День казни

Утро в Конохе разливалось по улицам густым дымом, который не спешил покидать своё убежище между домами. Дым клубился, полз по мостовой, будто старый знакомый, знающий все короткие дороги этого города, и не желающий открывать ни одной из них до конца. Где-то щёлкали крышки кастрюль — оттуда доносились ароматы липких, как клей, сладостей, и парной, тяжёлый запах риса, который так и не собирался превращаться в что-то приличное к завтраку. А чуть поодаль вздыхали печи, лениво выпуская в утренний холод обиженный пар — как будто им заранее надоело греть воду для тех, кто опять куда-то спешил.

Но это был не только дым — улицы шумели голосами, что пересекались и путались между собой. Каждый житель Конохи, не будь он ленивцем, обязательно произносил хотя бы одну фразу ещё на пороге дома: чтобы проверить — работает ли язык, и осталась ли жизнь в городе, пока начальство не догадалось появиться.

Мадара продвигалась по главной улице так, как ходят люди, которым положено держать марку. Её шаги были размеренными, взгляд скользил по мостовой, будто она считала плитки, а не рассматривала витрины. Осанка была такая, что любой театральный режиссёр позавидовал бы: ни капли наигранности, но и ни тени небрежности. В ней было что-то от полководца, что-то от строгой учительницы и немного от городской легенды.

За спиной у Мадары шли двое. Шли как положено: ни впритык — чтобы не выглядело, будто у них задание следить за каждым движением, ни слишком далеко — чтобы никто не подумал, что здесь гуляют свободные граждане. В Конохе вообще любили соблюдать дистанцию — не из вежливости, а из врождённой осторожности. Кто знает, кто на что способен.

Город принарядился. Перекладины, стены, ворота, столбы — всё было увешано пёстрыми лоскутками, лентами, бумажными цветами, гирляндами, будто кто-то, не зная меры, решил использовать все запасы украшений сразу, чтобы точно не прогадать. Утро старалось выглядеть праздничным — почти получилось. Даже воздух пах иначе: тянуло сладким дымком, на котором вперемешку сидели жареные пряности и еле заметная кислинка от несчастной бочки с соусом, пролитой накануне и забыто вымыть камни у торговых рядов.

На запястье Мадары легла белая лента — новая, хрустящая, слишком чистая для такого утра. Чистое в Конохе всегда вызывало подозрение: к чему эта аккуратность? Лента покалывала кожу, будто спрашивала разрешения остаться, и Мадара автоматически поправила её, чтобы не сползла и не оказалась под ногами толпы. В голове мелькнуло короткое предупреждение, старое как сами улицы: «Упадёшь — растопчут». Не мысль даже — привычка, сработавшая на уровне рефлекса у того, кто давно живёт среди людей, что не замечают лишнего.

Слева, у фруктовой лавки, торговец заметил её первым. Он, будто услыхав знакомую мелодию, выпрямился, растёр по фартуку липкие пальцы и моментально натянул на лицо улыбку, свежую и не очень искреннюю, как если бы только что надел поверх грязной майки новую рубашку.

— Доброе утро, госпожа Мадара! — выстрелил торговец, слишком громко для такого раннего часа.

Мадара медленно, почти лениво склонила голову в сторону — не кивнула, чтобы никто из зевак не посмел истолковать это как согласие или тем более благодарность, а так, будто на минуту задумалась над рисунком облаков или трещин на камне под ногами.

Торговец, обрадованный этой полу-реакцией, захлопотал, как рыбак, вытащивший сеть с неожиданным уловом. Его голос заскользил по утреннему воздуху с преждевременной поспешностью:

— У нас сегодня яблоки, свежие, только что с дерева! Сладкие, как мёд, честное слово! Для вас — бесплатно! То есть... — он осёкся, сообразив, что слово «бесплатно» в этом городе опаснее недосоленного супа, — не бесплатно, конечно, не так чтобы... Я же не... Но вам — в подарок! Потому что вы... ну...

