Демон №212. Книга 4.

«Будь осторожен, Мюллер».

«Что?»

Йонас выбирается из шлахтенбурга тяжело, издавая жутковатый треск – люки в донжоне делаются слишком тесны для его медленно окостеневающего тела. Я протягиваю ему руку и помогаю выбраться из стальной коробки. Прикосновение его руки похоже на хватку краба, сухое и крепкое. Штурмманн Йонас сдал, но еще не собирается превращаться в костяную статую. Его единственный глаз блестит по-человечески живо, но я с тревогой замечаю, что болезнь неумолимо берет свое – пытаясь с благодарностью кивнуть, Йонас неуклюже дергает всем корпусом. Нет сомнения, его шейные позвонки тоже покрываются внутренней броней, а значит, прогресс неумолим. Если в скором времени мы не достигнем Кёльна с его врачами и демонологами…

«Я говорю – будь осторожен, - он с хрустом выпрямляет торс, поморщившись от боли, - Ты ведь собираешься на вылазку, верно? В последнее время я ловлю сигналы… Нехорошие сигналы».

Вокруг нас грязные нормандские сумерки. Небосвод напоминает миску, полную несвежей бычьей крови, разведенной водой и помоями. Ночь позади и скоро он начнет светлеть, но эта предрассветная тяжесть подавляюще действует на меня, я вял и раздражителен.

«Сигналы? Верно, из Лондона? Может, от самого Безумного Монти? Как он поживает? Не хворает, часом? Я слышал, адские владыки трахнули его столько раз, что он уже оставил попытки забраться в седло!»

Йонас не отвечает на мою вспышку злости. Попробуй распали человека, день за днем превращающегося в статую. Все свободное время он слушает эфир, замерев на своем месте в шлахтенбурге, ловит отголоски чужих команд и приказов, резонирующие в атмосфере. Наши и британские. Почти всегда это бессмыслица – британские демонологи не напрасно едят свой хлеб, все их сигналы надежно зашифрованы – но иногда один только всплеск сообщений в эфире способен о многом нам сказать. Неудивительно, что Йонас докладывает Черному Барону каждый час.

«Нехорошие сигналы, - спокойно повторяет он, - Многое из того, что я ловлю, звучит отвратительно. Есть сигналы, похожие на бесконечную агонию – словно кого-то заживо пилят деревянной пилой. Есть повторяющийся шум, от которого свербит в ушах. Есть… Впрочем, неважно, ты не поймешь. Иногда я ловлю по-настоящему опасные».

«Что это значит?»

«Я сразу узнаю их в общем хоре. У них единый тон, без раздвоения. Они не текут, но танцуют на остриях эфирного всполоха. Короткие, как искры в ночи. Они растворяются в трепете эфира быстрее, чем я успеваю засечь место, но это и делает их такими опасными».

Я пожимаю плечами. Я ровным счетом ничего не смыслю в эфирной науке и ее тонкостях, с тем же успехом Йонас мог бы растолковывать мне многоэтажные алхимические формулы.

«Что в них опасного?»

«Подобный сигнал не отправит раздобревший батальонный гомункул или заштатный маг, - спокойно поясняет Йонас, - Это сверхкороткая передача, пронзающая эфир точно раскаленная игла. Я не могу ни поймать ее, ни расшифровать, но способен оценить почерк. Так работают только мастера своего дела, которым отчаянно не хочется выдавать свое местоположение».

В ожидании рассвета я спешно проверяю свое небогатое снаряжение, чтобы двинуться в путь с первыми лучами солнца. Мушкетон – тяжелая неудобная труба, болтающаяся поперек спины и превращающая в сущее мучение каждый шаг, если приходится двигаться в зарослях, но это единственное действенное оружие в нашем маленьком отряде. Конечно, у нас есть рейхспистоли, но их не случайно именуют в армии презрительно «хлопушками» - как ворчит Боден, единственное, что можно наверняка сделать при помощи рейхспистоля, так это застрелиться, и то, если будут благоволить адские владыки. Подзорная труба – мой верный спутник и самая большая наша драгоценность. Демон внутри не вышколен должным образом и многое себе позволяет – то перевернет изображение в окуляре вверх ногами, то вовсе ослепит зазевавшегося наблюдателя ярчайшей вспышкой, время от времени приходится отдавать трубу Черному Барону, чтобы он вправил малому мозги, но дольше чем на пару дней его обычно не хватает. Сапоги – надо смазать их гусиным жиром, чтобы предохранить от влаги, и проверить портянки – неправильно намотанные портянки могут искалечить ноги не хуже, чем британская мина…

Однако последнее замечание Йонаса заставляет меня отвлечься от приготовлений.

«Лазутчики? Диверсанты?»

Йонас некоторое время пытается кивнуть, но безуспешно. Скорее уж наш «двести двенадцатый» кивнет своим бронированным донжоном.

«Может, чего и похуже. Мы с Черным Бароном думаем, что здешние края наводнены британскими разъездами. Они передвигаются налегке, верхом, небольшими отрядами. Не ввязываются в бой и не атакуют гарнизоны, напротив, обходят все очаги сопротивления, до последнего стараясь оставаться невидимыми. Это как блуждающие демоны в темном лесу. Они нападают на одиночек и малочисленные отряды. На бегущих с поля боя. Обозы. Раненых. Обессилевших. Они охотятся, Мюллер. И судя по тому, какова плотность таких сигналов в последнее время, тебе лучше бы держаться настороже».

Я ощущаю нехорошую щекотку вдоль позвоночника. В последнее время, бродя в зарослях, я усвоил кое-какие охотничьи привычки, да и передвигаться научился сносно, но у меня нет иллюзий на счет того, чем окончится подобного рода стычка.

«Парочка вчерашних мельников и брадобреев не причинят мне вреда, - нарочито легкомысленно замечаю я вслух, погладив ложе мушкетона, - Даже если наткнусь, пальну картечью и брошусь наутек. Всех, способных держать оружие Безумный Монти давно призвал под свои флаги, так что…»

Йонас хмыкает. Звук этот звучит глухо и не похож на тот, что производит обыкновенно человеческая глотка. Вероятно, его рот и изнутри покрывается костяными пластинами.

«Мельников?.. Кажется, у тебя недурные запасы оптимизма, Мюллер. Не давай им промокнуть».

«Что ты хочешь сказать?»

«На такие задания обыкновенно отправляют самых опытных и выдержанных. Бывших королевских охотников, егерей, следопытов, браконьеров. Они передвигаются бесшумно и стремительно, кроме того… - лицо Йонаса напоминает неподвижную костяную маску, не способную хмуриться, но я отчетливо вижу набежавшую на лоб тень, - Черт, учитывая нашу удачу, не удивлюсь, если в этой глуши мы наткнемся на «королевских кинжалов».

«Это еще кто?»

