Демон № 212. Книга 2.

…вечер пахнет прелым сладковатым запахом тлена, как нижние юбки столетней старухи, но мне все равно приятно его приближение. Он укутывает острые шпили домов в серое тряпье, отчего они уже не кажутся иззубренными кинжалами, укрывает колючие шипы оград и уличных фонарей.

Мне нравится вечер.

Уличные тени еще слишком слабы, чтобы даровать мне надежное укрытие, но они быстро растут, жадно захватывая себе все новое и новое пространство, затапливая сперва грязные переулки за рынком, а следом и улицы. Мне нравится наблюдать за тем, как они медленно поглощают город, переваривая его громоздкие каменные кости, и даже крепостные стены, такие монументальные и несокрушимые при свете дня, делаются зыбко выступающим в сумерках зубчатым абрисом, точно цепь слабеющих и тающих охранных чар.

Но еще больше мне нравится ощущать беспокойство, овладевающее прохожими с приближением ночи. Суетливые и болтливые при свете дня, звенящие медью и серебром, распространяющие приторные запахи благовоний, хорошего табака, заношенного белья, овечьей шерсти и календулы, они делаются беспокойны, ощущая подступающую темноту, спешат домой, на свет, точно перепуганные мотыльки.

Барышники в пышных по нынешней моде плундрах, укрывающих жирные задницы скопцов. Сопливые школяры с их ухоженными усиками и тонкими никчемными шпажонками, еще более тонкими, чем их члены. Почтенные дамы – исполненные показного достоинства днем, охотно разжигающие лоно своей страсти ночью. Они все спешат по домам, опасливо косясь в сторону темнеющих переулков. Они боятся. Они знают – ночь им не принадлежит и спешат убраться подальше, прежде чем объявятся ее настоящие хозяева.

Я не просто бреду, как праздные зеваки, выбравшиеся из театра и размышляющие, какую оргию посетить, чтобы скрасить ночь, мой путь выбирают не заплетающиеся от вина со спорыньей ноги, как у многих пьяниц, выбравшихся к вечеру на улицу, чтобы проветрить голову от трактирного чада. И уж подавно я не ищу развлечений – этот город не может предложить мне ничего того, что было бы мне по-настоящему интересно. Может, позже…

По правде сказать, я вообще не собирался выходить на улицу этим вечером.

Какой-то беспечный демон, проносясь над городом, распорол себе флюгером ратуши брюхо, отчего весь день лил дождь – премерзкая жижа с запахом миндаля и хлора. Самая скверная пора для моих прохудившихся сапог. До прогулок ли? Я собирался скоротать ночь за выпивкой да нехитрыми развлечениями, может, покидать немного кости с приятелями, но мои беспокойные обитатели решили иначе.

Еще с полудня они начали покусывать меня – сперва осторожно, по-блошиному, будто бы пробуя на зуб. Неприятное ощущение, напоминающее чесоточный зуд, из-за которого сложно усидеть на месте, быстро делаешься раздражительным и злым. Чтобы унять его, после обеда я выпил в «Разорванной глотке» три порции портвейна с маковым зельем. Хорошее пойло, которое обыкновенно погружает меня в глубокую меланхолию, делая сонливым и вялым, а заодно успокаивает моих беспокойных жильцов.

Но только не сегодня.

Сегодня мои постояльцы, непременно вздумали выбраться на прогулку. Размяться, растрясти кости, подышать свежим воздухом. А попробуй успокоить демона, которому что-то заблагорассудилось!..

Я сопротивлялся до самого вечера, но, окончательно пробудившиеся с наступлением сумерек, они принялись беспокойно ворочаться, потираясь своими стальными чешуйчатыми телами о нежнейшие отростки моей души, а это мучительное ощущение стократ хуже рези в срастающихся костях или зуда прорастающих зубов. В конце концов они все-таки выгнали меня прочь, на сырые, погружающиеся в сумерки, улицы.

Маленькие ублюдки!

Могу ли я перечить им?..

Проносящиеся мимо аутовагены обливают меня грязным светом своих огней, скрежещут запертыми под капотами демоническими голосами, но без обычной злобы – посвятившие день ожесточенной грызне с сородичами и безумной гонке, к вечеру они выдыхаются и, понукаемые возницами, спешат домой, сожрав по пути пару уличных котов или закусив каким-нибудь бродягой. Их право. Я не настолько глуп, чтобы враждовать с этими механическими хищниками в их угодьях. Пусть забирают себе широкие проспекты вроде Курфюрстендамм и Фридрихштрассе и грохочущие колесами бульвары вроде Кёнигаллеи, моя вотчина – небольшие улицы и переулки. Здесь мне спокойнее и привычнее.

Демоны визжат злыми голосами, дергая меня за брыжейки души. Они точно орда голодных разбойников, едущих в карете посреди города, улюлюкающих, свистящих и норовящих разбить весь экипаж вдребезги, чтобы устремиться к простым и знакомым им развлечениям. Они и меня подзуживают.

Давай, шепчут они, подними булыжник и засади в витрину той скобяной лавчонки. Развлеки себя, приятель, ведь жизнь так коротка! Пусть закричат прохожие, пусть звенящие куски стекла полетят вниз бритвенным градом, расшибая головы, отсекая пальцы, превращая роскошные шляпки в бесформенное месиво из щедро сдобренных кровью кружев. Жизнь без подобных развлечений точно пресная похлебка – ни вкуса, ни запаха, лишь ноющие зубы!

Видишь этого увальня на углу в шикарном бархатном шапероне, важно разглагольствующего перед поденщицей? Давай, подскочи к нему и врежь прямо в глаз – чтоб пошатнулся и, захлебнувшись криком, рухнул прямо на свой обрюзгший зад. Когда-то тебе неплохо удавалось вышибить глаз одним ударом, точно спелую сливу, а? Твоими стараниями Харнакштрассе чуть было не переименовали в Улицу Одноглазых, так часто ты развлекался там подобным образом. Ну же! Даже если он закричит, в два прыжка ты будешь уже в переулке, а там и поминай как звали!

Видишь банку с гомункулом, стоящую на окне? Этот жалкий заспиртованный эмбрион должно быть устал, весь день считая птиц над крышами, посмотри, сколько скуки на его сморщенном личике. Развлеки его! Ты же ловкий малый, ты успеешь подскочить к окну, сорвать крышку и, прежде чем гомункул или его хозяин опомнятся, швырнуть внутрь горсть негашеной извести? Ну и зрелище будет – настоящая потеха!

Демоны искушают меня, нашептывая на уши соблазнительные мысли.

Сопротивляться им тяжело. Может, эти малыши и крошечные, не больше мыши каждый, но они так давно обитают во мне, что давно изучили мои вкусы и привычки, как дотошные обитатели изучают свой дом, от подпола до чердака. Вот и сейчас они нарочно нашептывают мне всякие гадости, намереваясь славно позабавиться за мой счет.

Вон, какая важная дама идет! Разве не потешно будет чиркнуть кресалом у нее за спиной и подпалить ей юбки? Ух и отплясывать же она будет! Готов поспорить, запах жженого мяса разойдется на мейле в округе!..

Хитрые маленькие ублюдки.

Я, хоть и посмеиваюсь мысленно их затеям, заставляю их заткнуться. Слишком уж хорошо знаю мелких адских отродий, чай, не первый год варюсь с ними в одном котле. В юности эти озорники не раз впутывали меня в неприятности, многие из которых оставили живописные следы на моей шкуре, потребовалось много лет, чтобы научиться держать их в узде.

Я знаю, чем развлеку их сегодня вечером. Есть одна древняя как мир игра, в которую играли еще до эпохи Оффентуррена, правила которой никогда не меняются, но которая весьма позабавит моих постояльцев, насытив их по меньшей мере на пару дней. Я-то тоже успел привыкнуть к их вкусам! Кроме того, она, пожалуй, принесет мне помимо душевного спокойствия пару монет, а это будет чертовски кстати – я основательно поиздержался в последнее время, в этом проклятом городе, стягивающем яды со всей Германии, точно огромная язва, можно разорится на одном только вине с маковым зельем!..

Игра эта нехитрая и не требует сложного инвентаря, в нее умеют играть даже сопляки, у которых на лице не успел появиться пух. Единственное что – нужно тщательно выбрать место. Не такая простая задача, как может показаться, выбор подходящего места – настоящее искусство, которому я уделяю много времени. На этот счет у меня есть множество правил, признаков и примет, но я никогда не делюсь ими, даже с ближайшими приятелями – слишком дорогой ценой эти знания мне доставались. Нерадивый ученик в прошлом, я ношу на своем теле многие напоминания об этих уроках.

Я иду быстро, но не поспешно. Я вполне обучился здешней городской походке, чтобы не выделяться из толпы, на мне наросли защитные покровы, делающие меня в сумерках мало отличимым от почтенных бургеров. Я худ, даже костляв, кроме того, мне свойственна некоторая резкость в движениях, отчего мне никогда не сделаться хорошим партнером по плавному восьмитактовому лендлеру[1], но подбитый ватой колет с высоким воротником вкупе с мятой шерстяной шляпой, надвинутой на глаза, позволяют мне скрывать эти черты. Никто не в силах заподозрить во мне чужака.

Дома, мимо которых я прохожу, греют свои тучные тяжелые бока в зыбком свете сумерек, спеша запастить последними крохами тепла перед холодной ночью. Суетливо хлопают ставнями, гремят дверьми, щелкают засовами, облизывают небо извивающимися дымными языками, высовывающимися из печных труб. Я втягиваю в себя исторгаемые ими запахи, как и положено хищнику, мгновенно разбирая на знакомые составляющие. Кое-где дым жидкий – один только скверный уголь, томящийся в камине, кое-где несет ароматы картофельной похлебки со шкварками или пирога с почками.

Я стискиваю зубы, чтобы унять голодных демонов в своем брюхе. Все еще будет, утешаю я себя, и похлебка и пирог. А может, кое-что еще. Этой ночью меня ведут совсем другие запахи…

Я иду по улице, подняв повыше воротник колета – меня не беспокоит холодный ветер, приходящий в сопровождении темноты с востока, меня беспокоит то, что кто-то может запомнить мое лицо, а мне это ни к чему. Отчасти поэтому я двигаюсь быстрыми шагами. Отчасти – потому, что мои демоны, предчувствуя развлечение, приходят в возбуждение, высовывая свои собачьи морды наружу и жадно втягивая воздух. Мое тело буквально напичкано ими, от пяток до затылка. Я никогда не давал им имен (этого не хватало!) но я легко отличаю их друг от друга, как старых знакомых, очень уж хорошо знаю их норов и привычки. Неудивительно, учитывая, сколько лет мое тело служит им пристанищем…

Под селезенкой обитают тяжелые, похожие на трилобитов, демоны. Сварливые и желчные, они брюзжат всякий раз, когда мой живот долгое время пуст или вода начинает хлюпать в старых, со сбитыми каблуками, сапогах. Умилостивить их несложно глотком горячего вина или долгим сном под крышей подле уютного камина. Они, в общем-то, незлые парни, и совладать с ними несложно. Другие их собратья куда утомительнее.