Он замялся, слова начали путаться, как плохо развешанное бельё на ветру. Столько уважения намешал в своей речи, что сам уже не мог понять, к чему клонит. За его спиной появилась жена — пухлая, с решительным лицом, красным от утренней возни. Она сначала бросила на мужа взгляд, будто собиралась отругать за глупость, а потом тихо, но ощутимо подтолкнула его локтем в бок. Шипела она при этом с такой искренней досадой, будто он вот-вот опрокинет стойку с фруктами, и тогда придётся всё мыть снова, а у неё и без того забот хватает.

В этот момент даже яблоки на прилавке казались внимательными свидетелями: одно покатилось ближе к краю, другое притворилось, что тут его вовсе не было.

— Молчи, дурень, молчи, не лезь, — выдавила жена, не сводя с мужа недовольного взгляда.

— Да я же как лучше! — заторопился он оправдываться, но только получилось у него шёпотом так, что и прохожий услышал бы.

— Как лучше он! — фыркнула жена, уже не стесняясь ни людей, ни утра, и добавила громче, будто объясняя и самой себе, и воздуху вокруг. — Простите его, госпожа. У него рот быстрее головы работает.

Мадара, не торопясь, перевела взгляд на яблоки. Они лежали в ряд, все как на подбор — круглые, аккуратные, одинакового цвета, с глянцевой кожурой. Казалось, что каждое из них кто-то вымерял и выкладывал с особой заботой. Обычно такими яблоками угощали тех, перед кем хочется выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

— Спасибо, — тихо произнесла она, не меняя выражения лица.

Повернувшись, Мадара пошла дальше, не ускоряя шаг. За её спиной торговец выдохнул с облегчением — громко, как будто сбросил с плеч тяжёлую ношу, и посмотрел вслед с растерянной гордостью.

— Видела? — еле слышно произнесла жена, шевеля губами так, будто боялась спугнуть утро. — Видела? Нормальная. И лента у неё… чистая совсем.

— А что лента? — спросил торговец, стараясь не терять лица, хотя сам уже начинал теряться в мелочах.

— Ничего. Просто… чистая, — повторила жена, прищурив глаза, словно пытаясь разглядеть в этом что-то скрытое.

Мадара уловила их разговор на границе слуха, даже не оборачиваясь. В Конохе не надо было напрягать уши: здесь шёпот летал между домами, цеплялся за окна, садился на плечи. В городе, где люди шепчутся чаще, чем здороваются, любое слово, сказанное «по секрету», разносилось как городской указ.

Дальше, на углу, сгрудились женщины с корзинами. Они стояли полукругом, будто защищались от чего-то невидимого, и хлопотливо поправляли платки. В руках у каждой — корзина, накрытая тканью, откуда выглядывали скромные припасы: рис, лук, горсть бобов. Женщины делали вид, что торгуются, шевелили губами о ценах и погоде, но в голосах пряталось другое.

Одна, круглолицая, с щеками, будто разрисованными розовым мелком, и в платке, который хрустел новизной, вдруг заговорила так, чтобы её услышали не только в этом кругу, но и все, кто стоял рядом:

— Вот она… жена Хокаге.

— Тише, — тут же одёрнула её вторая, но сама сбилась на полголоса, как будто выполняла формальность, а не прятала разговор.

— Да что она услышит? — не унималась круглолицая, обиженно подняв подбородок. — Я же не оскорбляю! Я говорю: жена Хокаге. Это ведь честь.

— Для кого честь, — буркнула третья, поигрывая краем корзины. Она тут же спохватилась, кашлянула, будто хотела проглотить свои слова, и замялась: — Кхм… то есть… да, честь.

