Демон № 212. Книга 1.

"Мир — это не что иное как Ад,

и люди — с одной стороны,

мучающиеся души, а с другой — демоны".

Артур Шопенгауэр

В вюнсдорфской школе нашим преподавателем по канонирскому делу был невысокий чернявый гауптшарфюрер, судя по говору, коренной франконец. Как-то раз, устав вбивать в наши головы сложную науку пушечного ремесла, он небрежно заметил: «Насколько я могу судить, господа, когда дело доходит до определения дальности до цели, многие из вас склонны уповать на удачу куда больше, чем на артиллерийские таблицы. Позвольте мне развеять ваше всеблагое неведение, прежде чем это сделали русские пушки. Удача – это не капризная ветреная дама, чье расположение вы можете заслужить стишками и дешевым шампанским. Это тупая и жадная полковая шлюха. В какой-то момент она легко предаст вас, отсасывая кому-то за цейхгаузом, но вы узнаете об этом в последнюю очередь».

Недурная шутка.

Тогда, помнится, мы вволю посмеялись. Даже наградили чувство юмора нашего наставника бутылкой вполне пристойного коньяка, сбросившись небогатыми нашими средствами. Мы еще не подозревали, что этот чернявый саксонец, похожий на скособоченное сморщенное пугало, не имеет чувства юмора, а ухмыляется только потому, что его ухмылка намертво пригорела к его лицу, когда в сорок первом году его шлахтенбург горел под Луцеорией, получив три прямых шестнадцатифунтовых в бок из допотопной русской карронады.

Удача ведет нас два дня – два долгих изматывающих дня после Виллье-Боккаж. Как для полковой шлюхи она наделена удивительным терпением. Но в воскресенье после обеда ее терпение истощается. А может, это мы истощаем его последние капли, совершив роковую ошибку.

Сейчас, вспоминая события этого дня, чтобы записать их, я понимаю, что ошибку совершил Боден, наш возница. Обнаружив впереди по курсу небольшую ложбину, умятую чужими гусеницами, он направляет шлахтенбург в ее сторону, радуясь возможности хоть ненадолго выбраться на твердую землю. Его желание понятно всем нам. Последние два дня наш «двести двенадцатый» месит гусеницами французскую грязь, устало и раздраженно, точно едок, которому подали в придорожном трактире дрянную кашу и который вяло размазывает ее в своей миске.

Нам не следовало этого делать. Не следовало выбираться на открытое место. Но Боден, как и мы все, чертовски измотан. Не только ухабами и грязью, но и злым ворчанием «Ротиннмуннура». Это злое, отнюдь не старческое, ворчание. Ворчание большого опасного зверя, запертого в тесную клетку, от этого ворчания мы все уже два дня маемся звенящей головной болью, а тела под мундирами покрываются крохотными кровоточащими язвами.

Неудивительно, что возможность выбраться на твердую землю заставляет нас забыть об осторожности. Едва ли это смягчит боль от наших ерзающих внутри острых костей, но, может, умилостивит демона хотя бы на час…

Добраться до вожделенной ложбины нам не суждено. Не успеваем мы одолеть и половину расстояния до нее, как штурмманн Йонас, наш слухач, вдруг цепенеет на своем месте.

«Внимание! Воздух».

Бывает, слухачи поднимают ложную тревогу. Вслушиваясь часами в магический эфир, скрежещущий адскими энергиями, истощая себя и свой рассудок сверх меры, они могут принять за опасность какого-нибудь шального демона, резвящегося над перепаханными полями…

Возможно, это всего лишь плывущий в атмосфере сгусток чар или стая голодных гарпий, ищущая поживы, думаю я, ощущая, как предательски тяжелеет от страха собственная печенка. Последнюю неделю мы с британцами немало потрудились, чтобы накрыть им в нормандских полях изысканный стол, неудивительно, что эти отродья слетаются сюда со всего света. Если стая большая и плотно сбитая, в магическом эфире она может дать такой же отсвет, как и вражеская «птичка»…

Да и Болдт как будто не подавал сигнала. Три последние дня он почти беспрестанно сидит снаружи, верхом на нашем донжоне, рискуя выжечь себе солнцем глаза через скверную подзорную трубу, без устали пялясь в небо. Если бы он заметил на горизонте хотя бы штрих, он тотчас поднял бы тревогу.

Может, это и не гарпии, а просто шальной демон, думаю я, пытаясь унять колючую дрожь нутряных жил. Какой-нибудь беспечный адский владыка, которому вздумалось прогуляться по разворошенным ядрами полям, срывая с мертвецов подгнившую шкуру, чтобы соорудить себе модный в этом сезоне плащ. Или просто фоновое излучение какой-нибудь разбитой крепости. Если вылить на крепость миллион кумпфов адского пламени вперемешку с демоническим гноем и едкой серой, ее отпечаток будет полыхать в магическом эфире даже спустя месяцы, несмотря на то, что останется он нее только полная отравленной жижи котлован, полный разлагающихся в своих кирасах защитников. За последнюю неделю, начиная свой страшный Нормандский Анабазис,британцы выжгли по меньшей мере дюжину крепостей на побережье, болезненно обострившееся чутье Йонаса просто зацепило такой очаг, вот и…

«Это британцы. Заходят с севера. Двое или трое».

Черный Барон произносит это спокойным, будто бы даже небрежным тоном, но мы все вздрагиваем на своих местах, я почти чувствую, как надежда обращается в жирную, липнущую к нашим сухим костям, копоть.

Британцы в небе!