Похожие на червей вяло колыхающиеся демоны застарелых сомнений. Они цепляются к моим венам где-то внизу живота и накачивают тело ядовитым черным соком, отчего у меня делается слабость в ногах и привкус желчи во рту.

Злые и колючие демоны раздражения, похожие на золотых ос, захватили в свое безраздельное пользование ключицы. Когда я не в духе, они принимаются пилить их своими маленькими острыми лапками, порождая злую вибрацию всех костей, и это чертовски выводит меня из себя.

Демоны неуверенности, точно сырые слизни, чавкают в требухе, сплетая себе сложно устроенное логово из моих кишок. Демон похоти пульсирует в паху, натягивая известные одному ему связки, отчего моя мошонка едва не звенит, как погремушка, пробуждая перед моим внутренним взглядом настоящие картины – либо слишком роскошные, чтобы у меня хватило денег, либо слишком жуткие, чтобы их рассматривать.

Демон злорадства, хихикающий юркий чертик, обитает где-то в районе правого легкого. Непоседливый, любящий злые шутки, он выныривает без предупреждения, заставляя меня отколоть какой-нибудь в высшей степени странный фокус, после чего юркает обратно и наслаждается плодами своих трудом. Пару раз он втравил меня в весьма щекотливую ситуацию…

Однажды, когда Ганс-Плётка, всыпав в себя двойную порцию дурмана, отдыхал в койке от праведных трудов, беззаботно раскинув ноги, этот мелкий бес надоумил меня стянуть с него сапоги, заправить из пороховницы заряды ему между пальцами и поджечь их. Наверно, демон нарочно подзуживал меня сыпать щедрее, потому что шалость удалась даже лучше, чем я мог представить.

Бахнуло так, словно к нам в подвал швырнули гранату! Пальцы разлетелись точно виноградины, а Ганс-Плётка, осатаневший спросонья от боли и от дурмана, схватился за кочергу и, не разобравшись, треснул по зубам стоявшего ближе всех Калле, да так, что вышиб тому те жалкие пеньки, что там еще оставались. После этого, понятно, они набросились друг на друга, свирепо, как уличные псы, только окровавленное тряпье полетело. Трепали друг друга полчаса, делая паузу чтобы зализать раны, и только потом сообразили, кто заварил кашу. Даром я пытался им объяснить, что не имел в виду ничего дурного, это мерзавец-демон подбил меня на шутку, они и слушать не хотели. Схватились за ножи и непременно выпустили бы мне весь нутряк, не прыгни я в окно. Потребовалась неделя, чтобы страсти улеглись, но еще долго я не рисковал засыпать в компании Ганса-Плётки, помня его злопамятство, уж он-то охотно отковырял бы мне мои собственные пальчики…

Некоторые мои демоны склонны к дьявольским проделкам, но отходчивы или же внемлют голосу разума – порой у меня получается убедить их отказаться от задуманного или, по крайней мере, отложить до лучших времен. Иные подобны трусливым хищникам – топни ногой, они и хвосты подожмут, растеряв весь задор. Но некоторые…

Те демоны, которые вытащили меня сегодня на улицу, не из числа домашних любимцев. Они пробуждаются нечасто, но, если уж пробудились, нипочем не успокоятся, пока не получат своего. Запертые меж ребер, точно в корзине из ивовых прутьев, они изнывают от скуки, как хорьки, начиная задирать друг друга и грызть острыми зубами мои бедные кости, отчего я ощущаю ужасную резь в подбрюшье. Чтобы унять их возню, требуется нечто большее, чем вино и теплый угол. О да. Нечто большее. Хруст чужих костей под кулаком, быть может. Или всхлип чужого рта, давящегося кровью. Или же то особенное хлюпанье, которое издает свежая рана, этот призывный и страстный зов плоти…

Потерпите, прошу я их, скоро я найду, чем угостить вас.

А заодно наполню свои карманы. Кто сказал, что невозможно совмещать приятное с полезным?..

Поиск подходящего места – сложная наука. Нельзя выбирать оживленные улицы в центре. Мой рот наполняется слюной, как у голодного пса, при мысли о Брайтшайдплатц и его роскошных лавочках. Вот где мои демоны порезвились бы с удовольствием. Тамошняя публика, разряженная в шелка и бархат, беспечна и доверчива, она носит кошельки небрежно, как платки, а приказчики тучны и ленивы. Но трижды проклянет исторгнувшее его лоно матери тот, кто осмелится орудовать в Брайтшайдплатц.

У входа во многие лавки стоят големы.

Недвижимые, похожие на истуканов в своих тяжелых иззолоченных доспехах и глухих рыцарских шлемах, они могут выглядеть неопасными, но в их стальных руках скрыта чудовищная сила, способная раздавить голову зазевавшемуся проказнику как гнилое яблоко.

Кроме того, возле таких лавочек часто ошиваются стражники – не из облезлой городской породы, сами похожие на голодранцев, а ублюдки в роскошных мундирах с пышными воротниками, одевающиеся лучше иных баронов. Эти не станут церемониться, не станут и ждать, а взгляд у них наметанный – мое почтение – прозорливый как у адских владык. Всякого незваного гостя, оказавшегося на Брайтшайдплатц, даже если он замотан в чужую шкуру, очень быстро разоблачат. Его не станут задерживать – к чему? Отведут в ближайшую подворотню и аккуратно искрошат ребра серебряными кастетами, прячущимися в пышных рукавах – проблюешься кровью и до скончания дней превратишься в подволакивающего ноги калеку.

Благодарю покорно.

Но даже если поблизости нет ни големов, ни стражников, работать там чертовски опасно. Месяц назад Лотарь-Мытник польстился на одну дамочку, что из лавки выходила, с ридикюлем в руках. Парча, бархат, сплошное крем-брюле. Звякнул ей свинчаткой раз пять по затылку (прически в тех краях пышные, не сразу и пробьешь) и запустил руку в ридикюль. Думал, жемчуга там или горсть гульденов…

А я его предупреждал, мол, осторожнее с этим, у таких дамочек в замочке ридикюля часто охранный демон сидит. Сам с горошину, но злости – как у пятерых детоубийц. Человеку, промышляющему нашим ремеслом, следует быть осторожнее на этот счет. Что ж, быть может, Лотаря-Мытника в этот момент вели его собственные демоны, нетерпеливые и злые…

Он завизжал как свинья, пытаясь руку вытащить, да поздно. Ну и картина, верно, вышла. Кости лопаются, мясо от жара шкворчит, ногти трескаются, вонь на всю улицу… Стражники его даже бить не стали, так хохотали, вышвырнули только да пару тумаков напоследок отвесили. Теперь его зовут не Лотарь-Мытник, а Лотарь-Братвурст[2] – свезло, ничего не скажешь…

Прохожие спешат мимо, не замечая, как мои демоны провожают их внимательными недобрыми взглядами. Занятые своими хлопотами, поглощенные досужими мыслями, они не заметили бы самого архивладыку Белиала, шествующего по улице в сопровождении адского оркестра, а я определенно не самая заметная фигура в сумерках и делаю все возможное, чтобы казаться еще меньше. Это не мешает мне пристально изучать их – так пристально, что если бы мой взгляд был осязаем, они бы завопили, как вопят от прикосновения острого ножа к коже.

Сумеречные улицы быстро пожирают людей, затягивая их в зияющие пасти подворотен, перемалывая деревянными зубами дверей, но они все еще полны пищей – движимая перистальтикой каменных кишок, рыхлая человеческая масса комками и сгустками движется мимо меня, распространяя запахи помады для волос, овечьего жира, выдохшегося пива, лошадиного пота, табака и духов.

Скучающие швеи с одутловатыми разбухшими шеями – рабыни своих станков, отупевшие от однообразного труда. Торговцы с лошадиными лицами, алчно пересчитывающие в уме дневную выручку. Истомленные похотью юнцы с жадными глазами и острыми плечами, обстряпывающие свои делишки в подворотнях. Высушенные старостью развалины с провалившимися от сифилиса носами, марающие брусчатку табачной жижей из раззявленных ртов. Разодетые в дешевый дамаст модницы с призывными и влажными взглядами, маскирующие фальшивой скромностью свои никчемные, лишь им одним кажущиеся утонченными, пороки. Ветераны неведомых войн – ковыляющие груды кое-как сросшихся костей, чудом извлеченные из своих запекшихся кирас, звенящие неизвестными мне орденами и готовые развалиться от небрежного толчка…

Я бы нипочем не выбрался на улицу вечером, если бы не беспокойные демоны, сводящие меня с ума. Ночью на улицах привольно и пусто, но сейчас… Люди сдавливают меня со всех сторон мягкой пузырящейся массой. Они хихикают, грызут орешки, сквернословят и сплетничают. Они распевают дрянные песенки, которые передают из уст в уста. Они украдкой тискают друг друга за промежность и рассуждают о том, сколько монет успели нынче ссыпать в свои пухлые кошели.

Их так много, что иногда я кажусь себе ореховой скорлупкой, плывущей в русле ручья, несущего не воду, но вяло колышущуюся как кисель жижу, способную смять и задавить все живое. Оглушенные выпивкой и сладостными грезами лица с выпученными глазами. Иссушенные завистью утробы, до хруста стиснутые корсетами. Колышущиеся складки жира, обернутые поддельным шелком и несвежими надеждами. Вяло приоткрывающиеся провалы беззубых ртов, обрамленных капризно надутыми губами – эти рты не готовы грызть, разрывая добычу, но готовы бесконечно кромсать ее, мять, жевать и сосать, лишь бы выцедить еще глоток обжигающего сладкого жизненного сока…

Добропорядочные бюргеры, преданные супруги, честные соседи, они спешат домой, чтобы там без помех насладиться своими пороками – теми из них, которые не любят лишних глаз. Воткнуть кухонный нож в спину спящего мужа. Подпоить отравленным вином зажившегося на свете богатого дядюшку. Оприходовать спьяну, задрав юбку, собственную дочь…

Жалкие душонки, обернутые скверной плотью и дешевым тряпьем!