Мадара прошла мимо женщин, не меняя шага, но ощущая их взгляды на себе, будто они оставляли на спине следы — горячие, холодные, разные. Кто-то смотрел с любопытством, кого-то внутри сжимало опасение, у кого-то в глазах отражалась осторожная зависть. Между складками их выражений скользнуло что-то похожее на сочувствие — небольшая тень в уголке взгляда, потому что даже тот, кто привык считать чужое счастье, иногда догадывается, во что оно обходится.

Вдоль улицы, ближе к перекрёстку, стояла мастерская, пахнущая стружкой и лаком. На стене рядом висела фреска — свежая, яркая, будто сама утренняя краска не успела стать частью города. Контуры не поблекли, линии держались чётко и дерзко, цвета спорили друг с другом.

На фреске Хаширама и Мадара были изображены плечом к плечу. Их руки лежали друг у друга на плечах, улыбки застыл на лицах. Позади тянулись ветви деревьев — в самом разгаре цветения, белые лепестки струились по небу, и всё вокруг казалось невозможным, но мирным. Не картина — обещание.

Мадара остановилась неожиданно для себя самой, как будто ноги запутались в собственном шлейфе. Она стояла и смотрела, не двигаясь, точно человек, внезапно оказавшийся перед зеркалом, где отражается не то, к чему привык, а нечто настойчивое и личное.

В этот момент из мастерской выбежал резчик. Низенький, жилистый, с руками, покрытыми опилками и пятнами краски, он поспешно отирал ладони о фартук, будто собирался сейчас приветствовать самого важного гостя. Глаза у него были беспокойные, вечно ищущие подтверждения, что всё сделано правильно, что труд не пропал даром.

— Нравится? — выпалил резчик, едва она замедлила шаг. Его голос звучал с такой нетерпеливой надеждой, будто в нём всё утро копилось одно-единственное слово, которое теперь требовало ответа. — Я очень старался. Хотел, чтобы… ну, чтобы как тогда… чтобы все запомнили.

— Тогда? — переспросила Мадара, чуть повернув голову. В её голосе не было холода, только усталость, и этого резчику хватило, чтобы воодушевиться.

Он закивал сразу, с усилием, как будто боялся упустить нить разговора.

— Тогда, когда всё закончилось. Когда вы… вместе… Когда Хокаге сказал, что теперь будет мир. Люди такое любят. Им, когда есть на что смотреть, становится проще. Правда! У них сразу на душе… легче.

— Легче, — повторила Мадара негромко.

Внутри у неё прозвучало: «Легче — это когда не нужно думать».

Резчик засмеялся коротко, приняв её интонацию за согласие, будто она подбодрила его.

— Да, да! Легче! Без такой картинки все бы только и вспоминали, как было страшно. А тут смотрят и думают: значит, всё хорошо, значит, живём правильно.

— Ты хорошо делаешь картинки, — произнесла Мадара, задержав взгляд на свежей краске.

— Спасибо! — оживился он и даже подпрыгнул на месте, будто его похвалили впервые за много лет. — Если хотите… я могу ещё одну сделать! Там, где место осталось, на стене! Можно вас… ну, чуть более… как бы… улыбающейся. Вы ведь… вы ведь умеете улыбаться?

Мадара посмотрела на него без раздражения и без одобрения. Лицо её оставалось непроницаемым, взгляд — спокойным и прямым.

Резчик быстро опустил глаза, понял, что спросил не то, что следовало, и начал теребить завязки фартука, будто этим мог стереть свой вопрос из памяти всех, кто его слышал.

— Простите. Это я… это я по глупости, — забормотал резчик, теряя остатки уверенности. — Просто… ну… людям нравится, когда вы… когда всё вокруг становится красивым.

— Людям нравится, когда красиво, — спокойно ответила Мадара, скользнув взглядом по его усталым рукам и свежей, ещё влажной краске. После этого она повернулась и продолжила путь, шаг за шагом растворяясь в уличном шуме.