Можно тешить себя мыслью, что Йонас ошибается. Слухачи, как ни крути, обычные люди, пусть и наделенные Адом сверхвысокой чувствительностью к излучениям магического эфира. Но демонологи в таких вещах не ошибаются. Чутье Черного Барона сопряжено с демоническим чутьем запертого в недрах нашего шлахтенбурга «Ротиннмуннура», это значит, он способен ощутить любую адскую сущность на расстоянии в половину мейле от нас.

А еще это значит, что жить нам остается самое большее несколько минут. Выбравшись на открытое место, мы превратили себя в уязвимую с воздуха мишень. Я никогда не видел британских «птичек» за работой, но я не сомневаюсь в том, что они способны растерзать нашу бронированную коробку точно воронья стая – старую больную крысу. На прошлой неделе неподалеку от Кана под удар попала наша третья рота. Британцы подкрались к ней в низких облаках, а когда свалились на головы, бежать уже было поздно. Третья рота потеряла три шлахтенбурга за неполный час. Два британские «птички» попросту оторвали от земли и разорвали в воздухе, усеяв землю кусками скрученной стали и агонизирующей человеческой плоти, третий, спешно отходящий, угостили ядром. Ядро было мелким, шестифунтовым, но британские демонологи знают толк в зачаровании снарядов. Шлахтенбург отделался лишь крохотной пробоиной в бортовой броне, однако замер недвижимым. Когда нам удалось его вскрыть, чтобы вытащить раненых, мы обнаружили, что все пятеро его обитателей превратились в вареных тритонов…

«Сучья матерь! – изрыгает из себя Боден. Он мечется на своем тесном месте, тщетно пытаясь разглядеть обстановку через узкую щель в броне. У него нет ни подзорной трубы, как у Болдта, ни дьявольского чутья, как у Черного Барона, зато ярости хватило бы на троих, - Драные британские скотоложцы! Никак по нашу душу!»

Черный Барон остается спокоен. Он всегда спокоен. Этот человек отлит из стали – холодной крупповской стали, из которой отливают алебарды и пики.

«Лес на три часа. Видите его, унтершарфюрер?»

Ему не требуется отдавать приказ идти полным ходом, не требуется намечать ориентиры и задавать курс. Весь экипаж научен понимать Черного Барона без второго слова, давно превратив себя в механизмы, служащие придатками его воли, искусство, которым мне самому только предстоит овладеть.

«Так точно, мессир!»

Если формально, в экипаже «двести двенадцатого» Черный Барон носит звание оберштурмфюрера, но среди бургмейстеров не заведено звать своего демонолога по имени. У нас их называют кратко – «мессир».

Боден натягивает поводья.

Он делает это резко, будто бы и не прилагая серьезных усилий, но мне не хочется думать, чего это стоит его изувеченным пальцам.

Поводья в руках Бодена не выглядят как-то по-особенному. Сплетенные из женских и лошадиных волос, они мало отличаются от тех, которыми орудуют обычные кучера, управляющие своими каретами и фиакрами, этими легковесными коробчонками, выглядящими на фоне нашего «двести двенадцатого» как невесомые ажурные табакерки. Но я знаю, в них вплетены обрывки колючей проволоки, чьи шипы дополнительно заточены до бритвенной остроты. Взять в руку такие поводья – то же самое, что живую сколопендру. А уж тянуть изо всех сил, направляя бег нашего шлахтенбурга…

Пальцы Бодена не просто изрезаны, они истерзаны настолько, что напоминают куски обескровленного пережеванного мяса. Не могу представить, как он умудряется с их помощью застегивать пуговицы или подносить ко рту ложку, но когда приходит время сжать поводья, они делают это так естественно, будто давно потеряли способность ощущать боль.

Впрочем, есть вещи куда более неприятные, чем боль.

Ощутив поводья, «Ротиннмуннур» издает громогласный рёв.

Это не просто возглас ярости, которым демон приветствует своих сородичей в битве, это исполненный негодования крик могучего существа, взбешенного чужой бесцеремонностью. Рык голодного льва, обожженного кнутом. Человека непривычного такой крик заставил бы рухнуть на землю без чувств, извергая кровавую пену изо рта и кипящую мочу из мочевого пузыря, но я отделываюсь лишь секундным помрачением сознания и хлынувшей из носа кровью.

Истое дитя Ада, вскормленное смертоносными адскими энергиями и тухлым человеческим мясом из обильных подношений смертных владык, наш «Ротиннмуннур» не привык бежать от опасности. Он жаждет боя, не задумываясь о том, что бой с британскими «птичками» ему не по зубам, он предвкушает его, словно изысканное вино, он сожрет нас с потрохами если мы попробуем увести его из схватки…

У меня нет петлиц демонолога, как у Черного Барона, командира нашей проклятой бронированной колесницы, на моем рукаве лишь пара скрещенных пушек, мы, канониры, не щеголяем близким знакомством с адскими владыками, но я уже пять дней в экипаже «двести двенадцатого» и немного привык к сердитому нраву «Ротиннмуннура».

Демон не просто сердится, он в ярости. Уже два дня он хлебает французскую грязь, не встречая достойного противника, мало того, вынужден не искать боя, как обычно, а трусливо удирать прочь, стараясь не выходить на открытое место. Это не просто претит его демонической натуре, это распаляет его настолько, что временами броневая сталь раскаляется добела, вынуждая нас задыхаться от жара, чувствуя себя в раскаленном медном быке.

