Демон и кардиолог.

Ритм ускользающего дня

Дождь стучал по крыше коттеджа не каплями, а целыми пригоршнями, будто кто-то невидимый и раздражённый швырял на землю мелкую гальку. Гленн Павлович Сиvertsky сидел в своём кресле у камина, в котором не горел огонь — только уныло серели цифры на экране электрокамина, имитирующие тепло. Три тысячи семьсот двадцать восьмой день на пенсии. Он не считал их сознательно, просто знал. Счетчик в голове включался сам, как тиканье старых настенных часов в коридоре, которые он давно перестал заводить.

Его руки, когда-то славящиеся своим стальным спокойствием и способные зашить аорту под давлением в сто восемьдесят, лежали на коленях ладонями вверх, безвольно. Кожа на них напоминала пергаментную бумагу, испещрённую коричневыми островками пигмента и синими реками вен. Ревматоидный артрит превратил длинные, изящные пальцы в узловатые корни. Боль была его привычным спутником, фоном, белым шумом существования. Но сегодня она уступала место чему-то другому — тяжелой, вязкой пустоте, что заполняла грудную клетку выше диафрагмы. Не боль. Отсутствие.

Он смотрел на экран телевизора, где беззвучно двигались люди в ярких одеждах. Какой-то ток-шоу. Он давно выключил звук. Голоса, даже чужие, раздражали своей настойчивостью. Ему хватало голосов в голове. Вернее, одного голоса. Его собственного, но из прошлого. Он твердил одно и то же, как заевшая пластинка: «Стоило ли?»

Стоило ли провести сорок лет в ослепительно-белых, пахнущих антисептиком коридорах, спасая чужие сердца, если твоё собственное теперь представляло собой лишь дряхлый мышечный мешок, качающий густую, вязкую кровь? Стоило ли получить звание «Лучший кардиохирург области» и благодарственные письма от важных чиновников, если единственное существо, чья благодарность что-то значила, смотрело на него сейчас стеклянными глазами с фотографии на камине?

Его дочь, Ирина. На снимке ей лет десять. Она смеялась, обнимая огромного плюшевого медведя, который был почти с неё ростом. Медведя он купил, но с опозданием на сутки. Он подарил его не на утреннике, где она играла ёжика, а вечером, когда всё уже кончилось, и её глаза были красны не от радости, а от слёз обиды. Он тогда только что закончил восьмичасовую операцию на сердце вице-губернатора. Операция была блестящей. Его жизнь — нет.

Он поднял взгляд от рук. Напротив, на другом кресле, лежала распахнутая медицинская карта. Не его. Его жены, Лидии. Рак. Поздняя диагностика. Он, лучший диагност в городе, пропустил первые симптомы у самой близкой женщины. Он был слишком занят, разбирая чужие кардиограммы. Она угасла быстро, почти не жалуясь, как будто не желая отвлекать его от важной работы. Её последние слова, сказанные уже в полубреду, он помнил дословно: «Гленн, ты обедал? Не забудь поесть».

«Стоило ли?» — снова проскрипело в голове.

Внезапно сердце — это предательское, изношенное насосное устройство в его груди — сбилось с ритма. Не больно. Знакомое чувство: будто птица внутри на мгновение замерла в полёте, сложила крылья и камнем провалилась в пустоту. Затем — глухой, тяжелый удар, от которого вздрогнули все внутренности. Экстрасистола. Пропуск удара с компенсаторной паузой. Его тело напоминало ему, что счетчик тикает не только в голове.

Гленн медленно, превозмогая скрип в коленях, поднялся и пошёл на кухню, чтобы принять таблетки. По пути он взглянул в зеркало в прихожей. Из глубины тёмного стекла на него смотрел незнакомец. Высокий, сутулый скелет, обтянутый блеклой кожей. Глаза, некогда острые, пронзительно-синие, способные одним взглядом заставить медсестру замереть на месте, теперь были мутными и потухшими. В них плавала только усталость. Бессмысленная, вселенская усталость.