За её спиной резчик сбивчиво оправдывался сам себе, уцепившись за свой фартук, словно за спасательный круг:
— Я же не хотел… я же для лучшего… я же ради мира…

«Все ради мира. Все», — холодной тенью скользнула мысль у Мадары, но она не остановилась, не обернулась.

Вдоль улицы журчал фонтан, рядом с ним собралась стайка детей. Они не просто играли — каждый их жест, каждая фраза были отработаны, как на генеральной репетиции жизни. Маленький мальчик, с растрёпанными волосами, примерил на лоб бумажную повязку с грубо выведенным знаком листа. Он шагал по кругу, заложив руки за спину, и в каждом его шаге сквозила серьёзность, которой редко хватает взрослым.

— Я — Хокаге! — громко объявил мальчик, останавливаясь так, чтобы все видели, кто здесь главный.

Рядом стояла девочка постарше, с двумя тугими косичками, в которых путались лучи солнца. На рукаве у неё был выведен мелом веер — белая линия на синей ткани. Она держалась чуть позади, не потому что уступала место, а потому что так требовали правила игры — правила, придуманные кем-то старше.

— А я — его тень, — сказала она серьёзно, не моргая, будто подтверждала свой выбор не только перед детьми, но и перед самой собой.

Вокруг мгновенно поднялся гомон — дети завизжали, закружились, словно подхваченные ветром:

— Тень! Тень! Будь строгая! Будь страшная!

— Я не страшная, — спокойно возразила девочка, поджав губы. — Я просто… молчу.

— Молчи, как она! — радостно выкрикнул кто-то из младших, и все с одобрением закивали.

Мальчик-Хокаге, не сбавляя важности, поднял палку, будто она была древним мечом:

— Тень, защищай деревню!

— От кого? — спросила девочка, не сводя с него серьёзных глаз.

Мальчишка задумался, смял край повязки пальцами. Придумать врага всегда труднее, чем изобразить героя.

— От… от предателей! — вдруг выкрикнул один из малышей, и, будто сам не ожидал такой смелости, сразу втянул голову в плечи.

В воздухе повисла неловкая пауза, как бывает, когда кто-то случайно разбивает любимую чашку и не знает, что сказать. Девочка с косичками посмотрела сначала на мальчика-Хокаге, потом оглядела остальных. На лице у неё мелькнуло что-то взрослое и серьёзное, чего не ждёшь увидеть на детском празднике.

— Если тень предатель, то кто тогда свет? — спросила она так, будто уже не играла, а рассуждала о чём-то важном, понятном только ей.

Дети не ответили. Никто не знал, что говорить. Они вдруг расхохотались, шумно, немного не по-настоящему. Смех разогнал слова, разметал вопросы — ведь смеяться гораздо проще, чем понимать, о чём говорят.

Мадара стояла в тени дерева, чуть в стороне, не вмешиваясь. Охранники замедлили шаг, остановились рядом, внимательно следя за улицей и её обитателями. Один из них, молодой, с лицом, на котором молчание ещё не прижилось, тихо наклонился к напарнику:

— Смешно, да? — спросил, стараясь не рассмешить по-настоящему.

— Тише, — отозвался второй, не спуская глаз с детей. — Не смешно. Они ведь повторяют то, что слышат от взрослых.

Мальчишка-Хокаге вдруг заметил Мадару, и в нём взыграло желание показать себя с лучшей стороны. Он вытянулся, поднял голову и с такой энергией гаркнул, что услышали не только дети, но и половина площади:

— Госпожа! Смотрите, я Хокаге! Я добрый! Я всех защищаю!

— Добрый? — переспросила Мадара, едва заметно подняв бровь.

Мальчишка стал кивать с такой решимостью, будто от этого зависело всё признание улицы.

— Да! Добрый! Потому что Хокаге добрый. Папа мне сказал, — выпалил мальчишка, будто это был главный аргумент в споре за истину.

— А тень? — повернулась Мадара к девочке, её голос стал спокойнее, почти мягким.