В любой момент его терпение может иссякнуть и тогда…

Месяц назад «Атандибарн» из первой роты сварил свой экипаж заживо. Кажется, из-за какой-то ерунды – возница не удосужился стереть грязь с его брони, а может, небрежно ляпнул маслом, смазывая магические сигилы. Паскудная смерть для нашего брата, даже хуже, чем от русских и британских пушек. Императорским кузнецам пришлось резать его броню, чтобы вытащить останки его незадачливых обитателей, на костях которых осталось недостаточно мяса, чтобы приколоть к ним «железный крест» или что там полагается в таком случае…

Годом раньше за такую шалость имперские демонологи освежевали бы «Атандибарна», изгнав демона прочь из бронированной коробки, обратно в кипящие бездны Ада, но годом раньше германские войска победно маршировали по Европе, а не позорно пятились под ударами полчищ Малфаса и Гаапа, бессильно огрызаясь, точно потрепанные псы. Архивладыка Белиал, прежде охотно ссужавший императора отборными адскими отродьями из своих псарен, сделался гневлив и раздражен сверх всякой меры, за каждого поставленного демона он теперь требует платы вперед, и не дрянным иудейским мясом, которое ему давно приелось, а чеканным золотом, ртутью и вольфрамом, а также прочими вещами, что всегда в цене у адских владык. Император не решается ему перечить, да и кто решился бы – не так давно сам всемогущий герцог фон Бок, осмелившийся попросить у владык всего-то два адских легиона, чтобы сдержать озверевшие русские орды за Одером, за свою дерзость был превращен в гигантскую пиявку…

Нет сомнения, «Атандибарн» не понесет наказания. Я почти уверен, совсем скоро он получит новый экипаж, каких-нибудь грязных чумазых мальчишек на два-три года младше нас, воображающих себя несгибаемыми германскими рыцарями, да и их головешки, небось, обслуга через неделю будет щетками выметать прочь из бронированной коробки…

«Ротиннмуннур» в силах раздавить нас всех, как клопов. В силах раскроить нас, точно пьяный портной, на лоскуты, чтобы сшить друг с другом – некоторые демоны, одержимые яростью, впадают в подобное вдохновение – в силах заставить каждую кроху нашей плоти испытывать адские муки…

Но только не в то время, пока «двести двенадцатым» управляет Черный Барон.

«Fullur hraði á undan! – коротко произносит он, - Það er pöntun!»

«Ротиннмуннур» скрежещет зубами.

«Ротиннмуннур» проклинает наши гниющие потроха на адских наречиях, от которых у нас сводит зубы, а завтра наверняка прихватит кровавым поносом.

«Ротиннмуннур» подчиняется.

Номер «двести двенадцатый» весит тысячу сто восемь саксонских центнеров[1], это чертовски большой стальной ящик, который походит не столько на тяжелую, водруженную на гусеницы, карету, которой является по сути, сколько на грузную осадную башню, тяжело ворочающуюся в земле. Но только лишь до тех пор, пока ярость демона, высвобожденная волей демонолога и поводьями возницы, не швырнет его вперед.

Наш «двести двенадцатый» припускает вперед полевым галопом, таким страшным и рваным, что будь на его месте лошадь, уже переломала бы себе все ноги. «Ротиннмуннур» с неудержимой демонической силой тащит нас вперед, расшибая на своем пути кочки, обрушивая в стороны водопады изысканной французской грязи, беззвучно снося трухлявые пни, мы слышим лишь скрежет растираемых под днищем валунов и треск старых пней.

Нет ничего хуже, чем находиться внутри, когда возница пускает шлахтенбург полным ходом, да еще по бездорожью. Невольно ощущаешь себя человеком внутри утыканной гвоздями бочки, летящей с косогора. Все углы и выступы, окружающие место канонира, превращаются в воронье со стальными клювами, норовящее раздробить тебе все кости в теле, а воздух внутри быстро делается едким и кипящим – это ядовитая кровь «Ротиммуннура» проникает внутрь через многочисленные барьеры и сигилы. Я успеваю напялить на себя шлем, он подбит войлоком и не дает мне размозжить череп о казенник орудия, покачивающийся в десяти цоллях перед моим лицом, но он не спасает от многочисленных синяков и кровоподтеков, которые образуются под моей короткой кольчугой от таких ударов.

Схватившись за канонирское кресло, я шепотом перечисляю имена всех адских владык. Нынешним утром моя голова и без того болезненно звенит, точно сто злобных цвергов лупят по ней острыми медными молоточками (след недавней контузии, который порядком отравляет мне существование), от тряски мне делается еще хуже. Череп дребезжит и звенит, точно старая, наспех склеенная, ваза, которая норовит разойтись по шву…

Испуганно вскрикнув, в боевое отделение спускается дежуривший на донжоне штурмманн Болдт со своей бесполезной подзорной трубой в руках. Чертовски своевременное решение. Во время такой тряски удержаться на броне не проще, чем на загривке впавшего в бешенство жеребца, когда «Ротиннмуннур» припускает галопом во всю прыть, любой беспечный ездок, устроившийся сверху, имеет шанс сверзиться прямиком под его звенящие гусеницы, обратившись алой слякотью в оставленной нами колее.

«Ровнее, унтершарфюрер, - спокойно командует Черный Барон со своего командирского места из-за моей спины, - Не засекайте, наш старик не любит, когда ему навязывают темп. Обходите слева. Вот так».

Боден остервенело работает поводьями, не чувствуя боли в растерзанных пальцах, наша проклятая бронированная коробка несется вперед, то проваливаясь в податливую землю, дребезжа кольчужной сеткой на боках, то взмывая вверх на ухабах, отчего у нас всех звенят зубы и позвонки. Мы молчим, проглатывая страшные ругательства, вьющиеся у нас на языках. Слишком хорошо понимаем смысл страшного слова «Воздух», произнесенного Черным Бароном, слишком отчетливо знаем – сейчас всё зависит от сноровки Бодена и ярости «Ротиннмуннура».