Он принял таблетки, запив тёплой водой из-под крана. Рука дрожала, и несколько капель упали на его поношенный кардиган. Он вытер их ладонью, не глядя.

Вернувшись в гостиную, он остановился у большого окна. За его пределами бушевала ранняя осенняя ночь. Ветер гнул верхушки сосен, росших по краям участка. Его участка. Его тихой, красивой, бесконечно одинокой клетки. Внезапно ему показалось, что между деревьями мелькнула тень. Не собака и не лиса. Что-то выше, вертикальное. Он прищурился. Ничего. Старость играла с глазами.

Гленн вздохнул и потянулся к пульту, чтобы выключить телевизор. В тот момент, когда его пальцы коснулись холодного пластика, в доме погас свет.

Полная, густая темнота, нарушаемая лишь слабым мерцанием экрана электрокамина, который тоже потух. Тишину теперь нарушал только яростный стук дождя по крыше.

«Трансформатор», — равнодушно подумал Гленн. Такое случалось. Он знал, где лежат свечи и фонарик. Он начал движение в сторону кухни, осторожно шаркая ногами, чтобы не наткнуться на мебель. Его руки нащупали дверной косяк. И тут он почувствовал.

Запах.

Не запах гари от короткого замыкания. Не запах сырости, врывающийся с улицы. Это был резкий, чистый, почти химический запах. Как озон после сильной грозы, когда воздух кажется выстиранным и наполненным электричеством. Но грозы не было. Был только дождь.

Запах шёл из гостиной. От его кресла.

Гленн замер. Инстинкт, заглушённый годами апатии, дрогнул. Что-то было не так. Пространство комнаты, знаемое им до последней пылинки, изменилось. Оно стало… плотнее. Как будто в темноту влили тяжёлый, невидимый сироп.

«Кто здесь?» — хрипло спросил он. Его голос, давно не used для громкой речи, прозвучал как скрип ржавой петли.

Ответа не последовало. Но запах озона усилился. И в темноте, прямо в том месте, где должно было быть его кресло, зажглись два огонька. Не глаза. Слишком ровные, слишком геометричные. Словно кончики двух идеально раскалённых докрасна игл. Они не светили, а скорее отвергали темноту вокруг себя.

Гленн почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Это был не страх в привычном смысле. Это был ужас узнавания. Ужас перед чем-то, что не должно существовать в его упорядоченном, материалистическом мире, но чьё присутствие его разум, даже отупелый от лет, принял мгновенно и безоговорочно. Как принимает диагноз по одному взгляду на кардиограмму.

— Гленн Павлович, — прозвучал голос. Он шёл из темноты, от огоньков, но был тихим, спокойным, почти усталым. В нём не было ни эха, ни металла, ни чего-то потустороннего. Он звучал так, будто говорящий сидел в соседнем кресле и утомлённо обсуждал прогноз погоды. — Простите за вторжение. И за свет. Мелкие технические неполадки часто сопровождают… визиты.

— Кто вы? — выдавил Гленн, чувствуя, как его древнее сердце начинает частить, громко стуча в ушах. — Что вам нужно?

— Я — специалист, — ответил голос. Огоньки чуть сместились, будто существо склонило голову. — По исправлению ошибок. А точнее, по предоставлению второго захода. Вам он, судя по всему, требуется.

Гленн попятился, спиной наткнувшись на косяк двери. Боль в позвоночнике пронзила туман страха, сделав реальность острее.

— Убирайтесь. Или я… я позвоню…

— Кому? — голос прозвучал с лёгкой, почти медицинской жалостью. — Дочь, Ирина, находится в сорока километрах отсюда и спит, приняв снотворное. Ближайший сосед — в полутора километрах. Полиция приедет не раньше чем через сорок минут, учитывая погоду. Да и что вы скажете? «Ко мне в дом проник мужчина с горящими глазами»? Они спишут это на старческий бред. Деменцию. Вы же и сами в последнее время об этом задумываетесь, не так ли?

