Дело об убийстве императора

Где-то на северо-западной окраине Темисии, как ехать от центра города в сторону Эсквилинского аэропорта, стоял приметный дом оранжевого кирпича. Над единственным подъездом светилась вывеска: «Пекарня Ахмеда Лаваша», и тут же, на вывеске, две забавные саламандры соблазняли клиентов пышной восточной сладостью. О Лаваше, владельце заведения, было известно, что это богатый аравянин, и что печет он лучший в столице хлеб, и что настоящие персидские булочки с изюмом и инжиром можно купить лишь у него.

На самом деле Лаваш делил оранжевый дом еще с одним владельцем, которого звали Натан Таддамг, и был этот Таддамг знаменитым частным сыщиком. Настолько знаменитым, что ни вывески «Таддамг, частный сыщик», ни привычной для частных сыщиков рекламы вроде «Таддамг найдет вам все, и даже то, чего у вас пока не утащили», ни вообще каких-либо зримых свидетельств присутствия господина Таддамга в оранжевом доме невозможно было обнаружить. Но все знали, что для того чтобы проникнуть к Натану Таддамгу, нужно миновать магазин Ахмеда Лаваша, а на обратном пути приобрести какую-нибудь восточную вкусность. Таким образом, посетители господина Таддамга смешивались с клиентами господина Лаваша, и неопытному, а часто и опытному наблюдателю было весьма нелегко различить первых и вторых.

Надо ли говорить, что Лаваш и Таддамг были неразлучные друзья, и дела у них водились общие, и дела эти обычно были довольно-таки деликатного, если не сказать сомнительного свойства. Но поскольку Натан Таддамг зарекомендовал себя человеком в своей профессии компетентным, и поскольку к услугам его прибегали далеко не последние люди космополиса, а пекарня Ахмеда Лаваша действительно приносила доход, причём не только и даже не в первую очередь самому Лавашу, – короче говоря, в силу названных и некоторых других причин эти двое чужеземцев чувствовали себя в имперской столице весьма и весьма уверенно.

Была зима, заканчивался день рождения бога-фараона Гора, и он же последний день Фортуналий между Годом Дракона и Годом Пегаса. Новый год наступал спустя несколько часов. Народу в оранжевом доме толпилось много. Торговля восточными вкусностями к новогоднему столу, а особенно пряниками в форме крылатого коня, аватара-покровителя наступающего года, кипела вовсю. И поэтому никто сперва не обратил внимания на женщину в обычном плебейском плаще, которая быстро прошла через магазин Лаваша, миновала извилистый коридор и вскоре очутилась в приёмной Таддамга. Лицо женщины было укрыто капюшоном.

Секретарь Таддамга хотел было придержать её, поскольку даже в этот новогодний день к сыщику стояла очередь, но женщина отмахнулась от служки и решительно ступила в кабинет, словно кабинет был не Таддамга, а её собственный.

Войдя, она не стала представлять своё лицо, но сыщик сразу же узнал её, побледнел, выскочил из-за огромного стола, на бегу извиняясь перед клиентом, и устремился вслед за женщиной, которая уже была в соседней, смежной с кабинетом комнате. Они прошли ещё одну и очутились в помещении, где совершенно не было окон, а тяжёлые двери открывались хитроумным механизмом. Очевидно, решительная посетительница Таддамга бывала в этой комнате не раз.

– Очень, очень жаль, госпожа, – проговорил Таддамг, – я приношу вам самые глубокие, самые искренние соболезнования... какое горе...

– Натаниэль, – сказала женщина, – мне нужна ваша помощь. Сейчас, как никогда прежде. Дело жизни. Или смерти!

– Моя помощь? – растерялся знаменитый сыщик.

– Да, ваша. Это убийство... – здесь её голос задрожал и умолк.

Задрожал и Таддамг, но не от горя, а от страха. Он сел на диван и произнес:

– Убийство?.. Почему вы думаете, что это убийство, госпожа?

– Я не думаю, я просто знаю, – ответила женщина.

Сыщик сглотнул.

– Госпожа моя, если это действительно убийство... как можно в такое исключительное дело совать свой нос мелкой сошке вроде меня? Я, бывший раб, иудей, или вся ваша генеральная прокуратура...

– Я не могу доверить это дело генеральной прокуратуре, – отрезала посетительница. – В сложившихся обстоятельствах чиновники прокуратуры напишут то, что им велят. Я доверяю это дело вам, Натаниэль.

Таддамг покрылся холодным потом.

– Господи, да кто же ей, прокуратуре, может предписать такое, что будет против вашей воли, госпожа?