От того, успеем ли мы добраться до спасительного леса.

Сейчас, когда я это записываю, спустя несколько часов после той страшной гонки, было бы не сложно придать своим записям тот вид, в котором обыкновенно предстают фронтовые рассказы, что печатаются в «Известиях о важных и значительных событиях», безжалостно пускаемых нами на самокрутки. Приписать себе выдержку и хладнокровие старого, обожженного многими огнями, рубаки из числа тех, которых Второй Холленкриг перемалывает зубами уже пятый год. Изобразить себя, хоть бы и в своих собственных глазах, отважным юным воином, в которых так нуждается Германия.

Но тогда мои записки, которые я самонадеянно завизировал, будто печатью, собственным именем, с самого начала превратятся в ложь. Потому что мне страшно. Мне очень страшно. Сидя на положенном мне месте канонира внутри бронированного донжона, я прикрыт со всех сторон крупповской сталью толщиной в четыре цолля, но сейчас не ощущаю ее веса. Я слишком хорошо могу себе представить, как острые крылатые силуэты, беззвучно вспарывая ядовитые облака, стремительно несутся вниз, пикируя к земле. Как обрушивают на нашу неуклюжую бронированную коробку струи огня, потоки горящей серы, кислоты и иприта. Как терзают вольфрамовыми когтями податливую бронированную сталь, выцарапывая из нее обмякшие человеческие тела с раздавленными костями, как пиршествуют, прямо в воздухе лакомясь нашими потрохами и наполняя воздух ликующими и игривыми криками…

Мне страшно. Страшно так, что душа обмякает в теле.

Тряска чудовищная. Я держусь за свое кресло обеими руками, но ощущаю себя горошиной внутри консервной банки, которой остервенело размахивает мальчишка на манер погремушки. Внутренности перепутались между собой, а зубы приходится стискивать изо всех сил, иначе они перемелют язык, от ужаса мечущийся во рту, и сами себя раздробят в крошку.

Но еще страшнее злость демона, питающая нашу бронированную коробку.

Заточенный в стальном корпусе «Ротиннмуннур» изнывает от ярости. Влекомый вперед не по своей воли, ощущающий унизительное давление поводьев, он давно сожрал бы нас всех пятерых с потрохами – если бы не защитная гравировка, нанесенная на его стальные бока имперскими демонологами, если бы не ледяное спокойствие Черного Барона, подавляющее его адскую злость.

«Ротиннмуннур» признает его власть, но это не мешает ему презирать всех нас, жалких немощных насекомых, забившихся в его панцирь, бегущих с поля боя, его презрение напоминает бурлящие ядовитые испарения адских фабрик. Его, могущественное существо, которому знакомы на вкус миллионы оттенков боли, неведомых куцему человеческому восприятию, необходимость бежать от противника приводит в звериное исступление.

Тяжелый неповоротливый хищник, созданный для изматывающей осадной войны, способный крушить своим чудовищным орудием целые крепости, он беспомощен против юрких адских созданий, завладевших нашими небесами, денно и нощно подстерегающих нас в вышине. Но мы все знаем, что будь его воля, «Ротиннмуннур» остался бы и принял бой, сожрав перед смертью столько адских собратьев, сколько окажется в его силах.

Напрасные чаяния.

Стальная воля Черного Барона и шипастые поводья, натянутые в кровоточащих истерзанных руках возницы, гонят его прочь от битвы, прочь от распахнутого подобно некрозной ране серого французского неба, прочь от звенящей опасности, которую мы уже ощущаем собственными костьми через броню. Позор для него, позор для нас, позор для тысяч саксонских и германских солдат, старательно выстилавших своими внутренностями поля от Кёльна до Парижа…

«Штурмманн Йонас, что скажете?»

«Подтверждаю, мессир, - почти тотчас отзывается наш слухач, - Теперь вижу отчетливо. Три одиночных с севера-запада».

Его место справа от возницы, в передней части корпуса, оттого я не вижу его лица, но это и к лучшему, лицо Гюнтера Йонаса совсем не из тех вещей, которые хочется рассматривать.

В сорок втором году, на востоке, где-то под Сары-Су, двенадцатифунтовое пушечное ядро, выпущенное из русской пушки, прошибло лобовую броню, обратившись смертоносным снопом картечи и осколков. Трое его товарищей погибли, а сам уцелел лишь чудом. Жизнь ему спас тяжелый стальной хундхугель. Жизнь, но не лицо. Того мяса, что оставалось у него на костях черепа, не хватило бы даже на бульон.

Фронтовые флейшкрафтеры месяц колдовали над тем, что осталось, пытаясь слепить хотя бы подобие человеческого лица, и слепили-таки. Вполне пристойное, не чета тем страшным лицам, которые иной раз можно увидеть среди ветеранов, жутким, бугристым, состоящим будто бы из одних хрящей, обтянутых трещащей, как старая парусина, неестественно белой кожей, напоминающим маски из папье-маше, которые швабская ребятня мастерит в канун Фастнахта…

Вот только императорские флейшкрафтеры, должно быть, вложили слишком много сил в свое творение, а может, это адские владыки выместили на Йонасе свою злость, вызванную позорными поражениями нашего воинства последние два года на всех мыслимых фронтах. По ночам он часто стонет от боли, но за этими стонами, как бы громко ни звучали они в нашем тесном боевом отделении, слышен негромкий скрип. Это костная ткань Йонаса, безудержно разрастаясь, стремится залатать все отверстия в его черепе, включая те, которые изволила оставить природа. Его правая глазница заросла полностью, левая в диаметре не больше цолля, он с трудом размыкает зубы и почти не способен есть твердую пищу, но его дар все еще при нем – у него потрясающая чуткость по части всего, что происходит вокруг нас в магическом эфире.