Слово «деменция» ударило Гленна сильнее, чем сверхъестественное появление незнакомца. Это был его тайный, самый чёрный страх. Потерять разум. Стать овощем. Неужели это оно и началось? Галлюцинации?

— Вы не галлюцинация, Гленн Павлович, — сказал голос, как будто прочитав его мысли. — Хотя, признаю, сходство есть. Галлюцинации — это порождения вашего мозга. А я… я пришёл извне. Позвольте представиться. Меня можно называть… ну, скажем, Консультант.

В темноте что-то щёлкнуло. Мягкий, золотистый свет настольной лампы вспыхнул на журнальном столике. Лампа была включена в розетку. Электричество вернулось.

В его кресле сидел мужчина.

Он выглядел на сорок с небольшим, одет в немаркий, но явно не новый твидовый пиджак и простые брюки. Лицо у него было невыразительное, обыкновенное, с лёгкой усталостью в уголках рта и глаз. Ничего демонического. Если бы Гленн встретил его в больничной очереди или в читальном зале, он не обратил бы на него внимания. Только глаза… глаза были обычного серого цвета, но в их глубине, если приглядеться, будто догорали те самые красные игольчатые огоньки, как угольки под пеплом.

— Вот так лучше, — сказал Консультант. Он сидел расслабленно, положив одну ногу на колено другой. В его руках был стакан. Гленн не видел, чтобы он наливал воду. — Присаживайтесь, Гленн Павлович. Давайте поговорим. Не как врач с пациентом, а как… коллеги. Вы ведь ценили профессионализм.

Гленн не двигался. Адреналин, выброшенный в его дряхлые сосуды, заставлял дрожать колени. Он чувствовал себя глупо, беспомощно и смертельно уставшим.

— Что вы хотите? Денег? У меня есть сбережения…

Консультант махнул рукой, как отмахиваются от назойливой мухи.

— Боже упаси. Валюта вашего мира для меня не имеет значения. Мне интересны ваши… активы другого рода. Ваши годы. Ваши сожаления. Ваша нереализованная потенциальная жизнь. Всё то, что вы так щедро разбазарили, спасая других.

— Я… я не жалею о своей работе, — хрипло сказал Гленн, но даже ему самому его слова показались фальшивыми.

— Не о работе, — поправил Консультант. Его голос стал мягче, почти терапевтичным. — Вы жалеете о выборе. Работа была лишь полем, где этот выбор проявлялся. Вы выбрали долг перед чужими сердцами, пренебрегая теми, что бились рядом с вами. И теперь ваше собственное сердце подаёт вам сигналы. Оно устало. Оно хочет покоя. Но разум — нет. Разум кричит: «Стоило ли?». И ответ, Гленн Павлович, вас убивает. Медленно, но верно.

Гленн молчал. Слова незнакомца, как скальпель, вскрывали гнойник, который он годами старался не трогать.

— Я предлагаю исправить ошибку, — продолжал Консультант. — Не магией. Не фокусом. А предоставив вам инструмент. Возможность вернуться в ключевую точку и переиграть партию.

— В ключевую точку? — прошептал Гленн.

— 17 октября 1987 года. День школьного утренника вашей дочери. День, когда вы сделали выбор, определивший траекторию всего последующего. Вы вернётесь в своё тело тридцатидвухлетнего Гленна Сиvertsky, на пике сил, на рассвете карьеры. Вы проснётесь утром того дня, зная всё, что знаете сейчас. И вы сможете поступить иначе.

Гленн почувствовал, как по его щекам, морщинистым и сухим, скатываются две горячие слезы. Он даже не заметил, как начал плакать. Образ Ирины в костюме ёжика, с обиженными, покрасневшими глазами, встал перед ним с такой яркостью, будто это было вчера.

— Зачем? — прошептал он. — Почему вы предлагаете это мне?