«Никогда не слышал о «королевских кинжалах?»

«Нет».

Это ложь – слышал. Еще в Кане. Но разговоры об этом были глухими, сквозь зубы, да и не до того мне в ту пору было.

«Королевские кинжалы» - это отряд британских мушкетеров, - легко поясняет Йонас, - Отборных головорезов на службе у короля. Они не штурмуют городов и не выстраиваются терциями, их вообще редко видно на поле боя. Но на каждом больше крови, чем на ноже мясника».

«Чем они занимаются?»

«Выполняют специальные поручения короля и Безумного Монти. Те, для которых нужда особенная выдержка и опыт. Они никогда не бьют в лоб. Не их тактика. Если им намечена цель, они проскальзывают к ней в ночи, будто призраки, не поднимая тревоги, а после уж принимаются за дело. И так споро, что только кости трещат».

«Славные вояки, - бормочу я, - Только про их подвиги не слыхать».

Йонас улыбается. Человек отрешенный, погруженный в привычный ему магический эфир, он улыбается жутковато – словно в каменной толще распахивается грот.

«Про их подвиги не поют миннезингеры в тавернах, Мюллер. По крайней мере, в наших. Но поверь, проклятые «кинжалы» уже не единожды пускали нам кровь. Куда более ловко, чем это делают разбойники на лесной дороге. Ты слышал про рейд на Лофотенские острова?»

Я качаю головой.

«Не слышал».

«Там располагались наши жироплавильные мануфактуры. Жир – важная штука во время войны, знаешь ли. Может, не такая, как порох, но отчаянно нужная армии. Четыре мануфактуры, уйма бочек с жиром – и всего три сотни человек охраны. Неудивительно, учитывая, что море бороздили наши фрегаты, а преданные архивладыке Белиалу демоны стерегли небо. Никому и в голову не могло прийти, что британцы осмелятся высадиться так далеко от своих земель. Но они осмелились. Нарочно ждали ненастную погоду несколько недель, чтобы пристать к берегу невидимыми, не потревожив часовых. Они плыли на обычных рыбацких лодках, разве что обвязали уключины тряпьем да сняли для этого дела свои блестящие кирасы. Их было всего три десятка душ, но они прошлись по острову точно три десятка демонов. Врывались в казармы, полосуя спящих своими длинными ножами, поджигали склады с жиром и цейхгаузы, разбивали вдребезги банки с гомункулами и оскверняли руны архивладыки Белиала. К рассвету все было закончено. Остров пылал, снег был красным от крови, все корабли в порту пущены на дно. Ублюдки ушли так же тихо, как и пришли, а мы…»

«Что?»

Йонас хмыкает.

«Мы с тех пор вынуждены держать на островах несколько тысяч отборных пехотинцев и пикинеров – просто на тот случай, если им вздумается повторить прогулку. Тех самых солдат, которые здорово помогли бы нам сейчас в Нормандии».

Я вынужден кивнуть.

«Хитрые ублюдки».

«И жестокие. Но, что еще хуже, чертовски коварные и сообразительные. Они каждый раз появляются там, где их не ждут, и каждую свою атаку разыгрывают точно дьявольскую пьесу. Ну а про взрыв в Сен-Назере ты слышал?»

Я определенно слышал что-то про Сен-Назер, но не могу припомнить. Ничего удивительного. После той контузии под Виллье-Боккаж память поро й подводит меня. Некоторые воспоминания лежат на поверхности, но другие словно скрываются в тяжеленых гримуарах, скованных цепями, с покоробленной обложкой и склеившимися страницами…

«Взрыв сорок второго?»

«Он самый. Когда мы захватили французский Сен-Назер, ликованию Гофкригсрата не было конца. Шутка ли, самая большая верфь во всей Франции! В тамошних доках могли чиниться наши морские великаны вроде «Великого Курфюрста» и «Гамбургского Герба», а это означало, что германские морские силы смогут охватить изрядную часть Атлантики, в водах которой британцы прежде чувствовали себя как дома. В этот раз наши великие умы решили не повторять былых ошибок. Чтобы уберечь драгоценный Сен-Назар от атак с воды и с воздуха мы нашпиговали его солдатами и орудиями так, чтобы он мог выдержать не просто удар, но полноценную осаду. Два полнокровных полка пехоты в гарнизоне, батарея в три десятка орудий – и это еще не считая многочисленных прибрежных фортов, которыми усилили побережье…»

«Звучит внушительно, - соглашаюсь я, - Опять лазутчики на лодках?»

«О нет. Ошибки Лофотенских островов были учтены. Мы, германцы, умеем учиться на своих ошибках, беда лишь в том, что учебного материала у нас запасено на долгие века… Тайная высадка с моря была невозможна. Целые мейле колючей проволоки и минных полей, наблюдательные вышки, натасканные демоны… Сам адский маркиз Форнеус, король всех лазутчиков и шпионов, не пробрался бы незамеченным в порт. Здесь мог помочь лишь мощный натиск, направленный удар с моря, но вероятность его была исчезающе мала. Чтобы отбить Сен-Назер требовалась целая британская эскадра по меньшей в две дюжины вымпелов. Таких сил они выделить не могли. Зато у них были «королевские кинжалы».

Йонас, покряхтев, тяжело садится на камень. Движения у него вялые, медлительные, словно он закован в рыцарский доспех, но он не любит, чтобы ему помогали. Интересно, кем он был в прошлой жизни? Мне почему-то кажется, что школьным учителем. Есть в его интонации что-то такое, что позволяет легко его представить возле доски, терпеливо втолковывающим юным несмышленышам о первой поре Оффентуррена или длине германских рек…

«Твои приятели-пушкари скучали, сидя на своих пушках и поплевая в воду, но чертей не считали. Они готовы были врезать по любой британской эскадре, если та сунется к Сен-Назеру. Вообрази себе их удивление, когда одним прекрасным утром одни обнаружили идущий под всеми парусами «Кэмпбелтаун», направляющийся прямо в порт».

«Что это еще такое – «Кэмпбелтаун»?

«Британская шестнадцатипушечная бригантина. Не из нынешних, закованных в сталь, гудящих от сонмища замурованных внутри демонов – той поры, когда британским флотом заведовал старикашка Фишер. Старая лохань, спущенная на воду еще во времена Первого Холленкрига. И эта рухлядь перла под ветром прямиком на Сен-Назер, постреливая из пушек, имея сопровождением полдюжины буксируемых лодок, будто воображая себя сорокапушечным линейным кораблем во главе флотилии!»

