Дембельский поезд

НОЯБРЬ 1996 ГОДА

ОКРАИНА ГРОЗНОГО. СЕКТОР «ПРОМЗОНА»

Мы гнили заживо.

Это не метафора. Это запах, который въелся в кожу, в бушлаты, в саму душу. Запах прелых портянок, немытых тел, оружейного масла и сладковатого, тошнотворного духа, который тянуло с «нейтралки». Там, среди битого кирпича и ржавой арматуры, лежали те, кого никто не забрал. И мы дышали ими. Ели с этим запахом. Спали с ним.

Нас забыли.

Взвод охраны мотострелкового полка. Двенадцать человек, брошенных в бетонной кишке полуразрушенного цеха. Двенадцать теней с запавшими глазами и черными от копоти лицами.

Мы перестали быть людьми где-то месяц назад. Мы стали мясом, которое умеет нажимать на спуск. У нас не было имен — только позывные. У нас не было будущего — только следующая затяжка «Примы», от которой легкие сворачивались в узел.

Война здесь не гремела. Она давила.

Тишина была страшнее минометов. В тишине ты слышишь, как шуршат крысы в углу, и тебе кажется, что это ползут «духи» с ножами, готовые перерезать всем глотки. В тишине ты слышишь, как у твоего соседа стучат зубы, не от холода, а от того, что нервы натянуты, как струна, готовая лопнуть.

Каждую ночь мы ждали смерти. Не героической, с криком «За Родину», а подлой, бытовой. Растяжка, которую свои же забыли снять в темном коридоре. Снайпер, который терпеливо ждет, пока ты чиркнешь зажигалкой, выйдя покурить. Или просто нож в печень, пока ты спишь и видишь дом.

Посттравматическое стрессовое расстройство? Это выражение придумали гражданские. У нас это называлось «фляга свистит».

Витёк по ночам разговаривал с мертвой матерью. Татарин Ринат часами чистил автомат, бормоча проклятия на смеси русского и татарского, пока пальцы не начинали кровоточить. Серёга просто сидел и смотрел в стену, качаясь из стороны в сторону, как аутист.

И тут пришел приказ.

Рация, молчавшая неделю, вдруг захрипела, выплюнув сквозь белый шум голос штабного связиста:

— …борт в четверг… квадрат 40… готовность к эвакуации… дембель, мужики.

Слово «Дембель» упало в сырую тишину цеха, как мина с часовым механизмом. Оно лежало и тикало, отсчитывая секунды до взрыва.

Никто не заорал «Ура». Никто не подбросил шапку. Мы просто переглянулись. В глазах парней я увидел не радость. Я увидел страх.

Мы разучились жить там. Мы умели только выживать здесь.

До четверга оставалось три дня.

Три бесконечных круга ада.

***

В первую ночь исчез Витёк.

Мы спали вповалку на грязных матрасах, прижавшись друг к другу, как щенки, чтобы не сдохнуть от холода. Буржуйка давно остыла.

Утром Витька не было.

Его койка была пуста.

Это было невозможно. Витёк боялся темноты до судорог. Он в сортир ходил с двумя гранатами. А тут…

Его одеяло было сложено по уставу. Ровный кантик, ни одной морщинки. Подушка взбита. Вещмешок исчез.

На тумбочке — чистота. Ни крошки, ни окурка.

— Витя? — позвал кто-то. Голос дрогнул и сорвался.

Мы обыскали цех. Каждый угол. Каждый подвал.

Снаружи, на грязи, припорошенной инеем, не было следов. Минное поле за воротами было нетронутым.

Витёк просто испарился. Словно его стерли ластиком из реальности.

Вторая ночь.

Тишина в цеху звенела. Никто не спал до рассвета. Мы слушали тьму. Мы держали пальцы на спусковых крючках до побеления костяшек.

Но сон — коварная сука. Он навалился под утро, тяжелый, липкий, как обморок.

Я открыл глаза через час.