— Потому что вы — идеальный кандидат, — сказал Консультант, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего профессиональный интерес. — Вы — человек действия. Хирург. Вы привыкли исправлять чужие ошибки скальпелем. Теперь вам дадут шанс исправить свои. А плата… плата будет соответствовать принципам вашей же профессии. Орган за орган.

Гленн вздрогнул.

— Что?

— Вы вернётесь в своё молодое тело, но с одним… физическим напоминанием о договоре. Небольшим дефектом. Это будет справедливо. Вы, отдавая всё чужим органам, пренебрегли своими связями. Теперь связь будет физической. И каждый раз, когда вы в новой жизни совершите истинный, бескорыстный акт милосердия — того милосердия, которого так не хватало вам в прошлой жизни — дефект будет реагировать. Не причиняя боли. Просто… напоминая. Это будет ваш личный кардиограф, отслеживающий рост вашей человечности. И моя плата.

— Ваша плата? Но вы сказали — орган за орган…

— Именно, — кивнул Консультант. — Я не заберу ваш орган, Гленн Павлович. Я его… добавлю. Тот, что станет вашим напоминанием. И моим инструментом наблюдения.

Гленн смотрел на него, не понимая. Его мозг, затуманенный эмоциями, отказывался воспринимать суть.

— Что… что это будет?

— Не могу сказать. Это… имплант. Сущность. Чужеродный объект, вшитый в вашу плоть на уровне реальности. Он будет спать. Но ваши добрые дела будут его питать, будить. И чем больше вы станете тем человеком, которым хотели бы стать, тем сильнее он проявит себя. Это симбиоз, Гленн Павлович. Справедливый. Вы получаете шанс. Я получаю… интересный эксперимент.

— А если я откажусь?

Консультант пожал плечами.

— Тогда вы вернётесь к своему электрокамину и таблеткам. К тикающему счетчику дней. К вопросу «Стоило ли?», который будет звучать всё громче, пока не заглушит последний удар вашего сердца. Я уйду. И вы больше никогда меня не увидите. Выбор за вами.

Он поднялся с кресла. Его движения были плавными, лишёнными суеты. Он подошёл к окну, глядя на бушующую ночь.

— Подумайте, Гленн Павлович. Вы прооперировали две тысячи четыреста семнадцать сердец. Спасли бессчётное количество жизней. Но не смогли спасти одну — свою собственную, в смысле счастья. Здесь, сейчас, у вас есть шанс сделать единственную операцию, которая имеет значение. Над самим собой.

Гленн закрыл глаза. Перед ним проплывали картины. Лицо Лидии на смертном одре. Ирина, хлопающая дверью своей комнаты, когда ей было шестнадцать. Его собственное отражение в зеркале операционной — уверенное, холодное, сосредоточенное. И пустое кресло у камина, в котором он сидел последние три тысячи семьсот двадцать восемь дней.

Боль от артрита. Глухая ноющая боль в груди. Запах одиночества, который стал для него привычнее, чем запах дома.

— Хорошо, — прошептал он, не открывая глаз. — Я согласен.

В комнате воцарилась тишина. Даже дождь за окном будто затих на мгновение.

— Мудрое решение, — сказал Консультант. Его голос прозвучал прямо у самого уха Гленна, хотя он не слышал шагов. — Заключим сделку.

Холодные, сухие пальцы коснулись его лба. Лёгкое прикосновение, как у врача, проверяющего температуру.

И мир ушёл.

Не в темноту. Не в свет. Он растворился в вихре ощущений. Гленн почувствовал, как его кости молодеют, теряя хруст и боль. Как кожа натягивается, становясь упругой. Как мускулы наполняются силой, которой он не ощущал десятилетиями. Это было экстатично, невыразимо прекрасно. Он парил в потоке времени, текущем вспять.