– Оставим эту тему, Таддамг. Я доверяю дело об убийстве вам. Вы можете назвать любую цену, и я вам окажу любую помощь. Никто не должен знать об этом, разумеется. Даже Лаваш.

– Но почему именно я?

– Потому что вы.

Она заглянула сыщику в глаза, и ему стало не по себе.

– Хорошо, госпожа... хорошо. Как вам будет угодно. В чем состоит моя задача? Я должен отыскать убийцу?

К совершенному изумлению Таддамга, женщина сказала:

– Нет! Имя убийцы мне известно. Вам надлежит найти и сформулировать надёжные доказательства его преступления. Очень надёжные доказательства, Натаниэль. Такие доказательства, которые сумеют убедить и людей, и богов!

«Ох, ну и влип!», – подумал сыщик.

– Вы скажете мне имя человека, которого подозреваете в убийстве?

– Нет, – ответила гостья. – Не скажу.

Таддамг разинул рот, и тут она протянула сыщику какую-то бумажку. Это оказалась новенькая ассигнация достоинством в тысячу денариев. Сумма немалая сама по себе, но для такого дела просто смехотворная.

– Что это? – спросил Таддамг. – Деньги? Но зачем? Вы же знаете, госпожа, я не беру у вас авансы...

«А особливо наличностью в ваших инфляционных ассигнациях», – хотел добавить сыщик, но счел за благо промолчать.

Женщина наклонилась к нему и прошептала так тихо, что Таддамг едва услышал:

– Возьмите же, Натаниэль. Я не могу назвать вам имя, но я показываю вам портрет.

Натан Таддамг скосил глаза на банкноту, увидел украшающий её портрет, и тут сыщику стало страшно. Так страшно, как не было страшно ни разу в жизни. Даже тогда, когда молодчики Пердикки Однорукого пытали его в заброшенной канализации. Даже тогда, когда чиновник из налоговой милисии постановил опечатать заведение за неуплату. И даже тогда, когда конкуренты похитили родную дочь Таддамга и требовали от него убраться из столицы подобру-поздорову, так как он сильно им мешал... В общем, никогда еще Натану Таддамгу не было так страшно, до тошноты страшно, как в этот вечер перед Новым годом.

Таддамг закрыл глаза и прошептал:

– Помоги мне, Господи, Боже мой, спаси меня по милости Твоей!

«Теперь понятно, почему она не хочет обращаться в генеральную прокуратуру! Ох, ну и влип я, ну и влип...»

Банкноту он не взял: у него такие и свои были, с тем же портретом.

Женщина спрятала её и повторила:

– Вы можете назвать любую цену.

Таддамг очнулся и сказал:

– Нет, не возьмусь за это дело, госпожа. Я жить хочу, а это верный путь в могилу, причем не только для меня... но и для вас, сиятельная госпожа!

– Я в своем уме, и я всё понимаю... всё, Натаниэль, – ответила она, – и как вы думаете, пришла бы я к вам с этим делом, если бы что-то для меня было важнее правды?

Таддамг посмотрел на её лицо. «Она всё так же прекрасна, как пятнадцать лет назад, когда устраивала мне вольную и помогала создаваться делу», – подумал сыщик. Таддамг почувствовал укол совести и понял, что не сумеет отказать. К тому же ему было известно, что эта женщина отказа не потерпит, и что убрать его ей ничего не стоит. «Или победить, или умереть», как говорили древние римляне, а вслед за ними повторяют их наследники. Хотя и этого выбора у Таддамга не было.

– Вы можете назвать любую цену, – опять сказала она и прибавила: – Я готова сделать вас неправдоподобно богатым человеком, Натаниэль. Сколько у вас выходит в месяц, в среднем? Пятьдесят-шестьдесят тысяч денариев, не так ли?

– Иногда случается до трёхсот тысяч, если повезёт с клиентурой... – вымолвил сыщик.

– Но вам никогда не заработать три миллиона, – с усмешкой врожденного превосходства заметила она, – и не денариев, а солидов! Три миллиона солидов вас устроят, Натаниэль? Пять миллионов? Десять миллионов золотых солидов? – женщина нервно рассмеялась. – Ну, говорите! Сколько?

– Какой мне толк быть сказочно богатым, при этом оставаясь мёртвым? – спросил Таддамг. – Или же вы мне пособите всё ваше золото на небо ухватить?

– Нет, я могу помочь иначе. Натаниэль Таддамг умрет, это устроить нетрудно, но вы, – она особенно подчернула это «вы», – вы будете жить, где захотите. С таким богатством вы сумеете обосноваться где угодно, хотя бы на краю Ойкумены... Как вам Китай? Камбуджадеш? Нихон? Вы сможете там жить, как князь, богаче князя!