Лёха-пулеметчик и Ринат. Их не было.

Койки заправлены. Идеально. Страшно аккуратно. Так заправляют в гробу.

Их вещей не было. Их оружия не было.

Остальные молчали. Капитан Зубов, наш ротный, заперся в каптёрке. Оттуда несло спиртом и животным ужасом. Он выл. Тихо, в подушку, но мы слышали.

На третью ночь нас осталось трое.

Я, Серёга и Леший — угрюмый контрактник с пустыми глазами, который прошел, кажется, все войны на свете.

Мы решили не спать.

Заварили чифир — черный мазут, от которого сердце билось о ребра, пытаясь сломать грудную клетку. Сели у выхода, треугольником, спина к спине.

За окнами висел туман. Не чеченский туман. Другой.

Он был белым, плотным, как молоко. Он пах не гарью, а сырой землей, угольной пылью и гнилыми цветами. Он прижимался к стеклам, словно живое существо, пытаясь заглянуть внутрь.

Три часа ночи. «Час волка».

Леший сидел напротив меня. Вдруг его лицо изменилось.

Вечная гримаса боли и напряжения разгладилась. Морщины исчезли. Глаза, обычно мутные, вдруг засияли ясным, спокойным светом. Светом человека, который всё понял.

— Пора, — сказал он тихо.

Он встал.

— Сядь! — рявкнул я, пытаясь поднять автомат.

Мои руки не слушались. Тело налилось свинцом. Я мог только смотреть.

Леший подошел к своему углу. Достал из грязного мешка форму.

Парадную.

Откуда? Откуда здесь, в грязи, парадный китель с золотыми погонами? Белая рубашка? Аксельбант?

Он одевался медленно, торжественно. Застегнул каждую пуговицу. Поправил ремень. Надел фуражку.

Взял в руки чемодан. Старый, фанерный чемоданчик с железными уголками.

Он посмотрел на нас.

— Вы чего сидите? — спросил он. — Опоздаем.

Он толкнул тяжелую железную дверь и шагнул в туман.

— Не пускай его! Там мины! — прохрипел Серёга, преодолевая паралич.

Мы вывалились наружу.

Туман глушил всё. Мы бежали, но не слышали собственных шагов.

Леший бежал впереди. Шлагбаум КПП был поднят. За ним, там, где раньше была разбитая дорога в город, лежали рельсы.

Ржавые, старые рельсы, уходящие в никуда.

И тут земля дрогнула.

Гудок.

Низкий, утробный рев, от которого завибрировали зубы. Так кричит металл, когда он устал.

Из молока тумана выплыл черный нос паровоза. Красная звезда на котле. Пар, пахнущий кровью и махоркой.

Поезд шел бесшумно. Только тук-тук… тук-тук…

Это был не пассажирский. Эшелон.

Теплушки. Деревянные вагоны сорок пятого года, доски посерели от времени и дождей.

Двери вагонов были распахнуты.

Внутри стояли солдаты.

Они стояли плотно, плечом к плечу. Целая армия.

Кто в гимнастерках времен Великой Отечественной. Кто в «афганках». Кто в нашем выцветшем камуфляже.

Бинты. Костыли. Автоматы.

Лица у всех были одинаковые. Спокойные. Бледные. Отрешенные. Они смотрели на нас, но не видели. Они смотрели сквозь нас — туда, где был Дом.

Леший подошел к насыпи. Из вагона к нему потянулись руки. Десятки рук.

Они подхватили его легко, как пушинку. Втянули внутрь.

Он встал в строй. И тут же стал таким же серым и спокойным, как остальные.

Поезд начал набирать ход.

Колеса выбивали ритм: До-мой… До-мой… До-мой…

Мы стояли у насыпи, оглушенные, раздавленные реальностью, которая трещала по швам.

Вагоны плыли мимо.

— Смотри… — прошептал Серёга. Он вцепился мне в плечо так, что я чуть не упал. — Смотри, блядь!