И в самый пик этого ощущения, в центр груди, чуть левее грудины, впилась острая, ледяная точка. Как укол тончайшей иглы, заполненной жидким азотом. Холод расползся по тканям, заморозил на мгновение само сердце, а затем — исчез. Оставив после себя лишь воспоминание о холоде и… тяжесть. Лёгкую, едва уловимую, как будто на цепочке у сердца повесили маленький, холодный грузик.

---

Гленн открыл глаза.

Над ним был не потолок гостиной с трещинкой у люстры, а знакомый, но забытый узор из потолочной плитки в спальне его старой квартиры. Утренний свет, желтый и наглый, бил в глаза через незадернутые шторы. Он лежал на старой пружинной кровати, которая скрипела при каждом движении. Рядом, на тумбочке, тикали электронные часы с красными цифрами.

17.10.1987 06:45

Он сел резко, как молодой. Сердце забилось часто, но ровно, мощно. Он поднял руки перед лицом. Руки! Длинные, сильные пальцы без единого признака артрита. Кожа гладкая, с легким загаром. Он вскочил, подбежал к зеркалу на стене.

Тридцатидвухлетний Гленн Сиvertsky смотрел на него широко раскрытыми, ярко-синими глазами. Высокий, подтянутый, с густыми темными волосами. В нём бушевала энергия. Он был жив. Он был здесь.

Потом он вспомнил. Утренник. Начало в десять. Он должен был быть в больнице к восьми на плановый обход, а потом — сложная операция, та самая, на вице-губернаторе. Операция, которая длилась восемь часов и закончилась глубокой ночью.

«Нет», — подумал он с новой, молодой силой. — «Не сегодня».

Он на ощупь нашёл на тумбочке очки в тонкой металлической оправе (зрение ещё было идеальным, привычка), надел их и взглянул на себя ещё раз. И тогда он заметил.

На груди, чуть левее грудины, прямо над сердцем, был шрам. Небольшой, может быть, три сантиметра в длину. Бледный, почти белый, с перламутровым отливом. По форме он напоминал… отпечаток. Отпечаток тонких, длинных пальцев. Как будто кто-то схватил его за сердце и на мгновение сжал, оставив метку.

Он дотронулся до шрама. Кожа была холодной. На ощупь — обычный рубец, немного плотнее окружающей ткани. Ни боли, ни зуда.

«Орган за орган. Ваш личный кардиограф», — пронеслось в памяти голос Консультанта.

Гленн глубоко вдохнул, отводя взгляд от зеркала. Не сейчас. Сейчас у него была миссия. Он быстро оделся в простые джинсы и свитер (как же это было легко без дрожащих рук и ноющей спины!), наскоро выпил чашку кофе, которую сам же и сварил на старенькой эспрессо-машине. Лидия уже увела Ирину в сад — готовить её к выступлению. Он слышал их смех за окном. Звук ударил его в самое нутро, заставив снова навернуться слезы. Он их слышал! Они были здесь, живы, рядом.

В семь тридцать он позвонил в больницу.

— Дежурный? Сиvertsky на связи. Срочно найти Бориса Михайловича, пусть берёт мою операцию. Нет, со мной всё в порядке. Семейные обстоятельства. Да, крайне важные. Все записи и снимки у меня на столе. Пусть звонит, если что. Да. Спасибо.

Он положил трубку, чувствуя лёгкое головокружение от собственной наглости. Он никогда, НИКОГДА не отменял операции. Никогда не ставил личное выше профессионального. Это был первый шаг. Первый акт неповиновения старой жизни.

Он выскочил из дома, даже не позавтракав как следует. На улице стояла золотая осень. Воздух был свежим, пахнущим опавшей листвой и дымком. Он шёл быстрым, упругим шагом к автобусной остановке, чувствуя, как работают мышцы ног, как легко дышится. Он был богом. Он был спасён.

В центре города он зашёл в самый большой игрушечный магазин. Его глаза разбегались. И тогда он увидел его. Огромного, почти в человеческий рост, плюшевого медведя коричневого цвета, с глупой и доброй улыбкой на морде. Того самого, которого он купил тогда вечером, в сумерках, когда всё уже было кончено.