Я слушаю Йонаса, наблюдая за небом. Утренние сумерки в Нормандии коротки. За черной дрянью, облепившей горизонт, уже видны серые рассветные потеки. Если Черный Барон выберется из шлахтенбурга и обнаружит, что солнце уже встало, а я до сих пор сижу здесь, грея уши чужими рассказами, наказание будет мгновенным и неотвратимым. В разведку будет отправлен Боден или Болдт, мне же придется по меньшей мере несколько часов вытирать ветошью гусеницы «двести двенадцатого», ежеминутно рискуя обжечь пальцы – «Ротиннмуннур» в последнее время только и ждет, чтоб я замешкался…

«Может, тамошние моряки сошли с ума? – предполагаю я вслух, - Слышал, в море это часто случается. Блуждающие излучения адских энергий, шалящие морские демоны… Мой брат обожал читать про Якоба Роггевена, тот в своих записях часто упоминал, что, бывало, терял до четверти моряков за время плавания только от спонтанного сумасшествия. Некоторые принимались пить морскую воду, пока не лопались животы, другие попросту сигали за борт или…»

«Кто такой Роггевен?»

«Моряк. Жил двести лет тому назад».

«Он был в Сен-Назере?»

«Сомневаюсь. Он погиб на «Голландии» во время Великой Торговой Войны, но…»

«Значит, к черту твоего Роггевена, - Йонас сплевывает в заросли, где тихонько возятся раттеншпины, с вожделением глядящие на шлахтенбург, - В общем, вообрази себе такую картину – проклятый «Кэмпбелтаун» прет прямым курсом в порт, ведя на буксире утлые лодчонки, при этом палит во все стороны точно безумный, будто в самом деле надеется в одиночку уничтожить две дюжины батарей. Те, конечно, кроют в ответ, и кроют метко. Дырявят его со всех бортов, перешибают мачты, рвут паруса… Один корабль против укрепленного гарнизона – хорошенький бой! Но «Кэмпбелтаун», как выяснилось, вовсе не намеревался совершить огневой налет на береговые батареи, он двигался прямехонько в порт».

Я качаю головой.

«Безумцы».

«И, вообрази себе, дотянул-таки. Под шквальным огнем всех наших пушек вошел в гавань и высыпал на берег две сотни «королевских кинжалов». Те мгновенно рассыпались по округе, таща зажженные факела, пороховые бомбы и бочонки с ламповым маслом. У них все было заранее расписано, у этих ублюдков. Пока одни сбивали замки у гарнизонных пушек, перебив их обслугу, другие поджигали цейхгаузы и доки, подрывали пирсы и портовые склады, минировали застигнутые в порту атакой корабли. Шустрые британские дьяволы. Это с самого начала было самоубийственной атакой – хоть «Кэмпбелтаун» и тащил за собой лодки, у «королевских кинжалов» почти не было шансов вернутся из своего налета. Наверно, они это тоже понимали, потому что сражались как исступленные, даже когда пушки начали крыть их картечью, превращая в окровавленные лоскуты на ветру. Опомнившись от неожиданности, наши собственные мушкетеры обложили порт со всех сторон и принялись медленно выбивать британцев прочь. «Королевские кинжалы» были отчаянны и дерзки, но одной только дерзостью бои не выигрываются. Они привыкли брать неожиданностью, но попробуй пойди против пушек и слаженного огня… Уже через час боя их сдавили со всех сторон, оттеснив к лодкам. Одну или две они даже успели спустить на воду, но уйти им не дали – расстреляли как мишени на учениях. Ну и метались же они, чуя свою смерть! Одни бросались на штыки, да так на них и повисали, проклиная нас на последнем издыхании, другие поджигали сами себя и, заживо пожираемые огнем, пытались хоть кого-то утащить за собой. Сущие дьяволы, вот они кто…»

Я пытаюсь представить, как растерзанные остатки британцев под огнем отступают к лодкам, бессильно огрызаясь. Я хорошо знаю, что это такое – плотный картечный огонь. Не имея надежного укрепления, даже самый стойкий отряд продержится лишь несколько минут. Британцы – коварные самодовольные ублюдки, но эти люди, отправившиеся в Сен-Назер, надо думать, сознавали, что идут на смерть и хотя бы этим отчасти заслуживали уважения.

Йонас тоже смотрит в небо, но он ищет не признаки приближающегося рассвета, взгляд его затуманен и тягуч. Для него небо, наверно, сродни безбрежному океану магического эфира, в котором он привык проводить время, испещренному тысячами разнообразных сигналов.

«Через два часа все было кончено. Британцев прижали к воде и добили. Нескольких удалось взять в плен, но большая часть сражалась до смерти, как одержимые. Плохой день для хваленых «королевских кинжалов». В этой вылазке они потеряли две сотни человек – и не каких-нибудь голозадых валлийских копейщиков, а опытных и превосходно обученных головорезов! – сами же не причинили Сен-Назеру серьезного вреда. Да, урон был нанесен, многие склады и причалы все еще горели, но главное наше сокровище, доки, не было повреждено. Чтобы повредить такую махину мало нескольких десятков ублюдков с бомбами, тут нужно что-то посерьезнее… Мало того, после этой истории мы сделались хозяевами старого «Кэмпбелтауна». Порядком потрепанный нашими пушками, выполнив свою самоубийственную миссию, он так и торчал у причала, потеряв свою команду и экипаж. Не великое вознаграждение, конечно, но хоть какая-то плата за пережитую гарнизоном растерянность. Какая-никакая, а все же бригантина… Несколькими часами спустя командир гарнизона вместе со свитой поднялся на борт, чтобы рассмотреть свое новое имущество, а заодно заменить позорно болтающиеся тряпки с сигилом архиврага на полотнища, посвященные архивладыке Белиалу. И тут…»

Йонас хлопает в ладоши. Обычный человек, ударив ладонью о ладонь, издает хлесткий хлопок, однако его руки слишком окостенели, звук получается глухой и негромкий, какой бывает, если ударить по дереву. Однако весьма зловещий.

«А потом весь Сен-Назер превратился в одно исполинское, разметанное, охваченное огнем гнездо. Они все учли, эти ублюдки. Охранные письмена на палубе были начертаны не кровью или краской, как это заведено, их нанесли при помощи воска, соли и муки. Нарочно с таким умыслом, чтобы те истаяли через несколько часов, выпустив из-под охранных чар то, что находилось в трюме. «Кэмпбелтаун» не был кораблем в обычном смысле этого слова. Это была гигантская клетка, Мюллер. И когда охранные цепи спали, то, что было заперто внутри, вырвалось на свободу».

Почти все время разговора Йонас сохраняет каменную неподвижность. Неудивительно, что прячущиеся в траве роттеншпины перестают его опасаться, начав воспринимать как часть окружения с непривычным им запахом. Крадясь на своих тонких паучьих ножках, они начинают аккуратное исследование его сапог, а самые дерзкие пытаются заглянуть в карманы гамбезона. Один из них даже кусает его за палец. Йонас даже не морщится, его ладонь окостенела до того, что едва ли способна ощущать боль, лишь отгоняет наглую тварь подальше.

