джеком. Их рассказы лишь добавили красок в картину суеверного ужаса. Все слышали «плач Лебедя». Мэйсон держался с достоинством, но признал, что явление выходит за рамки обычного. Миссис Лэнг крестилась. Джек же, самый впечатлительный, поклялся, что видел в одно из таких «музыкальных» воскресений «бледный, колышущийся свет» в одном из верхних окон часовни, хотя внутри никого не было.

Когда слуги удалились, мы с Холмсом вышли наружу. Он немедленно начал обход здания по периметру, и вскоре его внимание привлекла задняя стена часовни, густо увитая старым, одеревеневшим плющом.

– Взгляните сюда, – сказал он, отодвинув плотный слой листьев. На каменной кладке, на высоте примерно семи футов от земли, была видна цепочка едва заметных, но свежих потёртостей и ссадин, как будто кто-то или что-то неоднократно терлось о камень именно в этом месте. Холмс проследил взглядом вверх, к крыше. – И на черепице, над карнизом, – добавил он, – тоже есть следы. Кто-то регулярно забирается сюда.

Во мне всё больше крепла версия, которую я счёл наиболее логичной.

– Холмс, – сказал я, когда мы вернулись в отведённые нам комнаты в главном доме, чтобы обсудить находки за трубкой. – Мне кажется, картина проясняется. Это не призрак. Это человек. Предположим, это садовник Джек, или кто-то со стороны, в сговоре с кем-то из слуг. У них есть дубликат ключа. По ночам они проникают в часовню, возможно, через это самое окно на втором этаже, спускаются с крыши по верёвке. Они каким-то мастерским способом вскрывают футляр, не ломая печати – подобные трюки известны, – играют на скрипке, чтобы усилить суеверный страх сэра Эверарда, а затем так же незаметно исчезают. Цель – заставить его либо продать поместье с «проклятием» за бесценок, либо, доведя до нервного срыва, заставить нарушить зарок и вскрыть футляр, после чего скрипку можно будет попросту украсть, списав всё на «проклятие». Разве это не объясняет всё?

Холмс слушал меня, выпуская медленные кольца дыма. На его лице не было ни одобрения, ни разочарования – лишь глубокая, сосредоточенная задумчивость.

– Блестяще, Ватсон, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала та лёгкая, почти неощутимая ирония, которую я знал так хорошо. – Вы составили стройную, логичную теорию, основанную на фактах. Она объясняет звуки, следы, даже свет в окне. Но вы упускаете из виду один центральный, основополагающий факт.

– И какой же?

– Зачем, – медленно проговорил Холмс, – зачем кому-то играть на скрипке, которую никто не должен слышать?

Я опешил.

– Чтобы напугать!

– Чтобы напугать? – переспросил Холмс. – Но играют-то крайне тихо, как описывает сэр Эверард. Почему не сыграть громко, не устроить настоящий концерт ужасов? Нет, Ватсон. Цель этих ночных сеансов – не в том, чтобы их услышали. Цель – в самом факте извлечения звука. В игре как таковой. Это не акт устрашения. Это акт… исполнения. Репетиции.

– Репетиции? – не понял я. – Для чего?

– Вот это, мой друг, и есть самый интересный вопрос, – сказал Холмс, резко вставая. – И ответ на него лежит не здесь, в Суррее. Он ждёт нас в Лондоне. Собирайтесь. Мы возвращаемся в город. Сэру Эверарду мы скажем лишь, что следуем по важному следу.

Я был ошарашен этим внезапным поворотом, но давно уже усвоил, что спорить с Холмсом, когда он почуял нить, бесполезно. Через час мы уже мчались на кэбе к вокзалу, оставив поместье Денби и его призрачную музыку позади, в наступающих сумерках.

Глава III

Наше возвращение в Лондон не ознаменовалось отдыхом. Едва мы переступили порог квартиры на Бейкер-стрит, Холмс, не снимая пальто, направился к своему письменному столу и начал рыться в справочниках и записных книжках. Через полчаса он обернулся ко мне, и в его глазах горел знакомый огонь охотника, напавшего на верный след.

– Фэшенебельная мастерская, Ватсон! Нам нужен лучший эксперт по смычковым инструментам в городе. И я, кажется, знаю, куда обратиться. Мистер Эдгар Лоутон, с Сэвил-Роу. Он реставрировал инструменты для королевской капеллы. Его слово – закон в этом мире.

На следующее утро мы уже стояли у дверей скромной, но безупречно чистой мастерской в аристократическом районе. Внутри пахло древесиной, лаком и клеем. Сам мистер Лоутон, сухопарый, седой мужчина с руками художника и глазами ювелира, встретил нас с вежливым недоумением, которое сменилось живым профессиональным интересом, едва Холмс представился.