«Расстояние?»

«Тысяча клафтеров[2], - отзывается Йонас, скрежетнув челюстью, - Может, девятьсот».

«Приближаются?»

«Да, и быстро».

«Высота?»

«Двести[3]».

Несмотря на то, что моя голова, втиснутая в тесный шлем, звенит от сокрушительных соприкосновений с окружающими меня углами и демонического рыка, эти цифры заставляют меня ощутить липкий холодок, струящийся в груди.

Я не могу щеголять фронтовыми навыками и словечками, как прожженный ландскнехт, я пока даже не заработал права подворачивать на особый фронтовой манер ботфортов, я всего пять дней как дышу отравленным воздухом Нормандии, но если чему в вюнсдорфской школе и учат на совесть, так это умению обращаться с цифрами. Я понимаю цифры и их истинный смысл, и понимание сказанного грозит высосать из меня душу.

Двести клафтеров. Невысоко. Совсем невысоко.

Это означает, что британцы не прячутся в облаках, а идут почти над самой землей. Не легкокрылые «андалузцы», смертоносные хищники высот, вольные охотники, брезгующие ползающей по земле добычей, находящие удовольствие в том, чтобы трапезничать своими собратьями в головокружительной высоте, соревнуясь в изящной воздушной схватке. И не тяжелые, натужно пыхтящие махины, которые прозваны «летающими барбаканами», волокущие к нашим крепостям и городам тысячи центнеров пороховых и чумных бомб. Это хищники другого рода, и скверно нам придется, если они обнаружат «Ротиннмуннур» на открытом пространстве…

«У нас две минуты, чтобы добраться до леса, - произносит Черный Барон, - Если не успеем, я не дам за наши души даже фальшивого талера».

Боден что-то нечленораздельно рычит со своего места, погоняя демона, наш шлахтенбург раскачивается и скрежещет, едва не разваливаясь на ходу, Болдт сверкает глазами, Йонас, обратившись в соляную статую, судорожно вслушивается в трещащий вокруг него магический эфир, Болдт впивается руками в рукоять топливного насоса, заставляя скрежещущие меха отправлять в глотку демона удвоенную порцию топлива, кумпф за кумпфом.

Каждый из них на своем месте, каждый знает свою работу. Кроме меня, канонира. От меня, как и от моей двадцатидвухфунтовки нет никакого проку, я мучительно ощущаю свою бесполезность и, больше чтобы отвлечься, чем по необходимости, приникаю к своему прицелу. Канонирский прицел – не волшебная кеплеровская труба, способная видеть на тысячу мейле, у него несовершенная и грубая оптика, но это, по крайней мере, лучше, чем обычная щель в броне. Обтянутый ременной кожей окуляр ежесекундно и сокрушительно бьет меня в лицо – если бы не забрало шлема, я бы уже лишился всех зубов, но я не чувствую этих тычков.

Во имя архивладыки Белилала, быстрее бы кончилась тряска, пока мой многострадальный череп не развалился, выплеснув на пол все свое несчастное содержимое…

Лес, спасительный лес, где он?

Я не вижу. Мой охваченный паникой взгляд прыгает точно перепуганный зверек под скрежещущими траками, отталкиваясь от глыб опаленной земли, почерневших валунов, завязая в ядовитых лохмотьях облаков, не в силах нащупать проклятый лес, но в тот момент, когда я почти теряю надежду, лес вдруг оказывается прямо по курсу.

Никакой это не лес, конечно. В этих краях не осталось лесов.

Что не сожжено адским пламенем в победном сороковом году, то вытравлено льющейся с неба отравой в позорном сорок четвертом. Всего лишь чахлая рощица, спрятавшаяся в распадке между двух невысоких холмов. Деревья перекрученные, шипастые, вросшие друг в друга, но их, кажется, достаточно много, чтобы они укрыли нас от рыщущих в небе хищников.

До леса еще сто двадцать клафтеров, не меньше, мне нет нужды вспоминать громоздкие формулы, которыми нас пичкали, чтобы вычислить наши шансы. Две минуты?.. Во имя всех тварей Преисподней, Бодену придется постараться как никогда прежде.

И Боден старается. Я слышу тихий треск его расползающихся пальцев, намертво стиснувших поводья. Слышу негромкое шипение демона, жадно слизывающего его кровь.

«Тяжело идет, - цедит Боден, сплевывая окрашенную алым слюну прямо на бронированный пол, и та быстро тает, впитываясь в раскаленную сталь, не оставляя даже пятен, - Больно уж наш парень хочет драки…»

«Наш парень получит драку, когда я так решу, - коротко отзывается Черный Барон, - Вперед! Áfram!»

Мы успеваем. Наш шлахтенбург влетает в лесок, безжалостно давя и круша узловатые деревья, некоторые из них рассыпаются пеплом под нашими гусеницами, другие долго и отчаянно скрипят, извиваясь, будто живые. Мы останавливаемся, так резко, что штурмманн Болдт, заряжающий, врезается подбородком о транспортный фиксатор орудия, едва не вышибив себе зубы, но сейчас мы не замечаем этого. Мы сжимаемся на своих местах, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве, и даже задерживаем дыхание, словно это может помочь. Пять комков мяса, замурованные внутри огромного стального гроба наедине с разъяренным, взбудораженным и зло ворчащим демоном.