Небось, когда придет их черед их душам кануть в Геенну Огненную, адские владыки, орудующие ножами, будут немало раздосадованы – вместо гладких блестящих душ, похожих на мелкий речной жемчуг, у них в руках окажутся сгустки липкого подгоревшего жира…

Почтенные матроны шипят, когда я заслоняю им дорогу, и кличут «беспутным мальчишкой». Старые потаскухи, обрюзгшие настолько, что на них не вскочит даже уличная собака! Дородные ремесленники отпихивают меня в сторону своими ручищами. Я желаю им всем захлебнуться своим дешевым пивом, которое они хлещут, пока любящие женушки изменяют им в каретном сарае! Юные фройляйн, нацепившие на себя все побрякушки сразу, морщат носики, стоит мне попасться им на глаза. Похотливые суки, остервенело ищущие услады для своих мерзких чресел, не успевших еще покрыться юношеским пушком и извергнуть в сточную канаву окровавленные плоды первых неумелых соитий!

Самодовольные ублюдки, держащие свои грязные мыслишки в несгораемых шкафах, щедро вскармливающие своих собственных демонов, гнездящихся в рыхлых телесах – демонов разврата, роскоши, похоти, самодовольства, стяжательства, зависти, тщеславия. Ни один из них не протянет умирающему от жажды даже стакана воды. Ни один не проявит милосердия.

Год назад, когда меня пырнули ножом в Митте (ерундовое дело, в которое я сам влез по глупости, сделавшись частью свары между «Черными Егерями» и «Сподвижниками»), я трое суток лежал в переулке, слабый, как умирающая мышь, с раздувшимся гниющим животом, содрогающийся в немилосердном и страшном бреду. Пока светило солнце, я валялся на мостовой, жалкий, как раздавленная лягушка, хлюпая зловонным животом и заставляя себя делать один вдох за другим – из одного только упрямства, наперекор всему. А ночью, учуяв запах, ко мне сползались габсбурги со всей улицы, и неудивительно, слабо ворочающееся умирающее мясо – их излюбленное лакомство. Я отбивался от них, хлюпающих и причмокивающих от вожделения, у меня при себе не было даже ржавого гвоздя, чтобы защититься, я отталкивал их слизкие, покрытые хитиновым волосом, тела слабыми руками, кричал, звал на помощь… Никто не пришел. Добропорядочные бюргеры спешили к своим вечерним кружкам пива, вышивке, соседским сплетням и пересудам, не обращая внимания на орущего от боли сопляка в переулке.

Меня спас Добрый Рутгер – он пощипывал лавочки неподалеку и расслышал будто бы знакомый голос. Нашел меня, взвалил на загривок и дотащил до своих, мало того, влил в меня глоток ведьминского зелья, которое помогло моим воспаленным зловонным кишкам не вывалиться наружу. Я вернул ему должок через полгода, когда его чуть было не освежевали «Кондотьеры» - встал с ножом наизготовку спина к спине – мы залили половину улицы их зловонной кровью, сами искромсались как капуста, но выбрались. А еще через месяц его самого не стало. Желая раздобыть закуски, он саданул камнем по витрине колбасной лавки, не ведая о том, что стекло защищено адскими чарами – и полыхнул как свеча. По меньшей мере четверть часа он истекал горящим жиром, катаясь по мостовой, но рядом не было меня, чтобы прийти на помощь, а добропорядочные бюргеры щелкали орешки, наблюдая за его мучениями.

Твари! Ненавижу!

Я не швыряюсь своей злобой, я баюкаю ее в груди, точно младенца, и мои демоны умиротворенно урчат, согревая ее своими боками. Ее время придет. Обязательно придет. Но позже…

Чтобы выглядеть более непринужденным среди вечерней толчеи, я напеваю себе под нос «Птичью свадьбу», некоторые куплеты которой достаточно солёны, чтобы смутить даже портового грузчика с дубленой шкурой, мало того, дополнительно улучшены мной и моими приятелями. Я улыбаюсь, но предпочитаю прятать свою улыбку за высоко поднятым воротником – острая как нож, она часто вызывает тревогу у прохожих, а сейчас мне это не надо. Сейчас мне надо раствориться в толпе, не привлекая к себе излишнего внимания – оно вредит игре.

Над крышами, едва не задевая печные трубы, проплывает адский владыка, похожий на исполинского ската, унизанного острыми стальными крюками. Его фиолетовые глаза, похожие на огромные влажные топазы, размеренно пульсируют, безучастно разглядывая копошащуюся под ним толпу, не обращая внимания на изумленные восклицания и крики. Интересно, чего он ищет в этот час здесь, в городе? Ради чего покинул свои обжитые адские чертоги, полные немыслимых для человеческого разума удовольствий? Быть может, он один из тех беспокойных владык, которые исследуют миры, легко перемещаясь между ними, собирая одним только им известные сокровища. А может… Я улыбаюсь, мысленно салютуя ему, ползущему над крышами гиганту. Может, он нынче сам играет в какую-то игру и тоже подыскивает подходящее местечко. В таком случае, я могу пожелать удачи тому, кто окажется его вторым игроком – игры, в которые играют адские владыки, куда сложнее тех, что могу предложить я сам…

Меня бесцеремонно оттирают в сторону, мне фыркают в спину, меня отталкивают, мне грубят – невзрачно и серо одетый, щуплый, я, верно, произвожу скверное впечатление и похож на человека, которого следует сдуть со своего пути, точно докучливую, липнущую к плащу, пылинку.

Неудивительно.

Едва ли я похож на тех кавалеров, которых изображают на коробках конфет. Одежда на мне порядком истрепанная, ветхая, колет – с чужого плеча и, хоть не успел пока истрепаться, обильно покрыт грязью и куриным пухом (позавчера я спал в старом курятнике, угостившись кумпфом крепкого вина и тремя изрядными оплеухами). Дрянные сапоги норовят развалиться на ходу. Лицо… Я стараюсь не глядеть в сторону играющих моим отражением витрин, но и без того знаю, что красавцем меня назвать сложно – тощий, угловатый, со взглядом исподлобья, я выгляжу блекло и гадко на фоне напомаженной и разодетой публики. На боку у меня нет даже завалящей шпажонки, а что до острого ножа в кармане – даже если я буду держать его напоказ, во взглядах этих ублюдков едва ли сделается больше уважения, разве что плеснет, окрашивая бесцветные глаза, серым страхом.

Никчемное стадо. Безмозглые увальни. Даже если снять с них тряпье, соскрести въевшуюся грязь и очистить от жирной плоти, их души будут жалки, как куски угля.

Я презираю их.

Ненавижу. Злая клокочущая ярость сотрясает мои внутренности всякий раз, когда я вижу их обрюзгшие лица, напоминающие мне потертые гобелены, растянутые поверх дрянных, покрытых коростой и плесенью, стен.

Никчемное мясо, недостойное даже того, чтобы адские владыки смазывали им свои сапоги!

Если бы у меня сейчас в руках был заряженный мушкет и какой-нибудь сладкоголосый демон шепнул на ухо: «Пали!», я бы не сдержался, выстрелил. Полоснул картечью прямо поперек этих жирных харь и раздувшихся животов, постных лиц и костлявых задниц. Чтоб завизжали, чувствуя, как распахнувшиеся животы вышвыривают им под ноги влажные комья их собственных животов. Чтоб завопили от ужаса, чувствуя, как свинцовые осы разрывают им грудь, круша ребра. Чтоб начали давить друг друга чавкающими в крови сапогами. Чтоб…

Демоны внутри меня визжат от предвкушения, улавливая мои мысли. Маленькие ублюдки. Уж они-то вволю повеселились бы, сыграй я такой номер, уж они-то были бы счастливы! Когда-нибудь, может, я и верно доставлю им такое удовольствие.

Но не сегодня. Извините, адские приятели, не сегодня.

Уже решено, в какую игру мы сегодня будем играть, осталось найти лишь место – и второго игрока. Вот почему я бреду уже второй час, пристально изучая прохожих. С каждым пройденным шагом улицы делаются темнее и уже, роскошные витрины уступают место обычным окнам и глухо заколоченным ставням. На прохожих делается меньше кружев и цацок, ароматы духов и хороших соусов уступают куда более знакомым мне – ароматам конского навоза, помоев и гнилой кожи.

Это ничего. Это не страшно.

Тем проще мне будет найти товарища для игры. Тем быстрее мои измученные ожиданием демоны, скребущие коготками душу, обретут свое. Подпитывая ими, злая кровь звенит в моих венах, отворяя все новые и новые двери, я поднимаю еще выше воротник колета, чтобы прохожие не замечали моей улыбки – у меня скверная улыбка в такие минуты…

На углу у Проскауэрштрассе и Ригаерштрассе двое верзил (судя по кожаным фартукам и омерзительному запаху, издаваемом ими – подмастерья скорняка), раззявив пасти, пересчитывают монеты – новенькие блестящие талеры. Соблазнительная цель, но я вынужден отвести взгляд. С одним я совладаю без труда, дело привычное. Обломком камня – по затылку. До хруста, до влажной оторопи покорно валящегося тела. Но двое – это уже серьезно, кроме того, скорняки – неприятные противники. Изъеденные миазмами и кислотами, в драке они выносливы как демоны, а их руки, часами мнущие шкуры, обладают стальной хваткой. Были бы здесь мои приятели-рингферейны[3], возможно, я бы ввязался в драку просто из интереса, но сейчас мне нужно побыстрее накормить своих демонов, не до них.

Удача почти улыбается мне на Берсаринплатц. Хорошо одетый господин, прислонившись спиной к тумбе с театральными афишами, грызет яблоко. Одет не дорого, но достойно, я машинально ощупываю взглядом его фигуру и остаюсь доволен. С таким господином приятно поиграть, демоны будут довольны. Вот только…

Уже выстроив новый курс, перейдя на особый, охотничий, шаг, я мысленно испускаю вздох разочарования, не дойдя до намеченной цели всего нескольких фуссов. У господина с яблоком вполне обычное лицо с пышными ухоженными усами, обычные глаза, взирающие на мир насмешливо и прямо, однако не вполне обычные зубы – яблоко хрустит так, словно попало под пресс. Ну и зубищи надо иметь! Если присмотреться, становится видно, что густые усы он завел не потому, что является большим поклонником Франца фон Штука[4]. Под усами виднеются, едва заметные, острые треугольные хрящевые наросты на челюстях вроде гусиных, которыми он с хрустом отламывает от яблока изрядные куски, давя их точно яблочный пресс.

Эх, черт! Либлинг!