– Мистер Холмс! Ваше имя, разумеется, мне известно. Чем могу служить детективу?

– Вопросом к эксперту, мистер Лоутон, – сказал Холмс, доставая из кармана небольшой конверт. Из него он аккуратно извлек на лист белой бумаги те самые мельчайшие стружки, которые подобрал с манжета сэра Эверарда. – Скажите, можете ли вы определить, от какого дерева эти частицы и для чего оно используется?

Лоутон, не говоря ни слова, взял лупу и приблизил её к стружкам. Его изучение длилось не более минуты.

– Любопытно, – произнёс он. – Это канадский клён, высшего сорта. Очень плотный, с красивой волнистой текстурой. Но не обычный для массового производства.

– Используется ли он для изготовления скрипок? Например, скрипок Страдивари? – спросил Холмс.

Эксперт улыбнулся, как учитель снисходительному ученику.

– О, нет, мистер Холмс. Никогда. У мастера Страдивари был свой, особый источник ели для деки и особый клён для боковин и грифа, но это был определённо не канадский клён. Этот материал… – он снова взглянул на стружку, – он сейчас в ходу у некоторых современных мастеров, изготавливающих контрабасы и альты. Для нижних голосов, так сказать. Он даёт особый, густой, бархатный тон. Но для скрипки XVIII века – никогда.

Холмс кивнул, как будто получил ожидаемое подтверждение.

– А запах? – продолжал он. – Представьте себе запах свежего лака, смесь скипидара и льняного масла, но… с какой-то резковатой, современной нотой.

– Описываете типичный состав лака, используемого в последние двадцать лет, – пожал плечами Лоутон. – Старинные лаки, те же венецианские, которыми, как считают, пользовался Страдивари, – это сложные смеси масел, смол, секреты которых утеряны. Их запах глубже, слаще. То, что вы описываете, – это добротный, но современный промышленный лак.

Холмс поблагодарил эксперта, и мы вышли на улицу, озарённую бледным зимним солнцем. Он шёл быстрым шагом, а я едва поспевал за ним, пытаясь сложить в голове мозаику.

– Холмс, я не понимаю! Скрипка в футляре должна быть старой. Но стружка и запах – современные. И они были на сэре Эверарде. Что это значит?

Холмс остановился и повернулся ко мне, и в его взгляде читалось торжество логики, достигшей своей кульминации.

– Это значит, Ватсон, что скрипка в футляре в часовне Денби-Холла – подделка. И притом недавняя. А сэр Эверард Денби, джентльмен с аристократическими манерами, в тайне ото всех – искусный столяр, работающий с современным клёном и современными лаками. Вывод?

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

– Он… он сам делает скрипки? Копии?

– Не просто копии, – поправил меня Холмс. – Он, судя по всему, и создал ту подделку, что лежит в футляре. Или, по крайней мере, активно над ней работает. Звуки по ночам, которые он слышит… это он сам, Ватсон! Он сам пробирается в часовню и играет на этой фальшивке. Но зачем такая сложная, почти безумная мистификация?

Он снова зашагал, а я, поражённый, шёл рядом.

– Подумайте, Ватсон! Отец запретил вскрывать футляр и извлекать звук под угрозой лишения наследства. Что, если сэр Эверард узнал, что скрипка – фальшивка? Может, узнал недавно, разбирая бумаги отца? Продать её нельзя – эксперты тут же раскроют обман, и семья станет посмешищем. Но если он «поддастся суевериям», если «проклятие» заставит его вскрыть футляр… он «обнаружит» подмену! Он сможет заявить, что настоящую скрипку украли призраки, воры, кто угодно! Это освободит его от зарока отца и позволит, по крайней мере, спасти лицо, а возможно, даже получить страховку, если она была. А ночные «концерты»… это репетиция. Он оттачивает игру на инструменте, который скоро должен «исчезнуть», чтобы, когда придёт время, сыграть свою партию в этом спектакле безупречно.

Картина, которую нарисовал Холмс, была чудовищной в своём цинизме и в то же время трагичной.

– Но тогда… он и есть «преступник»? – выдохнул я.

– Преступник? – Холмс покачал головой. – Нет, Ватсон. Скорее, отчаявшийся актёр в драме, которую начал не он. Он не крадёт. Он пытается выбраться из ловушки, в которую его поставили мёртвые. Но в его истории есть ещё один пробел. Если скрипка в часовне – подделка, где же настоящий «Лебедь»? Был ли он вообще? Или отец с самого начала купил фальшивку? Чтобы узнать это, нам нужен последний разговор. Нам нужно вернуться в Денби-Холл и задать сэру Эверарду Денби правильные вопросы. Не как сыщики обвинители, а как… исповедники.