«Говорят, ничего подобного не видели со времен Галифакса».

Воспоминания о Галифаксе моя память милосердно пощадила, оставив нетронутыми. В семнадцатом году призванный британскими демонологами исполинский демон, носивший имя «Монблан», оскорбленный во время ритуала призыва, выместил всю свою ярость на городе, превратив его в огромный дымящийся, истекающий смолой и сукровицей, котлован. Говорят, там до сих пор находят людей, сплавленных адским огнем воедино с собственными домами…

«Должно быть, британцы добыли эту тварь в самых далеких и страшных глубинах адского царства. Черт его знает, сколько сил им пришлось потратить, чтобы заполучить ее, а после упрятать в клетку и доставить в Сен-Назер, но все они окупились сторицей. Говорят, она была исполинской, как крепость. Сотни разверстых пастей по всему телу, ощетинившихся ванадиевыми, каменными и хрустальными зубами. Тысячи цепких рук с костяными и медными когтями. От ее дыхания люди растворялись точно сахар, оставляя только сапоги. От ее крика люди сходили с ума и расшибали себе головы о стены. От ее поступи рушились крепостные стены. Лишь спустя два дня эскадрильи люфтбефордерунгов, поливающие адскую тварь огнем, смогли изгнать ее прочь. К тому моменту от Сен-Назера осталось не больше, чем от песчаного замка, на который рухнул валун. А от порта… Впрочем, ты сам, наверное, догадался».

Я киваю. Догадался.

«Вот черт. А я думал, там просто рванули пороховые погреба из-за чьей-то оплошности».

Йонас усмехается. На его лице, похожем на лик какого-то старого уставшего демона, вырезанного дикарями из кости, не возникает улыбки, кожа давно потеряла нужные для этого свойства, но я отчетливо ощущаю эту ухмылку в его голосе.

«Все так думали, Мюллер. Но я часто слушаю эфир, а в нем встречаются самые разные сигналы. Иногда четкие, иногда блуждающие годами, потерявшие адресата, искаженные… Бывает, попадаются болтливые демоны или чрезмерно откровенные гомункулы. Подумай вот о чем. Эти ублюдки – «королевские кинжалы» - не просто плыли на верную смерть. Они плыли на верную смерть верхом на гигантской бомбе, зная, что картечь и огонь – для них самый милосердный способ смерти. Как ты думаешь, хоть одна жилка у них дрогнет, если им понадобится разрезать пойманного германского бургмейстера на тысячу кусков, чтобы эти куски рассказали им все, что необходимо?»

«Ротиннмуннур» урчит от удовольствия, ощущая мою растерянность и досаду.

Я поднимаюсь, прячу в карман подзорную трубу, забрасываю на плечо мушкетон и иду прочь. Наверно, в грязном предрассветном свечении тяжелый шлахтенбург должен напоминать лежащий на земле обломок скалы, а примостившийся рядом Йонас – маленького, вырезанного из камня, божка. Но я не знаю этого наверняка, поскольку ни разу не оглядываюсь.

Я снова вспоминаю события давно минувшей поры.

Зачем? Черт его знает. Возможно, мой утомленный рассудок, подточенный усталостью, болью и неизвестностью, пытается подпитать себя, черпая силы в прошлом. С ним, как с самовольным демоном, иногда весьма непросто сладить, так что иногда я отпускаю поводья и позволяю ему предаваться воспоминаниям, некоторые из которых от нечего делать записываю. А чем мне еще здесь заниматься? Обсуждать с Боденом полотна Гельмута Макке и Теодора Боненбергера? Учить снующих вокруг раттеншпинов танцевать кадриль? Мучиться от головной боли?..

Я мысленно возвращаюсь в Кан, город, с которым так и не свел близкого знакомства, но который сыграл немаловажную роль в моей судьбе. Словно там, в Кане, может находится корень моих сегодняшних злоключений…

Комендатура Кана напоминает осажденную крепость, обложенную со всех сторон гомонящим людом, обшитым свежим офицерским галуном. Писцы, обычно вальяжные как маркизы, стирают до крови пальцы, разбираясь с нашими документами, пытаясь совладать с этими потоком из свежего мяса, наши назначения летят точно карты из-под пальцев проворного банкомета.

Монтекассино. Дрвар. Книн. Анцио. Неттуно. Ортона. Елисаветград. Одесса. Скопье. Бихас. Призрен. Тарнополис.

Вытянувшие назначение в Италию, ухмыляются так, точно выиграли приглашение на герцогский бал, не меньше, все прочие провожают их завистливыми взглядами. Есть, отчего – хороший климат, нет ядовитой мошкары, весьма пристойные условия для существования. Там идут бои, но, кажется, совсем не такие остервенелые, как на прочих фронтах, мало того, прорва хорошего вина и дешевого хлеба. Вытянувшие из пухлых пальцев писаря путевку на Балканы, мрачнеют на глазах, отвечая на подначки приятелей злым шепотом. На Балканах нет серьезных боев, однако мятежники-иллирийцы, прислуживающие архиврагу Гаапу, здорово портят кровь тамошним гарнизонам. Имеющие широкую сеть осведомителей и сообщников, они приходят из ниоткуда, чтобы обрушить на спящих солдат град мушкетных пуль, поджечь цейхгаузы – и снова раствориться в утреннем тумане.

Эту дьявольскую силу не сломить тяжелой броней нашей шлахтенбургов, не заключить в осадное кольцо, не взять измором, не выжечь адским пламенем. Смельчаки-кавалеристы отправляются в погоню, но часто лишь для того, чтобы самим угодить в засаду, обнаружив себя на смертоносном, усаженном ловушками, поле. Но стократ хуже тем, кто оказывается в руках иллирийцев живым. Их предводитель, мятежный барон Броз, великий мастер по этой части. Таким несчастным зашивают живых крыс в животы, вставляют раскаленные уголья в глазницы, вбивают гвозди на место зубов, заставляя жевать твердые как камень сухари…

Но еще хуже тем, которым выпадает назначение на Восточный фронт.

Корсунь. Плоскиров. Чёрн. Ковель.

От этих названий веет злым душком, проникнутым траншейной вонью и горелым мясом. Получившим такое назначение не отпускают напоследок насмешек, как прочим, наоборот, провожают почтительным молчанием, которое отдает могильной тишиной.

Магала. Онут. Устечко. Росохач.

Эти слова точно изрыгнуты скрежещущими челюстями ледяных демонов, с одинаковым аппетитом перемалывающими людское и лошадиное мясо.

Гаруша. Шкурат. Бродки. Рудня.