Я не жалую либлингов и стараюсь с ними не связываться. Некоторые мои приятели смеются над этой привычкой, считая ее суеверием и блажью. Либлинг или нет – не всё ли едино? Если адские владыки и отметили приглянувшегося человека знаком своего внимания – птичьим клювом там, топорщащимися по всему телу пальцами, сросшимися на переносице глазами – это еще не признак, будто он ходит у них в любимчиках или фаворитах. Может, это какой-нибудь мелкий адский владыка, путешествуя по миру смертных, вздумал развлечь себя мимолетной шуткой, вот и сотворил подобное, ничего особенного не имея в виду? А может, и вовсе без адских владык обошлось. Такие штуки могут вырасти и сами по себе – из-за того, что твоя матушка набирала воду в колодце неподалеку от алхимической мастерской или ты сам нацепил на шею амулет от оспы, купленный за три гроша на рынке…

Мои приятели посмеиваются над моей нелюбовью к либлингам, ну и пусть смеются, пока есть чем. Три месяца назад, по весне, Макс Клопфер из Банды Горшеника, остановил в подворотне господина в камзоле. Господин был непримечателен, но очень уж Максу приглянулись его часы – бронзовые, начищенные, с новеньким трудолюбивым демоном, ворочающим стрелки. Приставил он господину ножик к подбородку и начал было цепочку отстегивать, а господин возьми и плюнь ему прямо в лицо. В темноте не было видно, что пасть у него хитиновая, с хоботком, как у мухи. Либлинг, конечно. Уж не знаю, какой дрянью плюнул в него господин, но лицо Макса сделалось похожим на разваренное мясо, съехало едва не целиком, точно маскарадная маска. Бедняга Макс. Даже если у него заведутся часы, ему потребуется специальный человек, который будет смотреть на стрелки и говорить, что они показывают. Для многих моих приятелей такая участь – верная смерть, без глаз рингферейну на улице не выжить, но Макс, мерзавец этакий, всегда умел выкрутиться даже в самой скверной ситуации, водилась за ним такая особенность. Он быстро заработал койку в каком-то доме милосердия в Кройценбурге, сказавшись ветераном битвы при Лейпциге – не графские хоромы, но миску жидкой похлебки и пару сухарей имеет…

В подворотне на Либигштрассе, пьяно покачиваясь, отливает толстяк в суконном камзоле, не замечая, что заливает себе сапоги. Судя по всему, мелкий служка из городского магистрата, раздобревший на казенных харчах. У него роскошный свиной загривок из розового сала, который так и манит набросить на него удавку, но я с сожалением вынужден продолжить свой путь – напротив него остановилась карета с дремлющим на козлах возницей, а все возницы чертовски наблюдательны. Может, я когда-нибудь и примерю висельную петлю, но точно не из-за этого жирного ублюдка.

Дальше, приказываю я себе. Дальше.

На Вайденвег можно не искать добычи, какой-то шальной демон, которых часто приносит в город по осени, залил улицу расплавленным оловом – кто-то кричит, обваренный, кто-то плачет, кто-то деловито грузит на телегу оловянные слитки, прежде бывшие людьми. Мне здесь делать нечего, в ближайшее время здесь будет слишком много стражников и праздных зевак, а мне претит общество и тех и других.

На Траерштрассе меня окликает женщина. Не красавица, машинально замечаю я, туго затянутый корсет не может скрыть одутловатую фигуру, юбка из дешевого бархата и куда короче той, что принято носить благовоспитанным бюргершам. Волосы напудрены – не элегантно, но с той пошлостью, которая характерна для женщин ее профессии, а венчает их жалкая шляпка с пучком поредевших перьев. Много раз штопанные чулки, приторный запах духов, отдающий гнилыми фруктами, беспомощная улыбка, цепляющаяся за лицо, напоминающая потерпевшего кораблекрушение, пытающегося зацепиться за остов тонущего корабля. Ясная картина. Таких как она пруд пруди на Траерштрассе и в ее окрестностях.

«Сударь, вы, никак, скучаете этим вечером? Если вы щедры и знаете толк в удовольствиях, заплатите мне десять крейцеров – и я отомкну для вас запретные чертоги Ада, куда не пускают простых смертных. А если добавите еще пять, посвящу в такие сладкие тайны, что вам и не снились!..»

Она подходит ко мне, покачивая бедрами, пытаясь двигаться с холодной обольстительностью Маргарет Шён, облаченной в царственные одежды Кримхильды[5], но голос изменяет ей – слишком много вина с хаомой за последнее время было выпито в попытке согреться ночью на улицах, дешевая дрянь основательно разъела ей горло, сделав голос похожим на дребезжание водосточной трубы. Может, потому у нее на горле повязанная пышным бантом лента, пожухшая и несвежая, как опавшие листья – от хаомы у многих вырастает зоб, костистый и дергающийся, как кулак старика.

«Не обидно ли проводить эту сырую ночь в одиночестве, когда рядом есть та, кто охотно согреет вам ложе, сударь?»

Мне стыдно, но секунду или две я в самом деле колеблюсь.

У меня нет десяти крейцеров, нет и пяти, но шлюхи с Траерштрассе обыкновенно отличаются похвальной сговорчивостью, особенно если приставить им нож к шее – я уверен, что мы с ней столкуемся и за два. Черт, возможно, это в самом деле не самое дурное вложение средств. Охоты не получится, но многих беспокойных демонов можно унять и более простыми средствами, не сбивая в кровь ног и не шляясь целую ночь по переулкам. Ну а мандавошек ничего не стоит вывести керосином, не впервой…

Она приближается, похотливо покачивая бедрами. Ее бедра соблазнительно пухлы, но в них нет манящей нежности живой плоти, они похожи на изможденный работой станок, движущийся с тяжелой механической грацией.

«Да ты совсем молод! Сколько тебе? Четырнадцать?»

Мне пятнадцать, но я тощий от бескормицы, к моим острым костям не липнет мясо. Особая уличная порода, не отягощенная ни лишними мышцами, ни лишними переживаниями.

«Сколько положено! – отрезаю я, отпуская ей неприятную ухмылку, - Пятнадцать крейцеров, говоришь? Уверен, если мне захочется несвежего мяса, здешний мясник наверняка предложит мне цену получше!»

Она вздрагивает – верно поняла и интонацию и то движение, которым моя рука ныряет в карман. Мудрая шлюха. Здесь, вдали от фонарей, на темных улицах, много мудрых людей. Пожалуй, даже больше, чем в ином университете.

«Ох, простите великодушно, сударь, - она поспешно склоняет голову, так, что жалкие перья с ее шляпки кланяются мне, - Ничуть не хотела оскорбить вас, даже напротив. Ничто так не распаляет женскую страсть, как зрелая юность. Простите, вы… из «Стрекоз»? Или «Беролины»? Может, «Черные пахари»?»

Мудрая и глазастая, но не очень сведущая в наших уличных делах.

«Стрекоз» изгнали из Нойкёльна три недели назад, после того, как их главаря одной прекрасной ночью сварили в котле со смолой, нынче они кучкуются в Мальсдорфе и Марцане[6], скрежеща зубами от обиды, латая дыры в прохудившихся шкурах и помышляя о мести.«Черные пахари» распались – частично перевешаны стражей, частично пристали к «Веселым гусям» и «Раубриттерам». И уж конечно я не похож на рингферейнов, которые могут похвастать принадлежностью к уважаемой «Беролине» - эти чванливые ублюдки носят роскошные, обшитые золоченой тесьмой, шаравоны и толстые бархатные перчатки в любую погоду, а ведут себя как кутящие баронишки, даром что за каждым крови больше, чем за иными забойщиками скота, а в кармане всегда имеется заряженный заговоренной пулей пистоль. Опасный сброд, с которым лучше не иметь никаких дел.

«Из «Крысиных Королей», - роняю я, небрежно демонстрируя ей татуировку, - Ошибешься еще раз – я заберу у тебя на память одно ухо».

Она испуганно кивает и, спохватившись, возвращает на лицо томное выражение великосветской шлюхи. Насквозь фальшивое, подсмотренное, надо думать, в какой-то дешевой пьесе, оно идет ей не больше, чем расшитая золотом перевязь - нищему голодранцу. В этом городе все маскируют свое естество, не только я. Интересно, какого рода демоны живут в ней? Должно быть, весьма жалкие создания, исполненные похоти и страха, похожие на раздавленных тележным колесом, еще ворочающихся змей…

Ее духи не так зловонны, как мне сперва показалось, в них даже есть какая-то приятная нотка, напоминающая ароматы не до конца выветрившейся юности. Что-то мягкое, ласкающее кожу как потертый старый бархат, напоминающее запах платья, провисевшего много лет в шкафу, хранящего соблазнительную нотку той, которая никогда его не наденет…

Я застываю в сомнениях. Демоны зовут меня продолжить охоту, но этот запах, эта покорно склоненная голова, эти искусанные губы, замершие в жалкой заискивающей улыбке… Мое тело наполняется легким приятным зудом. Возможно, это и в самом деле не самый плохой вариант. Я слишком брезглив, чтоб заниматься подобными делами в подворотне, но здесь недалеко есть старый дровяной сарай, в котором можно будет поразвлечься. Запах пробуждает во мне фантазии, легкие и приятные, как глоток хорошего вина. Демоны обождут пару часов, в конце концов, я им хозяин, а не мальчишка на побегушках!..

«Никогда не забуду, сударь, уж поверьте мне. А теперь позвольте выказать вам почтение, которого вы заслуживаете…»

Она ненавязчиво теребит рукой шнуровку корсета, пытаясь обратить мое внимание на свою грудь, но жест, долженствующий вызывать похоть и желание, выдает ее нервозность – уж больно дрожат пальцы.

Какой-то из демонов, хитрый старый ублюдок, колет меня в печенку сухим коготком. Не злобно, но задумчиво, предлагая обратить на что-то внимание. Сперва я не хочу ему внимать, запах старых яблок приятно кружит голову, да и лицо у шлюхи не так уж скверно, как мне показалось сперва. Изгрызенные губы (многие, пристрастившиеся к хаоме, изгрызают себе губы), конечно, портят впечатление, но в целом…

Только тогда до меня наконец доходит. Старые духи! Ха! Проклятая чертовка! А ведь я чуть не клюнул на эту удочку. Даже досадно. Хорошо, что из приятелей никого рядом нет, ославили бы на весь город. Еще по меньшей мере неделю тыкали бы локтями, посмеиваясь и склоняя эту историю на разный лад.

Я поднимаю руку, хватаю ее за ленту, завязанную пышным бантом на горле, и резко дергаю вниз. Она вскрикивает, но благоразумно не пытается сопротивляться – знает, мерзавка, свою вину.