Глава IV

Возвращение в Денби-Холл на следующий день было похоже на возвращение на место давно оконченной, но неразобранной декорации старой пьесы. Туман сменился холодным, пронизывающим дождём, который струился по тёмным камням поместья, придавая всему вид слезящейся, безысходной меланхолии.

Сэр Эверард встретил нас в библиотеке, где тлел жалкий огонь в камине, не в силах прогнать сырость. На его лице застыло ожидание приговора.

– Ну что, мистер Холмс? Вы нашли… разгадку?

– Нашли, сэр Эверард, – спокойно ответил Холмс, снимая пальто. – И она, как это часто бывает, оказалась одновременно и проще, и сложнее, чем можно было предположить. Мы должны поговорить. Только мы трое. И лучше – там, где всё началось.

Не сказав больше ни слова, он взял со стола массивную лампу и двинулся к двери. Мы с сэром Эверардом, обменявшись недоуменными взглядами, последовали за ним через сырой двор к часовне.

Внутри было темно, холодно и тихо. Свет лапы выхватывал из мрака каменные стены, деревянную галерею и тот самый футляр на постаменте, который теперь казался не реликвией, а гробом для лжи.

Холмс поставил лампу на скамью и, не глядя на футляр, вновь взбежал по винтовой лестнице на галерею. Мы последовали за ним.

– Обратите внимание, сэр Эверард, – сказал Холмс, его голос звучал в тишине гулко и чётко. – Следы на пыли. Свежие царапины на парапете. И запах. Тот самый запах свежего лака и клёна, который я уловил на ваших руках при нашей первой встрече.

Сэр Эверард стоял, не шевелясь, его лицо в свете лампы было похоже на восковую маску.

– И вот что самое интересное, – продолжал Холмс, подходя к стене за галереей, там, где начиналась тень от балок потолка. Он надавил ладонью на резную дубовую панель, и та с лёгким скрипом подалась, открыв узкий, тёмный проход в стене. – Потайная дверь. Ведущая, как я полагаю, в старый каретник, который вы приспособили под мастерскую. Очень удобно. Не нужно ходить по двору. Можно незаметно приходить сюда, когда все спят.

Он обернулся и посмотрел прямо на сэра Эверарда. Тот больше не пытался что-либо отрицать. Его плечи сгорбились, как будто с них свалилась невидимая тяжесть, которую он нёс годами.

– Вы играли здесь, – мягко сказал Холмс. Не как обвинитель, а как констатирующий факт. – Вы приходили по ночам, пробирались через этот ход, брали скрипку из футляра… и играли. Тихие, печальные мелодии. Репетировали.

Сэр Эверард медленно, как в кошмаре, кивнул.

– Но зачем, сэр Эверард? – вступил я, не в силах сдержать недоумение. – Зачем этот спектакль с призраками? Если вы знали, что скрипка не настоящая…

– Потому что я не знал! – вырвалось у него, и в его голосе прозвучала настоящая, сдерживаемая годами агония. Он закрыл лицо руками. – Я не знал, мистер Холмс, доктор Ватсон… Я узнал только полгода назад. Разбирая старые счета отца… я нашёл расписку. Не от знаменитого дилера, а от какого-то музыканта-неудачника из Вены. И сумму, смехотворно малую для Страдивари. И ещё… чертежи. Чертежи скрипки «Лебедь». Отец… отец был гениальным музыкантом, но жизнь его сломала. Он никогда не мог достичь признания. И тогда… тогда он, в отчаянии, вместе с каким-то мастером-самоучкой, создал ЭТО! – он с отвращением махнул рукой в сторону постамента. – Он создал легенду. Купил дешёвую старую скрипку, переделал её, подделал все документы… Он купил нам не будущее, а позолоту для нашего падения! И запер нас всех в этой лжи своим дурацким зароком!

Он говорил теперь быстро, срывающимся голосом, и слова лились, как поток грязной воды, прорвавший плотину.

– А я… я с детства обожал музыку. Но после его смерти, из-за этого зарока, я не мог прикоснуться ни к одному инструменту. Это было как отрезать часть души. Потом я начал заниматься столяркой. Понял, что у меня руки… что я могу чувствовать дерево. И тогда, узнав правду… я решил. Решил, что должен её исправить. Не мог же я признаться миру, что мы, Денби, столетиями жившие честью, построили благополучие на подделке! Я решил создать свою подделку. Совершенную. Чтобы, когда я «обнаружу» пропажу, даже эксперты какое-то время сомневались. Я работал ночами… а потом не выдержал. Мне нужно было её услышать. Проверить звук. Вот я и стал приходить сюда… играть. А чтобы объяснить звуки, если кто услышит… я пустил слух о призраке. Я думал, я всё продумал… Но этот кошмар, эта постоянная ложь…

Он замолчал, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. В часовне воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи и потрескиванием фитиля в лампе.