Безусые мальчишки, минуту назад хохочущие и галдящие, точно школьники, норовящие поддеть друг друга локтем, выходят из канцелярии точно дряхлые развалины, держа в руках бумагу, хранящую холод пухлых пальцев писца и свежую, источающую приятный запах сургуча, печать архивладыки Белиала. Глаза у них потухшие, напоминающие болотные ягоды, и даже свежие унтершарфюрерские галуны уже не сверкают на солнце, словно дурные новости высосали из них всю позолоту.

Самородня. Тараща. Бровахи.

Но моего назначения все нет. Гарнизонные писцы так часто передают из рук в руки мое дело, что спустя три дня оно уже выглядит как ветхая средневековая инкунабула, бумага обильно покрылась пятнами воска и вина. Они читают его, щуря свои близорукие глаза, сопят, производят какие-то недоступные мне мысленные расчеты, иногда даже впадают в замешательство, теряя свои вельможные манеры. Некоторые из них глядят на меня с беспокойством, будто бы подозревая в чем-то – но в чем?

Может, мелкие демоны-соглядатаи, шныряющие по городу, донесли им, что все свободное время я праздным зевакой шляюсь по улицам, разглядывая разрушенные алтари с запретными печатями, а какой-то дотошный крючкотвор старательно вписал это в мои документы? Нет, здесь что-то другое. Я ощущаю себя бракованной запонкой, которую подмастерья трусливо передают друг другу, не решаясь ни показать хозяину, ни положить на прилавок.

«Назначения еще нет».

«Пожалуйста, зайдите завтра, господин унтершарфюрер».

«Нет, ничего не поступало. Да, завтра, благодарю».

Мое терпение истощается – несмотря на то, что целыми днями я предоставлен самому себе и могу гулять сколько мне вздумается, разглядывая причудливую французскую архитектуру, ночи приходится проводить на жесткой солдатской койке гарнизонной казармы, кроме того, муки неизвестности с каждым днем делаются все сильнее. Чего они хотят от меня? Может, взятку? Смешно – мой единственный капитал это выпускное пособие, выданное мне вюнсдорфской школой, которое почти истощилось за три дня вольной жизни, никакими иными средствами я не располагаю.

Я сменил уже третий круг товарищей – все они, радостно гогоча либо, напротив, понурясь, отправляются прочь, к своим новым экипажам и батареям, оставляя меня в когтях мучительной неизвестности. Кажется, высшие силы, отправившие меня сюда, находятся в непонятном замешательстве, будто бы сами позабыли, отчего выдернули меня и какие планы на меня имели. К вечеру третьего дня, окончательно отчаявшись, они вытаскивают меня пред глаза наивысшей силы, правящей в Кане.

Наивысшая сила в Кане зовется Почтенный Скотоложец, это личный писарь, секретарь, референт, счетовод и доверенный конфидент графа Вильгельма Рихтера фон Мец унд Лотарингия. Верно, он в самом деле близок к графу, потому что его банка размером с двадцатичетырехфунтовое ядро – по меркам фронтовых гомункулов, подчас вынужденных ютиться в старых горшках и аптечных склянках, это настоящий дворец. Стекло великолепно отполировано и начищено, мало того, украшено латунной табличкой с гравировкой, из которой следует, что внутри помещается не абы кто, а господин Тренделенбург собственной персоной.

Не так-то часто приходится встречать гомункула, щеголяющим человеческим именем, должно быть, оно пожаловано ему графом за какие-то заслуги и служит предметом законной гордости для этого сморчка. Злая ирония заключена в том, что никто в Кане не зовет его по этому имени, а кличут исключительно Почтенным Скотоложцем. Возможно, с этим связана какая-нибудь история, которую я непременно услышу – вместе с сотней прочих гарнизонных историй, если задержусь в этом проклятом городе еще на месяц-другой…

Почтенный Скотоложец дремлет в своем огромном аквариуме, возвышающемся на монументальном письменном столе. Несмотря на внушительное прозвище, в его облике нет ничего столь же солидного, он напоминает старую яблочную кочерыжку – сухое съежившееся тельце, покрытое желтоватыми струпьями, увенчанное несимметричной косо сидящей головой. Я видел нечто похожее в Кобленце, проездом – какой-то крестьянин демонстрировал цыпленка, выведенного курицей, которая по недосмотру съела зараженное адской энергией пшеничное зерно, и брал за это по крейцеру с каждого желающего. То существо тоже было скрюченным, высохшим и увечным, запертым в банке на потеху толпе, но оно, по крайней мере, не было разумным. А это…

Почтенный Скотоложец, без сомнения, разумен. Всякий раз, когда он приоткрывает глаза, мутные и полусформировавшиеся, как у всякого плода на поздней стадии, похожие на раскисшие темные виноградины, я вижу в них отчетливый блеск, а иногда и вполне человеческое злорадство. Он лично разбирает дела тех, кто не нашел себе места. Для этого у него есть целый штат из трех человек. Они скребут перьями бумагу, записывая его распоряжения, разворачивают перед ним личные дела, старательно подтыкают тяжелые шторы – чтобы проникший внутрь лучик весеннего нормандского солнца не разбился о ненароком полированный бок банки, превратившись в сверкающие сполохи и ослепив ее хозяина. Отдельный человек в чине штурмманна приставлен к Почтенному Скотоложцу, чтобы специальной щепочкой вытаскивать из раствора, в котором он плавает, соринки, и время от времени кидать ему засахаренные цукаты – излюбленное лакомство гомункула.

Я не один, нас таких человек десять – неприкаянные души, обшитые новеньким унтер-офицерским галуном – гауптшарфюреры, штурмшарфюреры, унтерштурмфюреры… Вне зависимости от цвета сукна, мы все напоминаем взъерошенных цыплят, едва только выбравшихся из-под крыла наседки. Мы по очереди подходим к огромному аквариуму с Почтенным Скотоложцем, который покоится на письменном столе, чтобы узнать свою судьбу. Изучив наши бумаги (читает он медленно, по слогам, беззвучно разевая крохотный беззубый рот), Почтенный Скотоложец на некоторое время прикрывает свои выпученные глаза – не то уходит в глубокие раздумья, не то погружается в невидимый нам магический эфир, чтобы, отфильтровав его хаотические течения, отобрать себе какие-то ценные сведения, имеющие важность для нашей судьбы.

Когда он открывает глаза, все обыкновенно уже решено. На то, чтобы разделаться с человеком, ему хватает четверти минуты.