Мы все хрипло дышим, будто бежали без отдыха, а не сидели в бронированной коробке, которую тащит закованный в сталь демон. Как обычно после таких бросков воздух в боевом отделении делается зловонным, едким и горячим. Я уже знаю, отчего. Это ядовитый пот демона просачивается внутрь, медленно отравляя нас.

Мне отчаянно хочется выбраться наружу хотя бы для того, чтобы глотнуть воздуха и облегчить взбудораженный тряской желудок. Но я заставляю себя сжаться в неподвижности, стиснув руками казенник. Весь мой боевой путь насчитывает неполную неделю, но я помню некоторые заповеди, которые мне доходчиво втолковали на фронте. Если в небе парят британские «птички», не выбирайся наружу, даже если твоя чертова коробка горит, медленно изжаривая тебя в своих потрохах. Британские демоны смертельно опасны, но они высокомерны, как и все британцы, оттого часто не выказывают большого интереса к грудам обожженного железа, если те недвижимы и выглядят мертвыми. Человек – другое дело. Этих тварей не случайно веками натаскивали в адских псарнях на живую дичь. Свежую человеческую кровь они могут почуять за два мейле – и тогда пощады не жди…

«Ну и поездка! - Болдт пытается усмехнуться, потирая ушибленную тряской голову, - Если бы адские владыки заплатили по талеру за каждый синяк, который я заработал, сейчас уже купил бы себе замок где-то под Штутгартом. Лошадку, карету… ах, черт! Простите, это я ощупал свое седалище. Кажется, мне еще и на сад с виноградником хватит...»

Болдт – самый молодой из всех нас и самый младший по званию. Будучи заряжающим по назначению, он также охотно выполняет роль штатного шута нашего экипажа, охотно (и совершенно бесталанно) злословя по всякому удобному поводу, а то и отпуская грубые скабрезности. Черный Барон не корит его за это, часто даже не замечает, оно и понятно. Четыре человека, запаянные в коробку с демоном, быстро рехнутся, если не будут иметь щелочки, в которую можно было бы спустить пар. Впрочем, Болдт и сам старается не перегибать палку.

«Была у меня девчонка в Дуйсбурге, - торопливо говорит он, безотчетно вжимая голову в плечи, словно боясь, что какая-то злая сила оторвет ее, как кусок хлебного мякиша, - Положения благородного, но невысокого, однако держала себя как чистая баронесса. Всегда ухоженная, чистая, опрятная, носовые платочки чистые, волосы завитые по всей моде… Кушала изящно как птичка, одевалась невероятно скромно, а смеялась так тонко, словно луговые колокольчики звенят. Стоило мне отпустить ругательство или, скажем, чертыхнуться, как она заливалась краской до корней волос. Она в закрытом пансионе училась, там такие манеры. Однажды я, забывшись, грубовато сострил, так она со мной неделю не разговаривала…

«Что нам до твоей крали? – грубовато спрашивает Боден, сам тяжело дышащий, обмерший на месте возницы, - С какого хера ты ее вспомнил?»

Болдт скалится. Ему страшно, глаза прыгают, но он отчаянно пытается этого не выдавать.

«С того, что такой милашкой она была исключительно на публике. А стоило нам уединиться… Черт, голубка на людях, в спальне она становилась ненасытной и яростной волчицей. Брыкалась, кусалась, визжала, дралась… Стоило мне развязать ей корсет, как в нее словно дюжина демониц вселялась и каждая следующая похотливее и яростнее предыдущей. Но как же хороша была чертовка! Веселенькое у нас с ней время было… Случалось, я выбирался у нее из спальни на рассвете в таком виде, словно завернул на чужую улицу и сошелся на кулаках с дюжиной злых пьяных сапожников. Нос расквашен, весь в синяках, волосы повыдерганы, зубы шатаются… Верите ли, всякий раз, собираясь к ней, думал, не нацепить ли под дублет кольчужку. Пока тебе везет, приятель, думаю, но ведь рано или поздно допрыгаешься, переломает эта сука тебе все кости…»

«Стоило бы переломать, - ворчит Боден, - Уж тогда, я полагаю, ты бы заткнулся. Достал уже о бабах болтать…»

Болдт ухмыляется.

«Все вышло даже забавнее. Стоило мне примерить солдатские сапоги, как эта красотка уже через неделю нашла мне замену. И не кого-нибудь, а отставного ландскнехта. Я его потом видел – здоровый как бычок-трехлетка, морда порохом опалена, шрамами расписан подчистую… Ну, мне-то что, я через неделю уже французских красоток тискал, а вот с ней приключилась оказия. Видать, дружок ее новый не знал о ее пристрастиях и темпераменте. И в первую же ночь, стоило ей насесть на него с кулаками, врезал ей в ответ, да так ловко, что проломил череп. Привычка!»

«Померла, значит?» – уточняет Боден, но без особого интереса.

Болдт качает головой.

«Живая. Родители приискали ей какого-то чернокнижника, тот ей горшок худо-бедно залатал, но, видать, звериное в ней все же взяло вверх – с тех пор никого не узнает, ходит на четвереньках, ссытся под себя, воет…»

Некоторое время мы молчим, вслушиваясь в далекие завывания британских «птичек». Никто не пытается шутить, даже Болдт, хоть и пытается храбриться, прикусывает себе язык. Я знаю, о чем они все сейчас думают, потому что сам думаю о том же.

