Дело о заплесневевшем Бородинском: последняя шутка.

Меня зовут Сухарь. Нет, не «Хрустящий Спаситель» и не «Последняя надежда буфета». Я — то, во что превращается любая хорошая идея, если её вовремя не съесть. Зачерствелый цинизм в жестяной банке. Моя жизнь — это анекдот, который забыли рассказать до конца.

В тот вечер в мою банку вкатился Ломтик. От него пахло невинностью и скорой порчей.

— Они взяли моего брата! — запищал он. — Его звали Тост! Он был таким... идеальным. Золотистым...

— Поздравляю, — буркнул я, не глядя на него. — Его, наверное, повысили до статуса сухарика. Или понизили до корма для голубей. Разницы нет.

— Но я видел перья! — это прозвучало так, будто он объявил о вторжении инопланетян.

Перья. Великий и ужасный миф помойки. Слово, от которого все эти мягкотелые булки впадают в ступор. Во мне что-то едко дернулось. Не сочувствие — аллергия на наивность.

— Ладно, — я с скрипом отломил от себя кусок. — Покажи мне, где растут твои страхи.

Моё «расследование» было достойно мыльной оперы. Плесень, эта зелёная карма мира, хихикала и намекала, что Тост «слишком зарумянился для своих лет». Старый Сыр, от которого пахло разбитыми мечтами и благородной плесенью, фыркнул: «Вороны? Обычно они предпочитают что-то... выдержанное. Но для лёгкого перекуса сойдёт и свежатинка».

А потом я нашёл её. Улику. Одно-единственное перо. Чёрное, как моё будущее. Оно лежало у плинтуса, насмехаясь над всей моей якобы проницательностью.

Я выполз на помойку. Эпицентр мировой безысходности. И там... о, великий Кулинар в небесах... я увидел его. Тост. Он был разорван на несколько жалких, нелепых кусков. Он лежал там, как воплощение всей бессмысленности бытия — рождённый, чтобы быть съеденным, но не удостоившийся даже этой чести до конца.

А над ним стояла Она. Ворона. Её глаза блестели, как пустые бутылки на асфальте.

— Крррух... — сказала она. — Еда. Ты следующий?

Я хотел выдать что-то язвительное. Что-то вроде: «Дорогая, я настолько несъедобен, что даже голод обходит меня стороной». Но язык мой был черств, а слова рассыпались в прах.

И тут случился поворот, достойный дешёвого детектива. Я почувствовал не удар, а скорее лёгкий толчок. Её клюв пронзил меня без усилия, с той же легкостью, с какой правда разрушает иллюзии.

Я упал. Рядом с Тостом. Мы лежали там — он, недоеденный и жалкий, и я, несъедобный и бесполезный. Две пародии на жизнь.

— Знаешь... — просипел я, глядя на его порванную мякоть. — А ведь он действительно был слишком мягким. Как и все вы.

И тут я увидел его. Ломтика. Он стоял вдалеке и смотрел на нас. На этот финальный акт абсурда. Его «лицо» исказилось не то от ужаса, не то от прозрения. А потом... он просто рассыпался. Тихо. Без звука. Превратился в крошки, которые ветер тут же разнёс по помойке.

Конец детектива. Конец клиента. Ворона, склонившись над нами, равнодушно клевала то его, то меня. Без разбора. В её глазах мы не были героем и жертвой. Мы были просто... обедом.

«Вот и всё, — подумал я, чувствуя, как последние крошки моего сознания уплывают в никуда. — Дело закрыто. Все мертвы. Справедливость восторжествовала. Если, конечно, твоё имя — Ворона».

И тьма наконец доела меня. Без соли. И без всякого смысла.