Шея у нее тощая, узловатая, напоминающая сухую рыбину, с раздувшимся от хаомы зобом, но не это привлекает мое внимание. Зоб в наше время может быть у любых девиц, даже у белошвеек – дешевая хаома, идущая из владений Гаапа, смешанная с опилками и мукой, раздувает их в считанные месяцы. Нет, куда более интересны грубые шрамы на ее шее. Вертикальные, горизонтальные, косые, они выглядят плохо зажившими воспаленными рубцами, и неудивительно – они все еще стянуты грубой нитью. Швы накладывала рука не врача, но умелой швеи, очень уж ловко стянуты узелки. Хорошая работа. В темноте можно было бы не разглядеть или принять за отметины, оставленные бритвами ревнивых подружек, но…

Эта женщина – не человек. Она розен. Одна из ветвей на порочном и отвратительном дереве эделей. Существо, противное адским владыкам и простым смертным.

«Как мило, - цежу я в лицо сжавшейся от ужаса шлюхе, - Эти штуки на твоей шее, они ведь оставлены не чьими-то коготками, а? Это же твои дырки? Твои трахательные дырки, верно?»

Она выглядит и вполовину не так обольстительно, как мне казалось. Аромат стремительно теряет силу, будто бы стухает на глазах, приобретая свойственную уксусу кислинку. На миг мне становится ее почти жаль, эту дрожащую, высушенную страхом женщину в грязной одежде, которая еще недавно пыталась выглядеть соблазнительной куртизанкой.

Тела розенов усеяны вульвами, призывно распахнутыми дырками для совокупления. Опьяняя мужчин соком, выделяемым их железами, подчиняя своей воле, они уводят их в уединенное место, чтобы неистово совокупляться на протяжении нескольких дней, превращая в загипнотизированных, одержимых похотью, рабов. Спустя несколько дней те возвращаются обратно, оглушенные, высосанные до звона в ушах, обессиленные как больные, пережившие тиф, не вполне владеющие памятью. Затраханные до полусмерти, проще говоря. Другие же не возвращаются вовсе – никогда.

Демоны хихикают, наслаждаясь моим замешательством и ее страхом.

Еще несколько лет тому назад стайки розенов легко встречались на улицах – может, не на таких крупных, как Жандарменмаркт или Шифбауэрдамм, но все же. В ту пору я был слишком юн, чтобы интересоваться их ремеслом, но хорошо помню, что на их услуги находились желающие – одержимые похотью бедняги, готовые смириться с любым риском, лишь бы вставить свой член в отверстие хоть мало-мальски предназначенное для случки. Розены даровали им эту возможность.

В тридцать третьем году, после того, как эдели впали в немилость, император выпустил эдикт, запрещавший этим ублюдкам жить в городах под страхом смертной казни, вне зависимости от того, к кому презренному роду они себя причисляют. Некоторым это далось без труда - кишащие насекомыми фуггеры и прежде не были ничьими любимчиками, брунноны благодаря своей природе легко могли бы выжить вдали от человеческих поселений, но некоторые паразиты, чьих предков адские владыки покарали за грехи, так свыклись с человеком за минувшие триста лет, что с трудом представляли себе существование без него. Взять хотя бы вельзеров. С нечеловеческой жадностью пожирающие знания, хранящие их внутри своих раздувшихся яйцеобразных голов, они не могли существовать без накопленных нами за тысячелетия плодов и потому нередко жертвовали собой, будучи не в силах оторваться от этой сокровищницы.

Розены относились к тем же несчастным ублюдкам, которые не способны были выживать без человеческого общества. Жалкие паразиты, они так крепко зависели от наших пороков, что единожды присосавшись, подобно клещам, были не в силах разжать хватку даже под угрозой смерти. Некоторые из них бежали (несколько тысяч венецианские контрабандисты успели переправить морем, прежде чем разразился Второй Холленкриг), другие вынуждены были пойти на варварские меры – вырезали себе железы, производящие дурманящий сок и зашивали лишние с точки зрения человеческой природы отверстия. Хитрые ублюдки. Наверное, в этом есть нечто унизительное – они вынуждены мимикрировать под пищу, которой питались, но я отчего-то не ощущаю злорадства, одно только омерзение.

«Пшла прочь, - цежу я сквозь зубы, - Если еще раз увижу тебя на этой улице, у тебя вновь появится много дырок для случки. Даже в тех местах, где их прежде не было. Убирайся, эдельское отродье!»

Жалкая сука. Голод выгнал ее к людям, превратив из гордого хищника в пресмыкающуюся тварь. Дрожа и мелко кивая, шлюха бросается прочь в переулок, ночной ветер, торжествуя, терзает ее развевающиеся юбки.

Демоны глухо ворчат, не вполне понимая мой выбор. Можно было бы отыграться на ней, намекают они, не замечая моей горькой улыбки. Наивные создания. Им все равно, чью плоть терзать, но я по своей природе ужасно брезглив и нипочем не стал бы марать руки об эделя. Нет, если я хочу отпустить своих ребят порезвиться этим вечером, стоит найти другого партнера для игры…

Демоны внутри меня скрипят, требуя своего, точно капризные едоки в трактире.

Мне приходится даже шикнуть на них, чтоб не мешали, не отвлекали внимания.

На перекрестке Фриденштрассе и Ландсберг-аллеи я сворачиваю направо. Я не стану промышлять на центральных улицах. Широкие, освещенные фонарями, бульвары тоже не для меня. Но и в Шойненфиртель я соваться не собираюсь. Огромный котел, клокочущий грязной пеной и звенящий музыкой, он может обеспечить меня великим множеством развлечений, но не пищей. Искать здесь пропитание – то же самое, что охотиться на уток на берегу булькающего ядовитой слизью Тегелер-Зе[7]. В лучшем случае здесь можно наткнуться на компанию беспутных приятелей из «Беролины» или «Иммертреу», растеряв всю ночь за стуком костей по столу и дрянным пойлом, в худшем – нарваться на такого же непоседу с ножом в кармане, влекомого своими запахами, и осесть где-нибудь в придорожной канаве, протянув остывающие ноги.

Пуфендорфштрассе или Маттиасштрассе? Я неплохо знаю городские закоулки, но мои демоны, взведенные точно псы перед травлей, лучше меня разбираются в такого рода вещах. На Пуфендорфштрасе слишком много фонарей, напоминают они, к чему тебе туда соваться? Это верно, я бы не хотел лишаться покровительства ночи, великой мастерицы, шьющей защитные плащи, соперничать с которой не в силах ни один ткач. С другой стороны, в конце Маттиасштрассе располагается трактир «Дохлая собака», нашептывают мои беспокойные питомцы, в котором часто греют свои кости стражники после дневной смены – сталкиваться с ними тебе не с руки.

Тоже верно. Игры, в которые я играю, не любят зевак и сторонних наблюдателей. Значит…

Фридрихсхайн-парк, подсказывают они. Иди в Фридрихсайн-парк.

Я ухмыляюсь. Хитрые маленькие мерзавцы. Я бы и сам догадался, если бы не выпитое вино и усталость. Фридрихсхайн-парк – отличная мысль. В некотором смысле – возвращение к корням…

Сам парк порядком зарос полынью и чесночницей, когда-то звонкие ручьи превратились в разбухшие вены, полные недвижимой затхлой воды, а фонари похожи на пустые аквариумы – в них давно издохли все демоны. Когда-то Фридрихсхайн-парк сверкал, точно ухоженная драгоценность, но с началом Второго Холленкрига оказался погружен в запустение – городская казна, охотно швырявшая гульдены на лощеных ландскнехтов, новые крепости и грохочущие шлахтенбурги, стремительно урезала расходы везде, где только представлялось возможным. Неудивительно, что в короткие строки парк превратился в стиснутую каменным чревом темную чащу, расчерченную застарелыми шрамами неухоженных аллей.

Почтенные бюргеры быстро утратили охоту совершать здесь прогулки – окраины парка облюбовали под свои нужды бездомные мальчишки со всего города, злобные как хорьки, отчаянные как демоны. Здесь распивалось украденное в винных лавках вино вприкуску со спорыньей и дрянным гашишем, здесь проверяли друг друга в новом для себя искусстве любви – не всегда по обоюдному согласию – здесь делили награбленное за день, учась активно защищать свои интересы при помощи ножей и удавок… Ох, славное время. Неудивительно, что земля здесь до сих пор хрустит на каждом шагу – это лопаются под сапогами осколки винных бутылок и аптечных ампул.

Я тоже здесь был. В ту пору «крысиные короли» были сопливыми юнцами, ютящимися в пригородах Бланкенфельда, еще не помышляющими заявить свои претензии на центральные районы города, но уже тогда у нас было достаточно отваги, чтобы бросить вызов прочим мальчишкам. Ох и побоища здесь гремели, бывало! Особенно когда мы схлестнулись с «Лихтенбергскими фуриями» и «Корсарами», которые сами собирались наложить лапу на эти угодья. Не один на один – в этих краях дуэльный кодекс был не в чести – стая на стаю. С ножами, бутылками, неумело выплавленными кастетами или просто заточенными крючьями. Однажды мне так здорово всекли поперек спины цепом, усаженным шляпками от гвоздей, что из моего тела словно вынули все кости – еще три часа приятели отливали меня холодной водой… Что ж, неделей позже я вполне расквитался, всадив обидчику плотницкий гвоздь в бок.

Славные времена. Демоны сладострастно урчат, по-собачьи грызя мои воспоминания.

Беспокойные, опасные, злые, но чертовски славные.

Старик Фридрихсхайн-парк научил меня многим трюкам, некоторые из которых я не только заботливо сохранил, но и тщательно отточил. Умение шагать быстро и вместе с тем незаметно, тщательно обшаривая взглядом все вокруг – одно из них.

Здесь до сих пор можно найти следы нашего присутствия – вырезанные на деревьях дурацкие надписи, казавшиеся нам в ту пору зловещими, не говоря уже о том, что земля здесь еще долго будет отзываться хрустом на каждый шаг – это лопается под сапогами бутылочное стекло и аптечные склянки. Кое-где в кустах можно разглядеть бесцветное, выгоревшее на солнце тряпье – остатки дамских юбок и панталон, которые мы срывали с дам, имевших неосторожность разделить нашу компанию, но не наш пыл по части любовных утех. Кое-где, верно, можно найти не до конца истлевшие кости.