Рощица, в которой мы укрылись, совсем невелика. Она могла бы скрыть небольшой легкобронированный шлахтенбург весом в шесть сотен центнеров[4], но наш «двести двенадцатый» - настоящий великан, небольшой форт на гусеницах, в этой жалкой растительности скрыться ему не проще, чем большому таракану – в салфетке на обеденном столе. Хорошо, если британцы увлечены своими делами и мчат куда-нибудь на юг, а не барражируют в поисках съестного. Стоит им своим дьявольским чутьем обнаружить хотя бы кончик излучения «Ротиннмуннура», стоит немного снизиться, чтоб разглядеть подозрительную рощицу поближе…

Я пытаюсь прихлопнуть свои трусливо гомонящие мысли, точно мелких габсбургов, снующих по блиндажу в поисках сухарей.

Британские «птички» - злобные вечно голодные твари, но не все же дни напролет они проводят в охоте? Возможно, эта троица попросту резвится в небе небольшой стаей, озорства ради вспарывая облака и разрывая в клочья встреченных птиц. Или попросту бесцельно несется в воздушных потоках, наслаждаясь своей грациозностью…

Я прижимаю мокрые от пота ладони к вискам, пытаясь унять боль, клюющую меня стальными вороньими клювами. На своем недолгом веку я повидал достаточно контуженных пушкарей (в нашем ремесле это не самая редкая болезнь), но никогда не думал, что это причиняет такие мучения.

Я слышу тяжелое дыхание Черного Барона позади себя.

Унтерштурмфюрер Хантуш из «двести тринадцатого» в минуты напряжения рычит как дикий зверь, а руки ему приходится ему приходится заковывать в специальные кандалы, чтобы не изувечил себя или свой экипаж.

Унтершарфюрер Штиф из «двести четырнадцатого» извивается в сладострастных конвульсиях, визжа так, словно его пялит сам архивладыка Белиал, много же удовольствия его экипажу находится в такие моменты в одном боевом отделении…

Рассудком обершарфюрера Лётша из «двести семнадцатого» в такие моменты овладевает проказливый дух, заставляющий его чудовищно сквернословить, плеваться, а заодно предсказывать всем окружающим их судьбу, обыкновенно в таких выражениях, что делается не по себе даже прожженным солдатам.

Черный Барон не делает ничего подобного.

Он не чертыхается, не грызет губы, не стискивает в кулаках амулеты, как иные демонологи в момент напряжения, не хохочет и не пускает пену изо рта. Он тяжело и размеренно дышит, оцепенев на своем командирском месте, и только его иногда осекающееся дыхание выдает то чудовищное напряжение, в котором сейчас находятся его тело и рассудок, как и тот страшный гнет, который водружен сейчас на его спину.

Он дышит точно опытный атлет, вынужденный держать на себе сокрушительные стальные глыбы, сравнимые по весу с нашим «двести двенадцатым», но умеющий делать это не сокрушительным напряжением лопающихся мышц и дробящихся костей, а умелым распределением нагрузки и полнейшим самоконтролем, при одной мысли о котором я испытываю отчаянную зависть.

Я не слышу команд, которые он сейчас отдает остервенело клацающему зубами «Ротиннмуннуру», заточенному в недрах брони, изнывающему от ярости и унижения, лишь ощущаю легкую зыбь магического эфира. Черный Барон не заискивает перед демоном, как некоторые, не поит его своей кровью, не обещает великих даров. Он укрощает его, хладнокровно и ловко, как опытный дрессировщик, щелкающий кнутом, но не пускающий в ход спрятанный в сапоге пистоль. Только ему под силу укротить адское пламя, запертое вместе с нами. Если он ошибется, если оно найдет зазор в охранных чарах толщиной с волос, мы все пятеро превратимся в липкий, липнущий к броневой стали, пепел, или в плещущуюся внутри боевого отделения слизь с редкими вкраплениями растворяющихся костей. А может, чего и похуже…

Проходит полминуты, прежде чем Черный Барон, на миг прервав свою напряженную работу, сдавленно произносит:

«Болдт, люк!»

Болдт, лязгнув запором, поспешно распахивает люк над нашими головами. Воздух, ворвавшийся в наше боевое отделение, не отравлен, однако пахнет скверно, падалью и гарью. Несмотря на это, мы жадно глотаем его, словно это изысканное вино из французских погребов. Когда проводишь два дня в тесной стальной коробке, вынужденный дышать едкими испарениями демонической меоноплазмы, согласен будешь дышать даже слегка разведенным ипритом…

Небо.

Ко многим вещам, устроенным здесь, в Нормандии, иначе, я успел привыкнуть за неполную неделю, что провел на фронте. Рассудок, не скованный, точно ржавыми латами, прожитыми годами, быстро приспосабливается к новому. Но небо… Здешнему небу я до сих пор дивлюсь. Очень уж оно не похоже на то небо, что я оставил дома, в Германии. То было серое, сухое, изъеденное. Мертвое. Иногда, казалось, достаточно ткнуть в небо пальцем, чтоб оно захрустело, как обмороженное мясо под истлевшим мундиром. Адские владыки давно выпили из него все живое, что в нем было, взыскивая плату за свои услуги. Нам от них нужно было очень много услуг… А что не выпили они, то отравили мы сами, годами заставляя своих алхимиков производить все новые и новые сорта отравы и ядов.