«Вы, стало быть, господин Шлегель, шарфюрер от инфантерии? Не щелкайте шпорами, не утруждайтесь, я в некотором роде лицо не служебное, хе-хе, всего лишь оказываю небольшую помощь графу в меру своих скромных, хе-хе, возможностей. Посмотрим, как вы успели зарекомендовать себя в Кане… Ах, вот как? Значит, пока ваши товарищи ведут священный Холленкриг против алчных орд Гаапа на востоке, вы, пребывая в тепле и добром здравии, шлепаете картами, обыгрывая нижних чинов и даже офицеров? Прелестно, хехе, просто прелестно. И много удалось выиграть в этом месяце? Всего пять гульденов? Понимаю, господин Шлегель, понимаю – Кан небольшой город, это вам не Кёльн или Магдебург, здесь хорошему игроку не разгуляться… Ну же, расскажите старику Тренделенбургу об источниках вашей удачи, вдруг и мне захочется, устав от службы, раскинуть картишки, хехе! Ну же, не скромничайте! Заспиртованный глаз самоубийцы в кармане, а? Пепел сожженного ребенка, втертый в волосы? А может, вы при рождении одарены маркизом Амоном, адским владыкой, покровительствующим всем игрокам?.. Нет? Вы просто хорошо считаете? Прелестно, хехе, просто прелестно! Надо думать, императорские наставники, вложившие в вашу голову умение обращаться с цифрами, были бы немало разочарованы, узнай они, что вы используете эту способность отнюдь не в интересах нашей армии, а для своей корысти, обыгрывая сослуживцев. Послушайте доброго совета, хе-хе, господин шарфюрер, обратите выигранные деньги не в вино и «опиумтинктуру», как вы привыкли, а на приобретение гусиного жира. Да, да! Купите так много, как только удастся, не пожалеете! Гусиный жир – первейшее средство от обморожений. Знаете, на реке Кур, где наши славные воины сейчас бьются с ордами Гаапа, сейчас стоят такие морозы, что у людей руки намертво примерзают к мушкетам, а кости лопаются, как стеклянные, хехе. А еще русские позвали себе на помощь такую прорву демонов и адских тварей, что невозможно сосчитать – мутится в глазах. Уверен, ваша способность к быстрому счету в тех краях придется вам как нельзя кстати! Если через месяц вас не сожрут и не превратят в ком обмороженного мяса, как знать, может, вы с вами еще перебросимся в скат или в карноффель!..»

Почтенный Скотоложец ухмыляется, потирая свои крохотные сухие лапки. В его выпученных темных глазах горят холодные, похожие на гнилые звезды, огоньки. Время от времени он жадно глотает цукаты, которые помощник услужливо бросает ему в банку, напоминая в эти моменты разбухшую уродливую рыбину, заточеную в чрезмерно тесном аквариуме.

«Господин фон Ральфс, штандартенюнкер? Вы из Ганновера, не так ли? Позвольте осведомиться, не приходитесь ли вы родственником барону фон Ральфсу? Как-как? Сын? Отрадно, хехе, очень отрадно! Барон – старый уважаемый воин, чей меч много лет верно служил архивладыке и Германии. Если не ошибаюсь, он был участником отчаянного рейда фон Бредова под Марс-ла-Тур семидесятого года? Я слышал, хехе, человек невероятной храбрости, сражавшийся наравне с самыми бесстрашными адскими созданиями! Наверняка ему будет приятно узнать, что его отпрыск пошел в него по части храбрости. Не подскажете, в какой битве вам пришлось принимать участие третьего дня? Ах, вас подводит память и в столь юном возрасте? Могу напомнить, она имела место в трактире «Старая свинья», что на улице Пигасьер, вы еще разгромили два десятка фужеров, стол и три окна, кроме того, едва не проломили череп служанке, хехе. Понимаю, кровь предков-героев бурлит у вас в венах. Уважая вашу фамильную храбрость, осмелюсь рекомендовать вам Меньск. Как раз сейчас русские отправляют туда бесчисленные орды своих стрельцов, кровожадных как адские демоны. Знаете, какое у них любимое развлечение? Они соревнуются друг с другом в том, сколько ударов своими страшными секирами могут нанести пленному, прежде чем тот испустит дух. Уверен, хехе, отточив свою ярость в трактирах, вы зададите этим ублюдкам великолепную трепку! Я напишу барону фон Ральфсу о том, что выхлопотал для вас самое подходящее и теплое местечко, порадую старика!»

Меня разбирает досада – люди, которых я совсем недавно считал молодыми блестящими офицерами, оказываются конокрадами, бретерами, растратчиками, пьяницами, повесами и шулерами. Ну и прелестная же компания! За досадой приходит и беспокойство – тщедушный графский секретарь, обитающий в банке и обладающий злорадством престарелой крысы, чего доброго, может принять меня за нарушителя спокойствия из их числа, отрядив на Восточный фронт быстрее, чем разыгравшийся ветер отправляет крохотную пушинку. Возможно, мне стоит сразу выделить себя, заявив, что я не из их числа?..

Но перебить Почтенного Скотоложца невозможно. Войдя во вкус, он кроет безжалостным беглым огнем, точно легкая полевая шестифунтовая пушка.

«Обершарфюрер Вельш? Неплохо попировали за казенный счет, взломав интендантский склад и похитив провизии на три с половиной гульдена? Что ж, пришла ваша пора угощать других – будете кормить блох под Веттебском, они давно жалуются на отсутствие хорошего стола! Штурмшарфюрер Зауэрвайн? Так любите скорость, хехе, что изволили участвовать в подпольных скачках, украв для этого офицерскую лошадь и загнав ее насмерть? Отправляйтесь в Вильну, ваша любовь к скорости придется как нельзя кстати, когда придется драпать прочь, теряя сапоги вместе с ногами! Штандартенюнкер Аббт?..»

Почтенный Скотоложец разит быстро и решительно, всего на миг прикрывая свои тухлые глаза, чтобы свериться с магическим эфиром. Он сыплет разнообразными названиями, которые, однако, одинаково отдают трупным запахом заснеженных траншей, почти все неприкаянные души получают назначение на Восточный фронт.

Каунас. Лемберг. Сандомир. Яссы.

Некоторые названия я слышу впервые, зато другие, напротив, хорошо знакомы – наши газеты часто используют их в последнее время, хоть и с большой осторожностью, точно это имена могущественных и обидчивых адских владык.

Орша. Новогродек. Станислау. Тергул-Фрумос.

Скверные, скверные направления. Я почти уверен, что через месяц ни одного из этих молодых унтеров и офицеров, с которыми мы успели сойтись, мучаясь ожиданием в Кане, уже не будет в живых. Смертоносные секиры стрельцов, чудовищные морозы, вымораживающие душу сквозь мясо, бесчисленные демоны из свиты Гаапа, состоящие из шерсти и льда… Я был готов получить направление на Восточный фронт, но не настолько быстро!.. Черт побери, как же он частит, этот маленький самодовольный ублюдок, волей обстоятельств распоряжающийся чужими судьбами! Как спешит отправить всех нас на корм!

Я никогда не обладал даром слухача, магический эфир закрыт для меня, но мне кажется, будто я слышу его мысли, наполненные черным липким злорадством.