Холмс наблюдал за ним несколько мгновений, и в его взгляде не было ни осуждения, ни торжества. Была лишь холодная, аналитическая ясность, смешанная с тенью чего-то, что могло бы сойти за сострадание, если бы он допускал такие чувства.

– Вы ошибаетесь лишь в одном, сэр Эверард, – сказал он наконец, и его голос прозвучал удивительно мягко. – Вы думаете, что пытаетесь исправить ложь отца. На самом деле вы лишь продолжаете её. Вы строили не скрипку. Вы строили ту же самую клетку, только более изощрённую. Вы хотели заменить одну подделку другой, чтобы сохранить фасад, который уже давно прогнил изнутри.

– Что же мне делать? – простонал сэр Эверард. – Продать поместье за долги и уйти в нищету, опозоренным сыном мошенника?

– Нет, – твёрдо сказал Холмс. – Вы должны сделать то, чего ваш отец так боялся, что окружил свой обман мистическим запретом. Вы должны перестать играть по ночам. Играть при свете дня.

Мы оба смотрели на него, не понимая.

– Эта скрипка, – Холмс кивнул в сторону футляра, – даже будучи подделкой, – по словам эксперта, работа искусная. Звук у неё, я не сомневаюсь, после вашей доработки стал очень хорош. Вы – не аристократ, владеющий реликвией. Вы – талантливый мастер и музыкант, заточённый в титуле, как в камере. Продайте Денби-Холл. Расплатитесь с долгами. На оставшиеся деньги откройте небольшую мастерскую в Лондоне. Не для подделок старых мастеров, а для создания своих собственных инструментов. Назовите первую свою работу… ну, например, «Феникс». Играйте на ней. Публично. Пусть мир узнает не о последнем Денби, цепляющемся за призрак славы, а о мистере Эверарде, мастере с Сэвил-Роу, чьи скрипки поют новую, живую песню.

Сэр Эверард уставился на Холмса, и в его глазах, полных отчаяния, впервые мелькнула искра – не надежды даже, а изумлённого осознания, что может существовать иной путь.

– Но… но общество… репутация…

– Общество, которое вы боитесь потерять, уже давно забыло о вас, кроме ваших кредиторов, – безжалостно констатировал Холмс. – А репутацию можно построить заново. Честную. Основанную на умении ваших рук и музыке вашей души, а не на воске старых печатей. Это будет побег не из тюрьмы, сэр Эверард. Это будет освобождение из мавзолея.

Он повернулся и спустился с галереи. Я последовал за ним, оставив сэра Эверарда Денби одного в полумраке часовни, перед раскрытой потайной дверью и немым футляром, в котором лежала не скрипка, а призрак его прежней жизни.

Глава V

Мы уехали из Денби-Холла на следующий день, так и не дождавшись окончательного решения сэра Эверарда. Холмс казался удовлетворённым, как художник, закончивший сложную картину.

– Он сделает правильный выбор, Ватсон, – сказал он мне в вагоне, глядя на мелькающие за окном поля. – В нём слишком много жизни, чтобы окончательно похоронить себя в той гробнице. Он музыкант. И в конце концов, музыка всегда сильнее тишины, даже самой почтенной.

Прошло несколько месяцев. Однажды утром, разбирая почту, я наткнулся на короткое письмо без обратного адреса, но в изящном, знакомом почерке.

«Уважаемый мистер Холмс, доктор Ватсон.

Решился. Денби-Холл продан. Долги улажены. Снял небольшую мастерскую у Темзы. Делаю свою первую скрипку. Назвал её «Рассвет». Иногда, по вечерам, играю. И звук, поверьте, получается живой.

Примите мою бесконечную благодарность. Вы не раскрыли преступление. Вы вернули человеку его голос.

Искренне ваш, Э.Д.»

Я показал письмо Холмсу. Он пробежал его глазами, на его губах на миг появилась та редкая, едва уловимая улыбка, которую я так ценил.

– «Рассвет»… – пробормотал он, откладывая письмо и беря со стола свою собственную скрипку. – Хорошее название. Куда лучше, чем «Лебедь». Лебедь поёт только перед смертью. А рассвет… рассвет обещает новый день.

И он провёл смычком по струнам, извлекая чистую, светлую, полную жизни ноту, которая зазвучала в нашей уютной квартире на Бейкер-стрит, разгоняя даже самый густой лондонский туман.

Конец.