Здесь, в Нормандии, небу не пришлось проглотить столько отравы и сгоревшего пороха, как в наших краях. Здешние облака подчас имеют непривычные формы и цвета, но в них не вьются, точно черви в куске испорченного мяса, плотоядные твари, здесь нет дождей из алкагеста и гноя, а грозы мимолетны и почти не опасны. Когда у меня выдается свободная минута или наступает мой черед дежурить на донжоне с подзорной трубой, я с удовольствием пользуюсь этой возможностью. Но сейчас…

Стоит Болдту распахнуть люк, как за утробным ворчанием «Ротиннмуннура» делается явственно слышен новый звук. Я знаю, как звучат многие скверные звуки здесь, во Фландрии. Как грохочет пороховая мина под гусеницами, как лязгают хваленые британские бронебойные семнадцатифунтовки, как шипит, испаряя броню, разъяренный демон… Но этот звук хуже многих прочих. Тяжелый, доносящийся со стороны неба, гул.

Британцы. «Птички».

Как странно устроена человеческая душа. Два дня назад, держа первый в своей жизни бой, я действовал точно боевой голем, повинующийся сложно устроенным алгоритмам, с холодной точностью просчитывая траектории выстрелов, совершенно не думая о том, что секундный просчет может превратить всех нас в воющие сгустки огня, корчащиеся внутри бронированной коробки. Не замечая, как проклятый Виллье-Боккаж методично перемалывает всю нашу вторую роту, как вокруг нас вспыхивают бронированные коробки, как звенит наша собственная броня от бесчисленных вражеских ядер, которыми британцы нас засыпают, точно горохом. Чертовски недурная выдержка для новичка, брошенного сразу в горнило, не успевшего обрасти фронтовыми манерами.

В округлом проеме люка, распахнутого над моей головой, не видно ничего угрожающего. Ни острых мечущихся теней, резко очерченных и похожих на шипастые, пикирующие вниз, флешетты. Ни жутких огненных цветов, разворачивающих в небе свои лепестки из адского огня, стремительно сходящих вниз, способных расплавить камень, землю и сталь. Одни только растянутые, точно белье на веревках, облака. Однако этот гул… Так может звучать струна дьявольской лютни, подцепленная когтем адского владыки. Гудящая, вибрирующая, стонущая, от ее голоса душа холодеет и дрожит, покрываясь лопающимися нарывами, сжимается, корчится, пытается найти убежище между обледеневших ребер…

Некоторые говорят, воздушные демоны иной раз оглушительно свистят, заходя на цель. Не столько военный клич, сколько возглас предвкушения. Интересно, я успею услышать свист, прежде чем чудовищные когти распорют бронированный донжон, вырывая меня наружу, как мякоть из плода, вознося, раздавленного и задыхающегося, с чудовищной скоростью в нормандское небо, к которому я толком не успел привыкнуть?..

Одному только Черному Барону приходится сдерживать ярость «Ротиннмуннура», но сейчас и мы четверо - я, Боден, Йонас, Болдт – замираем напряженными безмолвными статуями, точно каждый из нас сражается со своим собственным внутренним демоном. Мы с Болдтом находимся в более привилегированном положении, наши места в донжоне, возле орудия, ближе всего к люку, но сейчас я бы с удовольствием занял место возницы или слухача, в самом низу боевого отделения. Подальше от того зловещего гула, который доносится сверху, от облаков.

Боден, шипя от боли, пытается выпустить из рук окровавленные поводья. Лезвия и шипы так глубоко вонзились в его обескровленные истерзанные ладони, что ему приходится пускать в ход зубы.

«А птички-то хороши, - негромко бормочет он, отрываясь время от времени от этой работы, чтоб бросить взгляд в сторону люка, - Не тетерева и не трясогузки. Да и на зябликов не похожи, как будто, а?»

Болдт, заряжающий, замерший с другой от меня стороны орудия с искаженным от злости лицом, хмыкает себе под нос.

«Тебя бы к этим зябликам в когти…»

Болдт похож на одного из тех безумцев, которые, оказавшись в крайней нужде, продают свою молодость какому-нибудь адскому владыке за пару гульденов. Скверного цвета кожа, истончившиеся бледные губы, рано потускневшие глаза, россыпи воспаленных язвочек над воротником… На вид ему легко можно дать лет тридцать, а ведь ему должно быть восемнадцать и он на два года младше меня самого.

Если бы сто первая тяжелая баталия относилась к числу придворных, имеющих право украшать себя вензелями высоких особ, и штатному художнику пришлось бы рисовать маслом наш групповой портрет, на этом холсте Болдт, пожалуй, выглядел бы моим старшим братом, если не отцом. Ничего удивительного. Близость с демоном быстро высасывает силы из слабого по своей природе человеческого тела, иссушает душу и разжижает кровь. Штурмманн Болдт по меньшей мере несколько месяцев в экипаже Черного Барона, отпечаток «Ротиннмуннура» въелся в него так крепко, что не вытравить никакими зельями, не вырезать ланцетом…

Гул, страшный гул с неба.

Он нарастает, заставляя меня безотчетно втискиваться в кресло, а мою душу – хлюпать и надуваться пузырями. На портупее у меня висит кинжал, вспоминаю я, скверный швейцарский басселард, подаренный матерью в день зачисления в вюнсдорфскую школу. Лезвие неважной стали, восьми цоллей в длину, эта штука едва ли годится для того, чтобы делать дыры в британских панцирях, обыкновенно я использую его, чтоб нарубить растопку для костра. Возможно, я успею достать его и приставить к груди, если услышу, как «птички» снижаются, и тогда…

[1] Имеется в виду средневековый саксонский центнер, равный 51,4 кг. В метрической системе – 57 тонн.

[2] Здесь: 2 500 метров.

[3] Здесь: 500 метров.

[4] Здесь: примерно 30 т.