Таддамг вздохнул и произнёс:

– Госпожа, зачем все эти обещания? Я не наивный человек. Напротив! Мне многое известно, что составляет вашу государственную тайну. И мне известно также, что от спецслужб Империи меня не защитят ни расстояния, ни золотые стены...

– Спецслужбы наши, к сожалению, уже не те, какими были прежде, – с горечью произнесла она, – я думаю, их можно удержать или послать по ложному следу.

– Есть ещё Адепты Согласия... – прошептал сыщик, – их даже вы не в силах удержать!

Женщина покачала головой.

– Да, вам действительно известно слишком много! Что ж, ваше счастье: я слишком далеко зашла, мне поздно отступать... Вы мне поможете изобличить убийцу моего сына. А я вам помогу спастись. Даже если мне самой... – здесь она замолчала.

Таддамг тоже молчал. Он думал.

– Мне пора идти, – нарушила тишину опасная посетительница. – Итак, Натаниэль?

– Госпожа, – ответил сыщик, – я не возьму с вас ни обола. Во-первых, потому что деньги, как много бы их ни было, мне не удастся получить, тем более, мне не удастся ими насладиться, и я уверен, это дело станет для меня последним. Ну, так... когда-то надо умирать. Хоть и не нобиль, не плебей, а иудей – добро я помню... И ещё потому я не возьму с вас платы, что вам придется заплатить другую цену. Вы сделаете так, чтобы земля моих отцов вновь обрела свободу.

И тут она не выдержала, сорвалась.

– Кем вы себя возомнили, Натаниэль Таддамг? – в гневе воскликнула она. – Вы возомнили себя новым Моисеем?!

– Империя для моего народа страна рабства, хуже, чем был Египет моисеевых времен!

– Не говорите ерунды, – произнесла она уже спокойнее, – я это обсуждать не стану. Империя никогда не отдаст Иудею иудеям.

– Но Империя отдала Галлию галлам!

Женщина недобро усмехнулась.

– Империи пришлось уступить Галлию галлам, потому что галлов было много, и галлы оказались хорошо вооружены, и галлам удалось застать Империю врасплох. Империя сочла полезным для себя оставить галлам их проблемы. Империя сочла излишним на сей раз обременяться ими. Империя уважает силу. А много ль иудеев? Каким оружием они вооружены? Мотыгами, расческами, банковскими счетами! Их у нас в Империи больше, чем во всём Израиле, и я думаю, они не согласятся сами уезжать... гм, когда бы кто-то вдруг у нас решился спрашивать их мнение!

– Если земля отцов будет свободна, мы все туда уйдем, к Сиону, – твёрдо сказал Таддамг, – и вы не сможете нас удержать, как Аменмес не смог сдержать народ во времена Пророка.

– Я подозревала, что вы агент и выполняете тайные задания синедриона. Нынче вы сами выдали себя. Хм, удивляться нечему. Было бы странно, если бы ваш синедрион не воспользовался такой удачной возможностью доступа к государственным тайнам Империи.

– Я не агент синедриона. Я патриот своей земли и своего народа. Вам это нелегко понять, ваше высокопревосходительство? Вы не верите, что патриоты могут быть среди ничтожных иудеев, живущих сотни лет под игом Фортунатов?

– Нет, отчего же, – и грусть вновь померещилась Таддамгу в её голосе и словах, – готова я поверить... верю, знаю. Иначе, наверное, я бы обратилась к римлянину, а не к иудею.

– Надеюсь, что мы поняли друг друга, госпожа. Пока вы первый министр Империи, у вас есть власть освободить мой народ.

– Натаниэль, – сказала она, – вы умный человек, так почему вы от меня хотите невозможного? Ну пусть я подпишу с этнархом Иудеи новый договор, пусть подпишу себе я этот приговор... а дальше? Сенаторы и делегаты от народа отправят меня в отставку в тот же день, и августа никогда не утвердит такую стыдную бумагу. Вы, иудеи, потеряете меня, но сами ничего не обретёте!

– Госпожа, – негромко произнёс Таддамг, – если я правильно понимаю всё, о чем сегодня вы мне говорили, и если мне удастся сделать то, о чем вы просите меня... в таком случае судьба моего народа не будет зависеть от этой августы...

– ...А будет зависеть от нового регента, – подхватила его мысль женщина.

– ...Которым, как мы знаем, станет человек без особых амбиций, он всё подпишет, что вы ему скажете подписать, – закончил Таддамг.

Она молча прошлась по комнате, затем остановилась перед сыщиком.