Чертовы мерзавцы! Напялили на себя новенькую форму, расшитую офицерским галуном, все такие молоденькие, свеженькие, пахнущие молоком. Материнские утробы не повредили вас, исторгнув в большой мир, судьба не обидела вас, не превратила в сморчков, заточенных в бутылку, как меня, напротив, щедро раздала с руки лучшие свои карты. Вы молоды и хороши собой, вы красуетесь, кокетничаете, подвиваете усы и подшиваете мундирчики, чтобы выглядеть прожженными фронтовыми псами. Каждый из вас мечтает о воинской славе, слыша воочию звон золотых монет, патентов и чинов! Но ничего, хехе, папаша Тренделенбург займется вами, хехе, примет вас под свое покровительство, уж не сомневайтесь, отрядит за такими подвигами, из которых вы если и вернетесь, то в виде агонизирующих пережеванных кусков мяса, хехе!..

Ожидая своей очереди, я с ужасом сознаю, что и меня не минует эта участь. Теперь уже нет никаких сомнений, какой-то соглядатай, шпионивший за мной, нашептал на ухо хозяину Кана, распоряжающемуся свежими душами, что я провожу время за разглядыванием останков наследства сбежавших французских демонов, любуясь жутковатыми, писанными маслом и кровью, иконами и оскверненными алтарями. Черт возьми! Если я и делал это, то будучи побуждаем художественными соображениями, а вовсе не из еретических чувств и симпатий! Я не замышлял ничего дурного и не имел мысли примкнуть к архиврагу! Но как я могу объяснить это проклятому гомункулу, распоряжающемуся человеческими судьбами точно медными крейцерами, которые брезгливо швыряют в толпу?

В какой-то миг Почтенный Скотоложец выдыхается и делает паузу, чтобы проглотить еще один цукат, я заставляю себя сделать шаг вперед и кашлянуть.

«Прошу прощения, господин… кхм… Тренделенбург. Вероятно, произошла какая-то ошибка. Дело в том, что я, по всей видимости, оказался здесь по ошибке».

Почтенный Скотоложец сглатывает (кадык на его тощей сухой шее выглядит как вшитый под кожу паук, то копошащийся, то резко дергающийся) и с интересом впивается в меня своими выпученными тухлыми глазами.

«Кто это у нас тут заговорил? Ах, это вы? Унтершарфюрер Мюллер, если не ошибаюсь?»

Писцы, послушно скребущие перьями бумагу, озадаченно шевелятся, сбиваясь с привычного, годами неизменного, ритма – возможно, на их памяти это первый случай, когда кто-то дерзнул заговорить со сморщенными владыкой Кана, да еще и в таком тоне. Прочие офицеры встречают свою судьбу смиренно, как скот на бойне, разве что желваки набухают под гладкими скулами, многие из которых еще не знают бритвы, но чтобы так – открыто, вслух…

Я не могу отправиться на Восточный фронт. Не сейчас. В Любеке, дома, у меня остался брат. Искалеченный, беспомощный, он не протянет долго, если окажется на попечении местной богадельни или приюта, единственная его надежда – что старший брат обеспечит себя славой и каким-никаким доходом, в противном случае…

Я вспоминаю тяжелый ритмические удары молотка магистратского глашатая, вонзающиеся в душу на рассвете.

Бюргерам славного Любека во исполнение предписанной квоты, высочайше утвержденной императором, надлежит сдать в сиим месяце… Крови – сорок три тысячи кумпфов, лимфы – восемнадцать тысяч, пузырной и печеночной желчи – двадцать две тысячи, мозгового ликвора… костей… кожи… Пусть мы избавлены от страшной подати Белиалу, нужды фронта требуют все больше и больше плоти, этого излюбленного Адом материала, который столь быстро расходуется в войне. Казна Любека истощена, это значит, он не в силах поддерживать жизнь тех, кто не в силах ни позаботиться о себе самостоятельно, ни заплатить установленный магистратом оброк…

«Вы, конечно, можете отправить меня на Восточный фронт, - говорю я, стараясь держаться холодно и спокойно, как держался на полигоне, обращаясь с заточенными внутри старых орудий раздражительными демонами, способными завязать в узел излишне дерзкого новичка, - Но позвольте заметить, что я четыре года обучался канонирскому делу, и, смею заверить, не без успеха. Четыре года император платил за мое обучение полновесным золотом. Я могу принести пользу своей отчизне и архивладыке Белиалу в ином качестве, нежели корм для русских демонов. И, смею заверить, обязательно принесу, если только получу подходящую возможность!»

Почтенный Скотоложец закрывает глаза, чтобы свериться с эфиром. Не на миг, как прежде, почти на целую минуту. Судя по тому, как подрагивает его крошечное съежившееся в банке тельце, через него сейчас проходят серьезные адские энергии, напитывая его черт знает каким количеством слухов, звенящих в магическом эфире. Перепуганный собственной смелостью, я молча ожидаю, пока гомункул не закончит. Когда он вновь открывает глаза, мне кажется, что они явственно переменились – если прежде в их несвежих темных глубинах светилось одно лишь сдерживаемое злорадство, сейчас же я отчетливо ощущаю нечто другое. Пристальный недобрый интерес. И что-то другое, еще более затаенное.

Возможно, это было ошибкой, свербит в темени трусливая мысль. Возможно, мне стоило отправиться вместе со всем прочим проштрафившимся сбродом на восток, прислуживать на конюшнях, кормить разжиревших траншейных вшей, чистить офицерские нужники…

«Ох, простите великодушно, господин Мюллер! – Почтенный Скотоложец прикладывает сухую лапку к тому месту, где у человека располагалось бы сердце. Он так увлечен, что даже не замечает цукаты, который помощник торопливо бросает ему в банку, - Наши тыловые службы принято корить за их тяжеловесность и приверженность железным имперским порядкам, но знали бы вы, сколько путаницы они вносят в нашу жизнь! Не далее как вчера мы получили от интендантской службы триста центнеров пудры вместо пороха и две дюжины телег театрального реквизита вместо кирас! Смею заверить, в самом деле произошла чудовищная ошибка. Эти люди вокруг вас – никчемные воришки, растратчики и трусливые мошенники, но вы, хехе… Вы – птица совсем другого полета. О да. Вы в некотором смысле слова выдающийся образец, совсем недостойный находиться здесь. Не извольте сердиться, уверен, мы сможем разрешить это недоразумение наиболее удобным всем нам способом! Как на счет… Знаете, пожалуй, у меня есть для вас достойное назначение, господин Мюллер. И еще какое! О, вы будете довольны, непременно довольны. Исключительное, превосходное назначение!»

Я сдержанно киваю, хоть и испытываю скверное чувство, будто надо мной насмехаются.