Под этим узловатым грабом с двумя развилками, к примеру, покоятся косточки Бледного Эммериха. Он полез ночью в бакалейную лавку, но был застукан сторожем и получил полный живот мелкой дроби. Удивительно, как он смог добраться до Фридрихсхайн-парка с развороченным животом, похожим на искромсанный мясной пирог, но здесь он провел свои последние часы, тщетно пытаясь выковырять перочинным ножом сидящий в нем металл. Напрасная работа. Дробинки были заговоренными, они водили внутри развороченного живота хороводы и хихикали, ныряя еще глубже, если чувствовали прикосновение лезвия, неудивительно, что Бледный Эммерих вскорости истек кровью. Ну и выл же он, издыхая!.. Здесь мы его и прикопали.

Я иду по аллее, принимая ласку низко склонившихся дубовых ветвей с медными листьями, норовящих зацепить меня за плечи. Демоны ерзают у меня в кишках, изнывая от голода и беспокойства. Они вздрагивают от каждого звука, похожего на шорох чужих шагов, и скалят тусклые желтые зубы, острые как бутылочное стекло.

Фридрихсхайн-парк не может предоставить к моим услугам великого разнообразия игроков. Под его сумеречные своды давно не заходят хорошо одетые господа и блюдущие свою честь дамы – место считается в городе нехорошим, иногда даже кажется, что он по всему периметру огражден невидимой стеной. Но он не безлюден, и я это знаю. Величайшая хитрость Фридрихсхайн-парка – в его расположении. Удачно лежащий в самом центре города, он словно нарочно зазывает нетерпеливых путников срезать путь по темным аллеям, чтобы добраться от Ландсбергер-аллеи до Книпродештрассе. И многие не в силах побороть искушения, будто не знают, что именно неспособность человека противостоять своим желаниям – основная причина гибели в когтях адских владык. Казалось бы, разве страшно потерять лишние пять минут, обходя зловещие угодья по надежному маршруту? Увы, нынешние бюргеры так нетерпеливы, так поспешны, так дорожат своим никчемным временем, что частенько не в состоянии здраво оценить риск. А может, они берегут сапоги?..

Сегодня адские владыки не на моей стороне. Парковые аллеи пусты и безлюдны, я тщетно разгуливаю туда-сюда, точно одинокий любовник, не хватает только букетика увядших фиалок. Этим славным вечером никто не хочет воспользоваться гостеприимством папаши-Фридрихсхайна. Чертовы самодовольные скопцы! Спешат спрятаться в свои уютные теплые норки с тройным кругом охранных чар, набить живот колбасой и пивом, забраться под теплое одеяло к пухленькой женушке… Легко им. Их не терзают демоны, живущие у них в жирном рубце, не царапают крохотными коготками душу…

Можно было остаться в «Разорванной глотке», с тоской думаю я, измеряя шагами очередную аллею. По средам там танцуют шуплатлер[8] и рейдовак[9], бывает, собирается весьма милая компания, да и женского пола хватает. В «Разорванную глотку» не захаживают баронессы и графини, на тамошних посетительницах и нижнее белье не часто увидишь, ну так и у меня вкусы не великосветские, вполне можно было бы…

Демоны нетерпеливо и зло терзают мой рубец своими крошечными зубами.

Маленькие ублюдки! Это им не спалось спокойно, это они вытащили меня ночью на улицу в поисках добычи, чтобы ублажить их! Это они норовят втравить меня в неприятности, это они отравляют мои спокойные часы, изводя своим проклятым голодом, заставляя меня выкидывать невесть что, это они…

Я настораживаюсь, ощущая как цепкие коготки демонов впиваются мне в печенку.

Ночные аллеи парка быстро заглушают звук шагов, но в каждом моем ухе сейчас по крошечному, подрагивающему от нетерпения, демону, ловящему даже дуновение ветра в траве. Да, шаги - отчетливые, и близко. Не вялая старческая поступь, мгновенно определяю я, и не тяжелая звенящая поступь патрулирующего стражника, отягощенного кирасой, нечистой совестью, карточными долгами и ноющей от дешевого вина печенкой. Не быстрая легкая походка юной ветреницы. Поступь своих собратьев я и подавно легко отличаю на слух – злая, опасно-мягкая, почти небрежная.

Нет, тут что-то другое. Мужчина. Одиночка. Поступь быстрая, энергичная, даже решительная, однако ей не достает уверенности – я слышу, как время от времени подошва предательски чиркает по камню. Наметанному уху один лишь этот звук может сказать о многом. Он торопится - но не потому, что опасается, что оставленный в камине пирог превратится в уголья или престарелая матушка отойдет ко сну, не успев поцеловать его в лобик. О нет, есть другая причина, заставляющая его ноги предательски слабеть и спотыкаться. Он знает, где находится и какие сюрпризы папаша-Фридрихсхайн иной раз приберегает для беспечных путников, не успевших окончить свой путь до сумерек.

Кто в силах его упрекать? Уж я-то знаю, как легко засидеться за столом дольше положенного, особенно если паршивцы-бубенцы[10] так и липнут к пальцам, или новая кухарочка поглядывает на тебя украдкой из своего угла! Вечерняя заря сродни плоти – недавно алая, полная силы, она быстро сереет, съеживаясь, оставляя после себя серую податливую массу, моргнуть не успеешь, как ночь вступит в свои права, а места знакомые и привычные облекутся в пугающе темные ливреи.

Ночью почтенному бюргеру нечего делать на улице. От некоторых напастей, подстерегающих в темноте, может защитить шпага, от иных – смекалка, презрение к смерти или отмеренный адскими владыками при рождении запас удачи, но есть вещи, встретиться с которыми не захочет даже прожженный бретер. В последнее время по весне в город с сумерками часто заявляются вольные демоны. Неприкаянные путники, не относящие себя к свите ни одного из адских владык, они часто приходят в сумерках, привлеченные светом и теплом, чтобы сыграть с припозднившимися прохожими какую-нибудь шутку, почти всегда скверную или неуместного толка.

В прошлом году создание, именующее себя Фарфарфарон (мы так и не поняли, имя это или титул) бесчинствовало в Шпандау весь март напролет, ловя запозднившихся прохожих и размазывая их по мостовой, точно масло по куску хлеба. Пять демонологов, нанятых магистратом, пытались с ним столковаться, ни у одного не вышло, кончилось тем, что бургомистру пришлось откупаться от него золотом и свиным жиром. Или взять нынешний октябрь. Какое-то отродье, мнящее себя, верно, первым шутником в адских чертогах, развлекалось тем, что, приняв обличье мальчишки, плевалось в прохожих вишневыми косточками. И всякий, в кого попадала такая косточка, спустя минут багровел, страшно надувался, и сам превращался в вишню – на радость вечно голодным габсбургам, ютящимся в темных переулках, и вынюхивающим поживу городским гарпиям.

Неудивительно, что всякий подгулявший бюргер, обнаружив, что малость припозднился, спешит домой, под защиту охранных контуров и верных амулетов. Тут-то к его услугам старина-Фридрихсхайн. Давай, приятель, фамильярно подмигивает он своими мигающими редкими фонарями на окраине, срежь угол. Всего три минуты – и ты окажешься на Мэрхенбруннен, мало того, успеешь еще перед сном промочить глотку кружкой хорошего гозе[11]! Да, эти три минуты будут исполнены страха и нервозности, но разве Ад не приучает нам к тому, что за всё надо платить? Смелее, милостивый сударь! Всего три минуты! Видит небо, не такая уж высокая плата за возможность пораньше вернуться домой, под крылышко к юной жене! Решайтесь!

Демоны воркуют, точно голодные гарпии, жадно ловя звуки чужих шагов.

Мужчина. Одиночка. Превосходно. Я меняю курс, ощущая себя гейстершиффом, скользящим под толщей воды по направлению к тучному торговому галеону, беспечно распростершему свои крылья-паруса. Спустя минуту я уже отчетливо вижу силуэт посреди темной аллеи. Определенно мужской, не очень широкоплечий – добрый знак. Даже располагая преимуществом внезапности, следует крайне внимательно относиться к тому, кто попадается к тебе в силки. Однажды, пару лет тому назад, когда подобные игры еще были мне внове, я набросился на невзрачного дылду, который был ниже меня на полголовы, но тот оказался подмастерьем кузница – и отделал меня так, что я еще три дня не мог есть. Но этот…

Этот не из их числа, мгновенно определяю я.

Мягкий шаг, безвольные плечи – такой походки никогда не бывает у хорошего фехтовальщика или опытного рубаки, вернувшегося откуда-нибудь из Альфамбре. Да и на трактирного мастера подраться на кулаках он никак не смахивает, на этих-то у меня взгляд наметанный. Слишком разбалансированная походка, неуклюжие колени, слабые ступни. Готов поспорить, в драке он не стоит и плевка. На боку у него, правда, шпага, но я готов поставить талер, что в его руках это оружие не грознее зубочистки для канапе – не шпага, а тонкая шпажонка из числа тех, что цепляют на пояс для вящего лоска. В любом случае, она не принесет ему пользы. В тех играх, в которые я играю под покровом Фридрисхайн-парка, это несуразное и неудобное оружие.

«Благородные Шакалы» загоняют свою добычу оглушительно завывая и хохоча во все горло – тактика, недостойная уважающего себя рингферейна. «Хозяева Запада», напротив, обыгрывают все в неуместно пафосном ключе – настигнув добычу, предлагают ей дуэльный поединок по всем правилам, отрезая пути к бегству. Правда, это скорее глумёж, чем попытка уважить старые ритуалы – вместо шпаги ей обыкновенно дают старый веник, кроме того, нахлобучивают на голову ночной горшок вместо шлема. Тоже крайность, как по мне. Не стоит совмещать охоту с развлечениями.

«Крысиные Короли» настигают жертву беззвучно.

Я двигаюсь следом по темной аллее, мягко отстраняя со своего пути дубовые ветки. Я иду шаг в шаг, чтобы не выдавать себя, кроме того, старательно держусь в густой тени, выбирая те участки парка, на которых уцелело поменьше фонарей. Демоны, еще недавно визжавшие и царапающиеся от нетерпения, обмирают в охотничьем экстазе, жадно ловя каждый звук, я почти ощущаю их горячее зловонное дыхание.