В проеме третьего вагона стоял Витёк.

Он курил, лениво выпуская дым в туман. Его бушлат был расстегнут. На груди, там, где сердце, чернела огромная, рваная дыра. Края раны не кровили — они были сухими.

Витёк заметил нас. Он улыбнулся, мягко, по-доброму, и помахал рукой.

В следующем вагоне был Ринат.

У него не было нижней челюсти. Вместо нее — кровавое месиво. Но глаза улыбались.

А рядом с ним стоял наш ротный, капитан Зубов. Тот самый, который сейчас должен был выть в каптёрке.

Зубов был в парадном кителе. Трезвый. Выбритый. На груди сиял орден Мужества.

Он отдал нам честь.

— Дембель… — выдохнул Серёга. По его щекам, грязным, небритым щекам, текли слезы. — Это наш дембельский поезд, брат.

Он повернулся ко мне. В его глазах больше не было страха. В них плескалось безумное, святое счастье.

— Они не пропали, — сказал он. — Приказ пришел. Для всех нас.

— Серый… они же мертвые! — заорал я, хватая его за грудки. — Это Груз 200, Серый! Это поезд мертвецов! Мы живые! Нам нельзя!

— Живые? — он горько усмехнулся. — Ты на себя посмотри. Ты когда последний раз чувствовал вкус хлеба? Когда тебе было тепло? Когда ты маму вспоминал, а не то, как кишки наматываются на траки?

Он оттолкнул меня.

— Мы умерли, когда сюда приехали. Мы просто забыли лечь в землю. Мы — призраки, брат. А они… они едут домой. По-настоящему.

Поезд ускорялся. Последний вагон уже уходил в туман.

— Я не останусь! — закричал Серёга. — Я не хочу здесь гнить! Я хочу домой!

Он посмотрел на уходящий эшелон.

Бежать бесполезно. Не догнать. У нас нет парадки. У нас нет чемоданов.

Но проездной у нас был. У каждого.

Серёга одним привычным, отточенным движением передернул затвор автомата.

Дослал патрон в патронник.

— Мама, встречай! — крикнул он в туман. Радостно. Как ребенок.

Он приставил черный, холодный дульный срез к виску.

— Поехали!

Выстрел. Хлесткий, как удар хлыста.

Тело Серёги дернулось и мешком рухнуло в мокрую, холодную грязь. Кровь брызнула на мои сапоги — горячая, живая.

Но я не смотрел вниз.

Я смотрел туда, где исчезал поезд.

Из тумана, словно материализовавшись из воздуха, выбежала фигура.

В парадной форме. В фуражке. С чемоданом в руке.

Серёга.

Он бежал легко, не касаясь земли. Он смеялся.

Последняя дверь последнего вагона была еще открыта. На подножке стоял парень в тельняшке — брат Серёги, погибший год назад при штурме вокзала в Грозном.

Брат протянул руку.

Рывок.

Серёга впрыгнул на подножку. Он обернулся, нашел меня взглядом и весело, по-хулигански подмигнул.

Туман сомкнулся. Стук колес затих.

До-мой… До-мой… До-мой…

И тишина.

Я остался один.

Один посреди разрушенного завода, на окраине мертвого города.

Серый туман начал рассеиваться, открывая реальность: грязь, воронки, ржавую арматуру.

Никаких рельсов не было.

Я посмотрел на тело у моих ног. Серёга лежал лицом в луже, раскинув руки. Он улыбался. Даже с дырой в голове он выглядел счастливее, чем я за всю свою жизнь.

Он успел.

Я сел на холодный бетонный блок. Достал сигарету. Руки не дрожали.

Я посмотрел на свой автомат.

В магазине тринадцать патронов.

Тринадцать шансов купить билет.

Следующий поезд будет завтра ночью. Я знаю.

Главное — не проспать.

Я передернул затвор.

Ведь домой хочется всем.