– Да будет так, Натаниэль. Или Цезарь, или ничто! Изобличите эту тварь, убившую моего Павла – и я верну свободу вашему народу!

* * *

Когда женщина покинула тайную комнату, в другой двери появился Лаваш.

– Вы подслушивали! – возмутился Таддамг.

Партнёр изумленно уставился на него.

– Вы что? Сквозь эти двери и стрикс ни звука не услышит.

– Пожалуй, – согласился сыщик, – простите, Лаваш, я несколько погорячился.

– Да на вас лица нет, дорогой Таддамг! – всплеснул руками толстый пекарь. – Ну же, рассказывайте, зачем она сегодня приезжала?

– Кто?

– София Юстина! Думаете, я не узнаю? Как же! У неё сын умер, упал замертво прямо на собственной императорской свадьбе, а она к вам спешит. Вот так безутешная мать! Одна, без охраны, инкогнито. С чего бы так? Что вы на это скажете? Хорошо или плохо для нас? А, господин Таддамг?

– Что наверху? – как будто не слыша вопроса, сказал Таддамг.

– А ничего, – в сердцах ответил Лаваш. – Воистину сумасшедший день. Клиенты расхватали товар и разбежались по домам, чтобы не пропустить речь Божественной Филиции.

– Какие нынче могут быть речи? Вы о чём?

– Как? Вы не знаете?! – Лаваш от волнения привалился прямо к стальной двери. – Через час наша возлюбленная Саламандра самолично выступит по радио с новогодней речью. А вы как думали? Она такая, да! Даже потеря замечательного мужа, мир ему, не сломит её! Я счастлив жить в такое время, когда на Хрустальном троне восседает столь героическое божество! А вы, мой дорогой Таддамг?

«А если госпожа София действительно сошла с ума на почве своих бедствий? – подумал вдруг Таддамг. – И я заключил сделку, мало что безумную, так с безумной женщиной, сломленной горем, одержимой слепой ненавистью к божеству, способной думать лишь о мести? Нет, нет... Она была в своём уме, я её знаю. И если этот мир воистину безумен, она была в своём уме».

Таддамг бросил взгляд в дальний угол, где, вопреки имперскому закону, стояло видиконовое зеркало. Частным лицам, и в особенности им, негражданам Империи, решительно воспрещалось обладать любыми умными устройствами на эфиритовых кристаллах. Но если очень хочется, есть деньги и нужные связи, то можно.

– Лаваш, – заявил Таддамг, – давайте-ка сюда всё самое вкусное, что там у вас осталось. А я добуду лучшее вино. Отметим так, чтобы запомнить на всю жизнь.

– Вы уверены? – с подозрением спросил Лаваш.

– А вы нет? – усмехнулся Таддамг. – Божественная императрица будет выступать по радио, следовательно, её покажут и по видикону. Не лучше ли один раз увидеть, чем десять раз услышать или прочитать?

– А вдруг придут мои клиенты?

– К Иблису клиентов, ваших и моих! – заорал Таддамг. – На вашем месте, господин Лаваш, я бы загадал заветное желание. Под Новый год ведь принято загадывать желания? Кто знает, вдруг исполнится оно?

– Ну, вы, конечно, загадали, господин Таддамг? – хмыкнул толстый пекарь. – Пожалуй, тогда и я загадаю. Хочу стать главным пекарем у Дома Фортунатов!

«Экий простак вы, господин Лаваш», – подумал здесь Таддамг. Но вслух сказал другое:

– Выходит, золотой торквес для вас милее, чем свобода.

Лаваш облизнул лоснящиеся губы.

– Хотите, дорогой Таддамг, я расскажу вам притчу?

– Да знаю я все ваши притчи, уважаемый Лаваш.

– Нет, эту не рассказывал еще.

– Ну так валяйте. Если не слишком долго.

– Однажды в Иерусалиме, – усмехнулся пекарь, – столкнулись четверо: перс, тюрк, эллин и аравянин. И надо же такому было приключиться, что на земле они увидели монету. И разгорелся между ними спор, как ту монетку с толком бы потратить.

«Я хочу купить ангур», – сказал перс.

«Я хочу изюм», – сказал тюрк.

«А я хочу инаб», – сказал аравянин.

«Нет! – заявил эллин. – Нам следует купить стафил».

И так бы подрались они из-за одной монетки, если бы рядом вдруг не оказался умный человек, которому были известны нравы этих людей. Он сказал:

«Дайте эту монету мне, а я в ответ для каждого из вас найду то, что ему необходимо».

Сначала они не хотели верить...

– Понятное дело, – вставил Таддамг, – и я бы не поверил наглому мошеннику.