Господин недурно одет для прогулки – немного стоптанные, но еще вполне пристойные сапоги, мало того, на ногах у него расшитые галуном бархатные шоссы. Во имя печенки архивладыки! Бархатные шоссы! Недурной товар, машинально прикидываю я. Должно быть, этот господин выложил за них двадцать талеров, не меньше. Слишком рискованное вложение средств для человека, осмеливающегося гулять поздним вечером в таких местах, как Фридрихсхайн-парк, но мне ли судить его?.. Черт, в самом деле, недурные шоссы. Виндерман с Эренбергштрассе (старый хитрый еврей, который один стоит сорока демонов) даст мне за них самое большее пять, и то, если они не окажутся порваны или залиты мочой их хозяина – тогда их цена и вовсе упадет до прискорбно низкой суммы. Что ж, все равно риск кажется мне соразмерным. Едва ли он дворянчик, у тех обычно пара дюжих слуг с дубинками имеется, скорее всего, просто самодовольный лавочник, не успевший юркнуть в уютную норку с наступлением темноты.

Господин со шпагой, носящий мои шоссы и еще не подозревающий об этом, движется к выходу из парка с поспешностью, которая не вполне сочетается с гордым положением его плеч. Спешит, торопится… Верно, забыл, что именно в этом месте старина-Фридрихсхайн разместил одну из самых коварных своих ловушек, доподлинно знакомую мне, но малоизвестную тем, кто редко появляется в данных местах – короткий отрезок аллеи, обрамленный густыми кустами с одним-единственным фонарем. В наших краях его прозвали Хребтолом – в честь каверзного участка на Груневальдских скачках, который перекалечил уже уйму лошадей.

Я мягко и беззвучно сокращаю дистанцию, хоть демоны, зудящие в висках, и требуют немедленного действия. Чертовы стервятники, они совершенно выходят из ума, едва только чуют запах добычи, но пока у меня получается удерживать их в узде… А что, если у этого господина демон-телохранитель?

В наших краях это штука редкая, господа, способные позволить себе личного демона, разъезжают в каретах и аутовагенах, а не ошиваются по ночам в парках, но случаи бывают разные, в том числе и самого скверного толка. Полгода назад пара ребят из «Черного Отряда» решили пощипать прохожих в Ганзафиртеле. Первых двух обчистили как цыплят, с шутками и прибаутками, собрав изрядный урожай монет и зубов, а третьим им попался не абы кто, а сам граф Вольф-Генрих фон Хелльдорф инкогнито, возвращавшийся то ли от любовницы, то ли от любовника, и облаченный по этому случаю в неброскую, чуждую его статусу, одежду. Уж этот точно не походил на цыпленка. Не успели незадачливые рингферейны протянуть к нему руки, чтобы заботливо избавить от плаща и шляпы, как в воздухе сухо щелкнуло, запахло кислым, и все тут же закончилось. Один из приятелей мигом лишился обеих рук, другого согнуло колесом так, что все ребра полопались, до сих пор распрямиться не может. Растяпы. Едва ли они сумели заработать достаточно, чтобы обеспечить себе достойную старость. Им еще повезло, что приглядывающее за графом адское создание было обычным, хоть и хорошо выдрессированным, хищником, а не злокозненным садистом, которые в великом множестве обретаются в адских чертогах, в противном случае их участь могла оказаться куда более незавидной…

Мне требуется минуты две или около того, чтобы понять – нет, демоном здесь не пахнет. У меня хорошее чутье на такие вещи, а может, это мелкие отродья, свившие внутри меня гнездо, чуют своих сородичей, подавая мне знаки. Демона тут нет. Самое большее – какая-нибудь крохотная слабосильная тварь в перстне, предупреждающая своего хозяина об опасности. Не защитник, не страж.

И превосходно.

Расстояние между нами тает, но я почти не слышу шороха собственных шагов – демоны что-то нечленораздельно шипят мне в уши. О, эти упоительные последние фуссы!.. Шесть…пять… три… Кажется, я беззвучно напеваю себе под нос.

«Черт побери все трактиры в этом распроклятом городе! – я исторгаю из себя полупьяный смешок вкупе с глуповатой улыбкой, - Эй, приятель! Может, ты сможешь мне помочь? Красный кирпич и голова, отчетливо же помню…»

«Простите?» – он вздрагивает, машинально приподнимая шляпу. Лицо одутловатое, бледное, глаза бестолково моргают, пытаясь разглядеть мой силуэт в зыбком свете одинокого фонаря.

Простить? Нет, приятель. Я, быть может, и простил бы, я малый беззлобный и не привык многого просить от жизни. Но вот мои обитатели…

«Трактир, говорю! Большой, двухэтажный, красного кирпича, на вывеске еще что-то связанное с головой… «Глупая башка» или «Старая черепушка» или что-то сродни. Какая-то дрянь еще у входа растет и у трактирщика нос на бок свернут… в таком деле важно сбить с толку, огорошить, сплети из слов яркое кружево, отвлекающее взгляд, - Я ж в нем бывал, понимаешь? Пять лет тому назад, нарочно приехал. Помню, пил еще в нем роскошное пойло - тростниковый «Штро»[12] с щепоткой спорыньи. Ох, чума! Три рюмки выпил – точно цепом по затылку! «Пьяная голова», быть может?..»

Я аккуратно приближаюсь к нему, изображая подламывающуюся походку выпивохи. И, надо думать, не без изящества – господин в бархатных шоссах смущен и сбит с толку, но не испуган. Кажется, в самом деле пытается что-то припомнить.

«Я… Н-нет, едва ли он мне знаком».

«Да как же не знаком, если его каждая собака в округе знает? – пьяная ухмылка помогает мне скрыть внимательный блеск глаз, а напор заменяет тактические ухищрения. С каждым словом я по чуть-чуть скрадываю разделяющее нас расстояние, - Ну же! Красного кирпича, два этажа... Уже три часа разыскиваю! Какой-то мерзавец сказал мне, будто он на Вирховштрассе, прихожу я туда, а там, представь себе, «Бычий череп». Голова, да не та! Там разве что кислого пива насосаться…»

Господин в бархатных шоссах не ожидал такого напора, он вообще не ожидал никого встретить на темной аллее, и теперь порядком смущен. Его рука трусливой мышью прикасается к рукояти шпажонки, но не затем, чтобы выхватить оружие (ах, тогда у него еще был бы шанс!), но для того, чтобы обрести в тяжелом металле уверенность, которой отчаянно не хватает его трусливым, обернутым влажной поволокой, глазам.

«Я не знаток таких заведений, - выдавливает он наконец, силясь изобразить на своем пухлом, не знающим оспы лице, выражение оскорбленного достоинства, - И мог бы посоветовать вам вести ваши…»

В поисках слов для достойной отповеди он упускает драгоценные секунды. Я уже возле него. С проворством, свойственным пьянчугам, цепко хватаю его за рукав. Теперь не убежишь, красавчик.

«Ах, вспомнил! – я хлопаю себя по лбу, - Вспомнил название!»

Мой наигранный пьяный восторг столь заразителен, что господин в бархатных шоссах сдерживает гневные слова, которые уже готов был исторгнуть.

«Ну да? И как он зовется?»

Конечно, можно было бы обойтись без этих фокусов, но «Крысиные Короли» ценят хорошую шутку. Да мне и самому приятнее будет рассказывать эту историю приятелям.

«Да очень просто! «Голова всмятку»!

Я даю ему половину секунды, чтобы осознать сказанное. Наверно, у него в самом деле бдительный дух в перстне, потому что он напрягается в моих руках, точно его укололи булавкой. Поздно, милый мой.

Короткий прямой в зубы заставляет его отшатнуться, издав хриплое карканье – кастет у меня небольшой, но увесистый, от его поцелуя даже дюжий детина может растерять все мысли вперемешку с зубами, а этот недотепа и не догадывается увернуться. Удар выходит роскошным и исполнен безукоризненно. Хруст, лязг, скрежет стали о кость – его рот превращается в окровавленную щель, обрамленную лопнувшими как вишни губами, сквозь которую вытекают обрывки слов с белыми вкраплениями зубов. Демон блаженно ворчит мне на ухо, захлебываясь в пароксизме блаженства. Так, говорит он. Еще раз с правой. По скуле. По зубам. По уху.

Он отваливается от меня, точно тяжелый ломоть, отхваченный от хлеба острым ножом. Его пухлые ноги подламываются, не в силах выдержать его вес, он шлепается на землю, смешно задирая задницу в бархатных шоссах, исторгнув из себя крик. Крик получается глухой и негромкий – это даже не крик вовсе, это легкие, резко сжатые ребрами, исторгли из себя воздух. И хорошо. Шанса на вторую попытку я ему дарить не собираюсь. Демоны возбужденно визжат, запертые в моей груди, точно крысы в клетке. И я вполне могу их понять. Первый удар – он как первый глоток вина. Раскрывает его истинный вкус и сладость, но не в силах утолить жажду.

Он ворочается на земле, оглушенный и сбитый с толку, точно жук, смеху ради перевернутый мальчишками на спину. Лицо у него… Черт, я и сам ухмыляюсь, наслаждаясь эффектом. Скажем так, если когда-нибудь этот господин закажет художнику свой портрет, чтобы запечатлеть себя с женушкой во всем достатке и величии, ему придется приплатить тому не меньше трех талеров – чтобы тот изобразил хоть что-нибудь сносное вместо левой половины его лица. Да и на счет женушки, по правде сказать, сомнительно. Разве что ему попадется в высшей степени непритязательная особа, готовая считать лицом нечто вроде бугрящейся картофелины…

Все еще ворочаясь на земле, он хватается за шпагу. Едва ли это осознанное движение, продиктованное разумом, скорее, безотчетное, но мне совсем не хочется, чтобы эта острая штука покидала свои ножны. В драке, как и в любви, все посторонние предметы зачастую лишь мешают. Я делаю короткий шаг вперед и обрушиваю сапог вниз, раздавив его впившиеся в эфес пальцы. Прекрасный звук, напоминающий лопающуюся под подошвой ореховую скорлупу. Он взвизгивает, баюкая на груди раздавленные пальцы, не замечая, что вся нижняя часть его лица превратилась в окровавленное тряпье. Боль милосердна, она придет лишь после того, как страх пожнет причитающееся ему. И уж тогда будет глодать его без устали…

Господин, чье лицо напоминает перевернутый флаг Ганновера[13], что-то бормочет, давясь словами и кровью, в его окровавленной пасти дергается обрубок языка. Неприятное зрелище, а ведь мне многое пришлось повидать на улицах. Что поделать, кастет – вовсе не такое элегантное оружие, как изысканный стилет или заточенная шпага. Это грубая штука, прямо-таки созданная для городских улиц. Я и сам таков… Кажется, он хочет мне что-то сказать. Да, определенно хочет. Беда лишь в том, что ни один из городских умников, будь он хоть самым башковитым вельзером, не переведет на немецкий слова того языка, на котором он сейчас толкует. Черт, да он хотя бы сам себя понимает?..

