День голубя

Он пришёл в себя на асфальте. Лицо в пыли, в ушах звон. Он попытался встать и не смог. Рук не было. Вместо них были тонкие коричневые палки с тремя пальцами.

Он хотел позвать на помощь. Хотел крикнуть: "Юра". Своё имя.

Из горла вырвалось: "Урл".

Никто не обернулся. Мимо прошли ботинки. Он попробовал снова: "Урл. Урл". Горло скрежетало, как жестяная банка.

Он лежал на боку и повторял своё имя, пока не охрип. Звук был один и тот же, короткий, горловой, ни на что не похожий.

Потом он сел. Тело оказалось маленьким, тёплым, покрытым серыми перьями. Хвост волочился по земле. Клюв - он ткнулся им в плитку - твёрдый, жёлтый.

Он понял, что видит двумя глазами по бокам головы. Перед ним - раздвоенный, мутный мир.

Память работала. Юра, тридцать семь лет, программист. Кофе, клавиатура, вечерний звонок жене. Потом - удар в затылке, темнота. Сосуд лопнул.

Это он понял потом, когда научился думать без паники.

А пока он попытался встать на две ноги, и упал. Лапы подогнулись, он ударился грудью в асфальт. Клюв стукнулся, из ноздрей пошла сукровица.

Он лежал, дышал часто-часто, и маленькое сердце колотилось так, что грудь ходила ходуном.

Он попробовал лететь. Разбежался, забил крыльями и поднялся на метр. Врезался в стену, упал на козырёк подъезда и лежал там до вечера.

Дышать было трудно. Каждое движение - пытка.

Ночью он замёрз. Он не умел спать, втянув голову в плечи, как нормальный голубь. Он пытался свернуться калачиком и не получалось. Лапы коченели.

Он сидел на карнизе, дрожал и слушал, как ветер свистит в перьях.

На второй день он попытался есть. Увидел крошки хлеба под скамейкой. Подошёл, ткнулся клювом и понял, что не может взять еду руками.

Он подцепил крошку клювом, поднял голову. Горло само сделало глотательное движение. Крошка провалилась в зоб - мягкий мешок, которого раньше не было.

Он чувствовал каждую крупинку там, внутри себя. Это было мерзко. Но голод пересилил.

На третий день на него напал другой голубь. Такой же грязный, с выщипанным затылком. Ударил крылом по голове, клюнул в глаз.

Юра отбивался - бил лапами, хватал клювом за шею. Перья летели. Прохожие не смотрели.

На десятый день он научился взлетать с места. На пятнадцатый - отличать ядовитые крошки от съедобных.

Он уже не пытался думать о жене, о том, что его тело, наверное, лежит в морге. Думать было больно. А болело всё постоянно.

Лапы - от ходьбы. Крылья - от полётов. Желудок - от песка, который он заглатывал вместе с едой.

На двадцать первый день он сидел на проводах и смотрел в окно своей квартиры на девятом этаже. Свет горел. По кухне ходила женщина - его жена.

Она плакала, разговаривая по телефону. Он попробовал крикнуть: "Я Юра! Я тут!" - чтобы она услышала, обернулась, узнала.

Из горла вырвалось: "Уррррл".

Женщина обернулась и закрыла окно.

Он сидел на проводе до утра. Потом полетел к помойке. Там было тепло от гниющих отходов. Там уже ждали другие. Они клевали корку пиццы, толкались, хрипели, дрались.

Юра втиснулся между ними, ткнулся клювом в сыр, и вдруг понял, что больше не ждёт чуда. Что он не помнит, сколько этажей в его доме.

Что запах помойки кажется ему почти родным.

Голубь - не человек в перьях. Голубь - это когда от человека остаётся только имя, которое нельзя произнести.

Он пытается сказать "Юра" - и получается "урл". И никто никогда не поймёт.

Он жив до сих пор. Хромает на левую лапу. Спит на карнизе над аптекой. Его можно узнать по белому пятну на голове, там, где выщипали перья в драке.

Он не боится людей. Он смотрит на них маленьким чёрным глазом с красным кольцом. Иногда он открывает клюв и выдавливает из себя: "Уррл".

Люди думают голубь воркует. Проходят мимо.

А он просто называет своё имя. Снова и снова. Пока не забудет. А забудет он скоро.