– ...Но он был убедителен, настойчив, и странники в конце концов отдали ему монету. Умный человек отправился в лавку и купил четыре маленькие кисти винограда. Странники обрадовались:

«Вот мой ангур», – сказал перс.

«Это как раз то, что я называю изюмом», – сказал тюрк.

«Благодарю вас, вы принесли мне инаб», – сказал аравянин.

«Нет! – воскликнул эллин. – На моем языке это называется стафил».

Они разделили виноград между собой, и каждый остался доволен. Так вот, – заключил Лаваш, – тот умный человек был римлянином. Без римлян персы, тюрки, эллины и аравяне и до сих пор не понимали бы друг друга.

Таддамг невольно улыбнулся.

– Вы не сказали главного, Лаваш. Самым умным был шестой.

– Какой шестой? – удивился пекарь. – Их было пятеро: перс, тюрк, эллин, аравянин и римлянин.

– Шестой был иудей. Он оказался в нужном месте в нужный час. И если бы не этот иудей, державший в Иерусалиме лавку с виноградом, где бы ваш римлянин купил для странников инаб, изюм, ангур и этот, как его?

– Стафил.

– Да, и стафил. Вот почему, – заметил частный сыщик, – свобода замечательнее рабства. Свободный человек имеет право оказаться в нужном месте в нужный ему час.

– Э-э, не скажите, дорогой Таддамг. Свободному не всё равно, как обсчитают его в лавке иудея, ну а рабу плевать.

– И вы готовы быть рабом у римлян, чтоб только иудеи не обсчитывали вас?

– Так-то оно так, – хмыкнул Лаваш, – да только у сильного мука бывает слаще халвы, а у слабого и мёд горек.

– И пряники несвежие, и хлеб всегда второго сорта, – вздохнул Таддамг. – Вы сами лавочник и делу своему хозяин, но мышление у вас рабское, милейший господин Лаваш. Поэтому лучшее, чего вы сможете добиться, это, действительно, печь золотые пряники для Фортунатов!

– А вы, дорогой Таддамг, – ответил на это Лаваш, – с вашим мышлением свободного человека, смогли бы, наверное, торговать в Иерусалиме ангуром, изюмом, инабом, стафилом по десять оболов за кисть, итого сто-сто двадцать денариев в месяц, вместо ста тысяч денариев здесь, в столице обитаемого мира, за ваш рабский труд частного сыщика. И так бы вы свободно торговали, покуда перс, тюрк, аравянин и эллин не уразумеют, что вы их обираете. Как только же они это поймут, они вас крепко поколотят и вашу лавку разнесут. А нынче, вот, вы в равном с ними положении, они не видят, что вы их обираете, поскольку существуют римляне и обирают всех они.

Таддамг тут надолго задумался. Лаваш, постояв у двери и не дождавшись ответа, поторопился за снедью. И то сказать: грех бы им было не увидеть по видикону новогоднюю речь августы, раз уж имеется у них, у иноземцев, запрещенное видиконовое зеркало.

«Лаваш прав в одном, – размышлял Таддамг, – если я не сумею добыть угодные Софии свидетельства злодейского убийства её сына, она сможет заявить: это он сам, ничтожный и неблагодарный либертин[1], злоумышлял, в силу своей гордыни иудейской, против земного божества, а я тут совершенно не причём, я ничего не знала... Меня убьют, она умоет руки. Нет, что я говорю? Она так не поступит, она же благородная княгиня, честь не позволит... О, Господи, какой же я осёл! Мне следовало взять с неё княжескую клятву кровью Фортуната! Даром, что ли, фортунатова кровь в её жилах течет, хоть бы какая польза с этой крови злосчастному потомку Авраама».

Здесь сыщик вспомнил, какими благородными делами он занимался, в сугубой тайне от имперского закона, для светлейшей госпожи, и надежда, что она и с ним поступит благородно, несколько померкла, если не сказать совсем. Потом Натан Таддамг припомнил, чей портрет светлейшая госпожа показывала на банкноте, и тогда еще безрадостнее ему стало. Пришлось Таддамгу доставать бутыль отменного родосского вина. Открыл и принялся пить прямо с горлышка: сам не выпьешь – никто не выпьет. Потому что бутыли с замечательным вином хранились в тайнике, а где у Таддамга тайник с вином, Лаваш не знал, так как вино любил больше, чем тайны, и следовало их беречь друг от друга: вино, тайны и пекаря. Который, так же, как и сыщик, навряд ли встретит следующий Новый год живым.

Затем вернулся Лаваш, и Таддамг поделился с ним родосским. В конце концов, не пропадать же славному вину вместе с хозяином.

[1] Вольноотпущенник.