«Пфубуфу-фу, - бормочет он, дергающейся рукой шаря себя по поясу, - Бфуфубубу!»

Он протягивает мне кошель – не такой большой, как мне бы хотелось, но вполне увесистый, украшенный вышивкой. Чертовски мило с его стороны!

Я приподнимаю бровь, изображая вежливое удивление.

«Что это такое? Зачем вы мне это даете? Я не вполне понимаю… Вы хотите, чтобы я взял ваши деньги? Для чего? Даже не знаю, что думать. Ах, кажется, я понял. Должно быть, вы хотите пожертвовать эти деньги в приют, голодающим малышам и желаете, чтобы я сделал это от вашего имени? Очень благородно с вашей стороны! А еще говорят, будто души в этом городе ожесточились до того, что нуждающемуся не подадут и корки хлеба!.. Или нет. Простите, я неверно вас понял. Наверное, вы хотите купить пфунд орешков, чтобы погрызть их на досуге!»

Всю оставшуюся жизнь он, пожалуй, будет питаться протертой кашей и водой, с тоской вспоминая времена, когда он скалить в усмешке зубы. Впрочем, я не собираюсь задумываться об этом. Если принимать к сердцу беды чужих людей, можно погрязнуть в этом целиком, забыв о своих собственных потребностях. Меня такая перспектива не прельщает. У меня слишком много потребностей, чтобы я потакал чужим слабостям.

«Ох! Я понял! – я хлопаю себя ладонью по лбу, - Вы хотите купить одиночество. Хотите заплатить мне, чтобы я удалился, оставив вас размышлять о жизни и ее превратностях. Это в некотором роде… взятка, не так ли?»

Он с облегчением кивает. Его глаза налились кровью и выглядят как перезревшие виноградины, но я отчетливо вижу застывшую в них мольбу. Да, говорят они, я хочу купить одиночество. Убирайся, страшный человек с железной рукой, чтобы я мог выть от боли, катаясь по земле, оплакивая свои утраты.

Я взвешиваю кошель в руке. Щедрое предложение

В другой день я был бы рад его принять. Этот кошель означает для меня три-четыре спокойных вечера в «Разорванной глотке», возможность вволю швырять кости, не задумываясь о старых долгах, и еще чертову кучу вина со спорыньей, а что еще нужно уставшей душе в это время? Вот только…

Я улыбаюсь. Я уверен, что улыбка у меня самого дружелюбного свойства, вот только от этой улыбки верхняя часть его лица, еще не превратившаяся в багряную бахрому, наливается серостью.

Если я вышел на улицу этим вечером, то не для того, чтобы заработать пару монет.

Как и всякий заботливый родитель, я просто хочу накормить своих крошек.

Удар сапогом в лицо – страшная штука. Я знаю людей, которые от одного такого удара превращались до конца жизни в пускающих слюни идиотов. Но мой правый сапог в столь плачевном состоянии, что я не рискую вкладывать в удар всю силу. И без того выходит недурно. Получается звук вроде того, какой бывает, если мальчишка с размаху ударит по мячу из бычьих кишок – хлюпающий и сочный. Господин в бархатных шоссах запрокидывает голову и шлепается на спину, суча лапками, из носа у него хлещет роскошная струя, сделавшая бы честь даже Фонтану сказок[14]. Я налетаю на него как голодная гарпия.

Время увертюры с ее элегантными отточенными ударами прошло, я охаживаю его сапогами, вонзая тяжелые подкованные каблуки в дрожащие бока, точно в студень, с наслаждением ощущая, как он подергивается и скулит. Человеческие кости – вовсе не тот материал, который адские владыки определили для самых прочных своих творений. Достаточно приложить небольшое количество силы, чтобы их сопротивление закончилось негромким треском.

Иногда я попадаю в мягкое, иногда в твердое, иногда вовсе промахиваюсь – в состоянии кровожадного экстаза сложно соотносить свои движения с предметами обстановки, а господин в бархатных шоссах быстро превращается в предмет обстановки – порядком излохмаченный, грязный, истекающий самыми неприглядными соками и субстанциями. Я исступленно луплю его, ощущая разливающееся под душой сладкое озерцо блаженства с мягкими мятными водами. Со стороны я, верно, похожу на человека, исступленно пляшущего какой-то сложный танец, и верно, я быстро ловлю новый, чарующий ритм, заставляющий мое тело изгибаться, а ноги – выкидывать сложные коленца.

Удар, удар, треск.

Хлюп, хлюп, бамс.

Да, детка, такие танцы нынче танцуют по вечерам в городе! Кровавая кадриль с хрустом на три четверти. Может, я не прирожденный танцор, но кое-чего смыслю в этом искусстве. Когда-то и в мою честь так плясали, ох как плясали, но не сломали, не перетерли в порошок, не загнали в гнилые переулки, где ютятся лишь габсбурги. Черт, и верно весело. Даже веселее, чем плясать в «Разорванной глотке». Демоны принимают мое подношение с восторженным ревом, жадно вбирая рожденную ударами вибрацию, разогревая кровь, напитывая ее новыми силами и сладким медом.

Еще, просят они. Еще.

Хитрые мерзавцы.

Я пляшу до исступления, пока ноги держат меня. Пляшу на чужих костях, обернутых жирной плотью и грязной тканью. Пляшу, питая маленьких ублюдков, пока совершенно не выбиваюсь из сил.

Возможно, я немного перестарался. Господин в бархатных шоссах похож на полудохлую собаку, он чудом сохранил сознание, но ни сопротивляться, ни кричать уже не в силах, разве что негромко стонать и повизгивать. Бархатные шоссы… Черт! Они превратились в заскорузлое тряпье, испачканное кровью и мочой, Виндерман с Эренбергштрассе не даст мне за них и талера. Следовало догадаться раньше, баран ты этакий! Стянуть с него шоссы, прежде чем все началось. Я досадую на себя, но не очень сильно – во-первых, кошель его все-таки у меня, во-вторых… Что ж, иногда накормить внутренних демонов важнее, чем набить желудок. Вдоволь наевшись, они сонно ворчат, остывая, точно кулаки после драки, и, надо думать, теперь дадут мне хоть немного покоя.

Или…

Все демоны в моем теле угомонились – все кроме одного. Того, что сидит у меня в паху, скручивая узлами мои жилы, накачивая чресла злым соком. Понятно, отчего. Этот демон особого рода. Его не возбуждает хруст костей, как его злобных собратьев, его возбуждает беспомощность. Я бросаю взгляд на растерзанную кучу тряпья, лежащую передо мной. Не очень изысканно, но… Демон сладострастно ухмыляется, зная, что я верно понял его посыл. Что ж, малыш, если уж я накормил твоих братьев, надо обеспечить пищей и тебя. Уж если тебе так хочется…

Я достаю нож и срезаю с ублюдка, в котором остается не так уж много сходства с человеческим телом, измочаленное тряпье. У него пухлые ноги, обмякшие, покрытые свежими кровоподтеками, напоминающие холодную индюшатину – не самый лучший товар, который может предложить этот город, но для невзыскательного едока…

Груда окровавленного мяса, безвольно лежавшая на земле, начинает в ужасе ворочаться подо мной, извергая нечленораздельное бульканье из кровоточащего отверстия в том месте, где прежде находился рот. Я ухмыляюсь, ощущая злую энергию, зудящую у меня в паху. Этот ублюдок, кажется, понял, что его ждет – и это понимание не наполнило его радостью. Возможно, у него какие-то другие предпочтения по этой части или он не намеревался развлекаться нынче вечером подобным образом…

И плевать. Меньше всего меня сейчас интересуют чужие переживания.

Возбуждение ерзающего в паху демона проникает в меня, наполняя тело сладкой крупной дрожью. Это совсем не то, что крушить кастетом кости, но тоже по-своему приятно. Сам не замечая того, я возбуждаюсь, ощущая, как мои чресла наполняются жидким огнем, настойчиво напоминая о себе.

«Не дергайся, - цежу я, распуская завязки на собственных шоссах, с удовольствием подставляя прохладному ветру свои раскаленные чресла, - И вообще, взгляни на это с хорошей стороны. Ты заплатил всего один раз, а развлекся дважды!»

Мое обнаженное копье готово к бою – и я погружаю его в эту груду хорошо отбитого мяса, всем телом ощущая его колючую болезненную дрожь. Это возбуждает сильнее, чем шпанские мушки и зловонные ведьминские притирки, якобы распаляющие страсть. Тело подо мной наполнено болью и ужасом. Не имея силы сопротивляться, полураздавленное, оно всхлипывает и извивается подо мной – забавное подобие тех судорожных движений, которые принято называть любовной страстью.

Старина Фридрихсхайн-парка, посмеиваясь, обдувает мои раскаленные чресла. Не перемазаться бы в крови… Демон удовлетворенно гудит, когда я раз за разом погружаюсь в эту груду истерзанного мяса, вымещая на ней всю злость и раздражение, выплескивая бушующую во мне демоническую ярость и досаду – за прохудившиеся сапоги, за сытые самодовольные лица, за скверную погоду, старые жгущие шрамы и…

[1] Лендлер – народный немецкий танец, предтеча «немецкого вальса».

[2] Братвурст (нем. Bratwurst) – традиционные немецкие колбаски для обжарки.

[3] Рингферейн (нем. Ringvereine) – члены преступных банд в Германии 1890-1930-х.

[4] Фран фон Штук (1863 – 1928) – немецкий художник и скульптор.

[5] Маргарет Шён (1895 – 1985) – немецкая актриса, получившая известность благодаря роли Кримхильды в фильме «Нибелунги» 1924-го года.

[6] Нойкёльн, Мальсдорф, Марцан – административные районы Берлина.

[7] Тегелер-Зе – озеро в берлинском районе Райниккендорф, образованное расширенным участком реки Хафель.

[8] Шуплатлер (нем. Schuhplatteln) – быстрый баварский танец с хлопками по ногам и подошвам.

[9]Рейдовак (чеш.rejdovák) – чешский танец в три такта, похожий на польку.

[10] В традиционной немецкой карточной колоде масти выглядят и звучат иначе: желуди (трефы), сердца (червы), листья (пики) и бубенцы (бубны).

[11] Гозе (нем. Gose) – пиво верхового брожения с большим количеством пшеничного солода, в которое добавляют соль и кориандр.

[12] «Штро» (нем. Stroh) – крепкий австрийский алкогольный напиток на основе рома.

[13] Флаг Ганновера состоит из двух горизонтальных полос – красной и белой.

[14] Фонтан сказок (нем. Marchenbrunnen) – фонтан в стиле необарокко, построенный в 1913-м году в Фридрихсхайн-парке.