Наверняка, это тоже часть какой-нибудь мерзкой игры. Сейчас он отправит меня в свинарник, убирать дерьмо за свиньями, или в крепостной ров, собирать размножившихся фунгов, или…

Почтенный Скотоложец называет имя – всего одно имя – но я ощущаю себя так, словно через меня самого пропустили разряд адских энергий, а под ногами разверзаются огненные бездны. Это имя…

Черный Барон неспешно вытачивает ножом щепку, чтобы поковыряться в зубах после обеда. Отвлекать его от его мыслей кажется мне чудовищным святотатством, но есть вещи, которые мне во что бы то ни было надо узнать, они зудят как траншейные вши и не дают мне уснуть.

«Мессир…»

«Да, унтершарфюрер?»

Он никогда не зовет меня по имени, как прочих, только по званию. Словно подчеркивая, что здесь, в экипаже «двести двенадцатого», я все еще не на своем месте. Точно крошка, застрявшая в зубах.

«Если позволите, я хотел бы спросить».

Вороньи глаза демонолога чиркают по мне, беззвучно рассекая на две половины, как острейшая рапира.

«Так спрашивайте, черт вас возьми!»

Сегодня он не особенно благодушен – во время ночного марша мы потеряли прорву времени, пытаясь преодолеть небольшую, но бурную речушку, кроме того, трижды вынуждены были надолго затаиваться, когда Йонас ловил в эфире подозрительный сигнал. Потеряли до черта времени и самое малое наполовину покрыли задуманное расстояние. Возможно, мне стоило бы найти более подходящий момент, но любопытство покусывает меня, точно траншейные вши.

«Мы в скверной ситуации, мессир, не так ли? Мы глубоко во вражеском тылу, не знаем дороги, не знаем опасностей. Мы вынуждены полагаться на «Ротиннмуннура» и только. Я просто подумал, что если бы…»

«Если бы мне вздумалось призвать себе в помощь еще парочку демонов?»

Вот почему Черный Барон проводит так мало времени в праздных разговорах. Ему требуется две, самое большее три секунды, чтобы рассечь человека пополам и выудить из него все мысли, которые его занимают. С такой же легкостью полковой коновал вытаскивает из ран своими щипцами кусочки засевшего свинца и шрапнельные пули.

Я чувствую смущение.

«Да, что-то в этом роде. Мне показалось, нам сейчас не повредит любая помощь. Что если…»

«А мне показалось, что вы все еще ни черта не знаете про Ад, унтершарфюрер! И понимаете ремесло демонолога не лучше, чем трактирная стряпуха или деревенская птичница! – на лице Черного Барона мелькает острая усмешка, - По-вашему, Ад – это такой большой мешок, куда я могу засунуть руку в любой момент, чтобы достать оттуда то, что мне заблагорассудится?»

«Нет, но…»

«Ротиннмуннур» зло ворчит под броней. Едва ли он сознает смысл сказанного, я даже не уверен, способен ли он понимать человеческий язык, но он, как верный пес, безотчетно ощущает раздражение своего хозяина. А еще с удовольствием сожрал бы меня вместе с сапогами.

«Ну и сколько демонов мне стоит вызвать себе в услужение? – спрашивает Черный Барон, пристально разглядывая меня, - Тысячу? Пожалуй, имея тысячу демонов, мы могли бы прорубить себе дорогу до самого Кёльна, а? Смести все британские части и долететь до него во влекомой адскими духами карете? А может, хватит лишь дюжины? Парочка будет разведывать дорогу, еще один или два – набивать мне трубку и стаскивать гамбезон, а всех прочих мы запряжем в шлахтенбург, аки резвых коней?»

Я едва не плавлюсь под его взглядом. Поделом тебе, Вальтер Мюллер, поделом, сопливый дурак…

«Но я…»

Черный Барон щелкает пальцами, щелчок получается столь сильным, что мне кажется, будто я вижу летящие из-под тонких пальцев искры.

«Идет Холленкриг, унтершарфюрер! Очередной акт великой и страшной игры, что тянется с рассвета времен. И если вам кажется, что здесь ее порождения страшны, вы даже представить не можете, что сейчас творится в адских чертогах! Тысячи крепостей ежечасно истлевают точно бумага, миллионы демонов превращаются в золу, океаны из ртути испаряются, горные хребты невообразимой высоты обращаются песком, наделенные самыми разными титулами владыки то валятся к подножью адского трона, подточенные врагами, то возносятся, заключив нужные союзы. Вы можете себе представить, какой кавардак там творится, если даже его отдаленные сполохи смешивают небо и землю?»

Я киваю, хоть у меня и нет уверенности, что человеческое воображение способно создать картину чего-то подобного.

«Чертово светопреставление! – Черный Барон ударяет кулаком по броне. Ни одному из нас «Ротиннмуннур» не спустил бы подобного, но Черный Барон – его хозяин и повелитель. Он бы не шелохнулся даже если бы Черному Барону вздумалось просверлить в нем дыру, - Архивраг Малфас вонзил когти в проклятую Нормандию, нарушив устоявшееся равновесие. И будьте уверены, там, в Геенне Огненной, мелкие твари чуют запах перемен, как стервятники – падаль. Они рвут старые клятвы, точно гнилые тряпки, и лижут задницы тем, кто сейчас на коне. Интриги плетутся гуще, чем паутина в заброшенном склепе, – предательства, пакты, шепот в тенях, где каждый готов продать сюзерена за понюшку табака!»

Он сплевывает и даже странно, отчего его слюна не шипит, как кислота.

«Призвать демона сейчас – все равно что сунуть руку в яму с гадюками, унтершарфюрер. Даже если какая-то тварь откликнется на зов, она может быть подкуплена, подослана Малфасом или его присными. Сегодня она клянется в верности Белиалу, а завтра – вонзает нож в спину, сдает нас британским ублюдкам за обещание клочка земли или старой мельницы. А то и просто дезертирует, оставив нас с голой задницей под огнем. Хотите этого?»

Черный Барон, безусловно, прав. Мне даже не хочется думать, какой хаос творится сейчас в Геенне Огненной. Некогда всесильный архивладыка Белиал, почти удавивший всех трех своих братьев, неумолимо слабеет – и отголоски этой слабости уже отдаются во всех уголках мироздания. Нормандский Анабазис – лишь крохотный ручеек, льющийся из плотины, однако этот ручеек может быть предвестником катастрофы. Если это чуем мы, жалкие смертные с нашими жалкими органами чувств и ничтожными рассудками, какие настроения должны царить в адских чертогах?..

«Нет, унтершарфюрер, мы не станем рисковать, - Черный Барон смотрит мне в глаза, - Я верю лишь «Ротиннмуннуру» и никому больше. И советую вам руководствоваться тем же принципом. В Аду сейчас у нас нет союзников».

Он откидывается на броню и продолжает вырезать щепку. Сосредоточенно и спокойно, словно это самое важное занятие на свете.