— Этот, — сказал он продавщице, и голос его звучал твердо и радостно.

Неся под мышкой гигантского медведя, который перекрывал ему половину обзора, Гленн ловил на себе удивлённые и улыбающиеся взгляды прохожих. Ему было плевать. Он поймал такси и сказал адрес школы.

Он приехал за двадцать минут до начала. Школа уже была полна родителями и нарядными детьми. Он, с медведем в обнимку, протиснулся в холл и стал искать глазами Ирину.

И увидел. Она стояла с мамой у колонны, в костюме ёжика — серый комбинезон с пришитыми «иголками» и смешной маске с носом-пуговицей. Она выглядела одновременно взволнованной и немного испуганной.

— Пап! — вдруг закричала она, заметив его. Её лицо просияло таким чистым, безудержным счастьем, что у Гленна перехватило дыхание. Она бросилась к нему, игнорируя окружающих.

— Папа, ты пришёл! Мама говорила, что у тебя важная операция…

— Никакая операция не важнее моего ёжика, — хрипло сказал Гленн, опускаясь на одно колено и обнимая её вместе с медведем. Он прижал её к себе, вдыхая запах детского шампуня и крахмала от нового костюма. Он плакал. Он не мог остановиться. — Прости меня, солнышко. Прости за всё.

— Что ты, пап? — удивилась она, вытирая его щёку своей маленькой ладошкой. — Ты же здесь.

Лидия подошла к ним. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Улыбка была немного недоуменной, но счастливой.

— Гленн… я не ожидала. Как операция?

— Передал коллеге, — коротко сказал он, поднимаясь. Он взял жену за руку, сжал её пальцы. — Всё в порядке.

Утренник прошёл как в сказке. Ира выступила прекрасно. Гленн аплодировал до боли в ладонях. Он ловил каждый её взгляд, каждую улыбку. Он был полон. Полон так, как не был никогда.

После утренника они пошли в кафе-мороженое. Ира не отпускала медведя ни на секунду. Лидия смотрела на Гленна задумчиво, но с теплотой.

— Ты… какой-то другой сегодня, — сказала она тихо, пока Ира выбирала шарики мороженого.

— Просто понял, что был идиотом, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — И больше не буду.

Вечером, уложив Иру спать (медведь занял почётное место на кресле рядом с кроватью), Гленн стоял в ванной, глядя на своё отражение. День был совершенен. Он совершил то, что должен был совершить тридцать пять лет назад. Он исправил ошибку.

Его взгляд упал на шрам. Бледный, в форме отпечатка пальцев. Он дотронулся до него снова. Холодный. Он улыбнулся. Небольшая плата. Ничего, что не мог бы вынести хирург.

Он принял душ, лёг в кровать рядом со спящей Лидией, обнял её и почти мгновенно провалился в глубокий, безмятежный сон.

А ночью ему приснился сон.

Он стоял в абсолютной темноте. И слышал стук. Не громкий. Тихий, мерный, настойчивый. Тук-тук. Тук-тук. Это было похоже на биение сердца, но не его. Ритм был чуть медленнее, глубже, как будто звук шёл из-под толстого слоя земли или воды. И этот стук шёл из его собственной груди. Из-под шрама.

Во сне он посмотрел вниз. На его груди, прямо поверх шрама, проступила лёгкая, ритмичная пульсация. Как будто под кожей билось второе, маленькое, холодное сердце.

Гленн проснулся от собственного всхлипа. Было темно. Лидия мирно спала рядом. Стук прекратился. Но ощущение тяжести в груди, едва уловимое, осталось. И было чувство, что холод от шрама распространился чуть дальше, на ребро.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал тишину. В ней не было ответа. Только память о странном ритме, который теперь, казалось, отзывался где-то глубоко внутри, в такт его собственному, живому, горячему сердцу.

Первый день второй жизни закончился. Тихое, холодное эхо сделки начинало свой отсчёт.