Девочка сморщила лоб, её плечи чуть опустились — казалось, этот вопрос неожиданно сделал её старше на год. Она посмотрела на свою руку с нарисованным веером, будто надеялась найти ответ там.

— Тень… она… она верная, — выдохнула она, неуверенно.

— Верная — это как? — спросила Мадара, чуть склонив голову.

Девочка задумалась. На мгновение во дворе стало тихо, как в классе перед сложной задачей. Потом она заговорила, не подбирая слов, просто повторяя то, что уже не раз слышала от старших:

— Это когда стоишь рядом и не мешаешь.

Мадара молча кивнула, но взгляд у неё стал жёстче. Где-то глубоко внутри проклюнулось раздражение — не боль, а то тягучее чувство, что возникает от занозы под кожей.

«Вот оно, — мелькнуло у неё, — вот как учат. Стоять рядом. Не мешать.»

Мальчишка радостно решил, что теперь всё в порядке, и засиял:

— Я буду настоящим Хокаге! И у меня обязательно будет жена! И она… ну… тоже… как вы!

— Зачем? — спросила Мадара просто, не улыбаясь и не хмурясь.

Мальчишка замялся, на мгновение растерял всю свою серьёзность, поискал глазами поддержку у других детей:

— Ну… потому что… так правильно…

— Правильно, — тихо повторила Мадара.

Повернулась, ушла прочь, не ускоряя шага, оставив позади фонтан, весёлый гомон, крохотный бумажный мир с выдуманными врагами и чужими правилами.

На следующей улице, где дома стояли теснее и в тени пахло сырой землёй, к ней почти подбежал юный гонец. Он ещё не вырос из мальчишек, но жилет у него был взрослый, не по размеру, плечи утопали в ткани. В руке — свиток, слишком важный для его возраста, и вся поза была напряжённой, будто он репетировал свою первую взрослую роль.

— Госпожа Мадара! — выдохнул гонец, задыхаясь, будто до этого бежал всю дорогу. — Вам… вам из канцелярии резиденции. Под подпись, — добавил он, вытягивая свиток двумя руками, как что-то, чего не хочется отпускать.

Охранники сразу напряглись, чуть изменили позу, взгляды стали жёстче. Мадара не взяла свиток, просто посмотрела на парня — взглядом, от которого взрослые мужчины забывали, зачем пришли.

Гонец сглотнул, опустил глаза, но шагнул вперёд и снова протянул свиток, будто от этого зависело что-то большое.

— Это… это расписание на сегодня. Там церемония в полдень… потом вы должны быть рядом с Хокаге, когда он выступит. Старейшины сказали, что ваш вид… ну… что он успокаивает народ.

— Мой вид, — переспросила Мадара ровно.

— Да, госпожа. Вы… вы как символ… Простите! Я не то хотел сказать… Я… вы важны!

— Символы важнее людей, — бросила Мадара, не меняя выражения.

Парень не понял, приказывает она или шутит, и поэтому на всякий случай закивал сразу и быстро, словно боялся разочаровать и там, и здесь.

— Да… то есть… нет… я… я просто…

Охранник коротким движением забрал свиток из его рук.

— Свободен, — сказал он, не глядя на парня.

Гонец тут же повернулся и убежал по улице, спотыкаясь о собственные мысли.

Мадара двинулась дальше, чувствуя, как под лентой на запястье кожа стала странно чувствительной, будто ткань вдруг стала чем-то живым, холодным, словно чужая рука легла туда, где не ждёшь.

Перед чайной сидели двое стариков, медленно, неторопливо пили чай из маленьких чашек. Они сидели бок о бок, будто на одной скамье провели полжизни, и разговаривали тихо, с тем удовольствием, которое приходит только к тем, кому некуда спешить.

Один, заметив Мадару, поднял густую бровь, покосился на напарника и процедил сквозь зубы:

— Смотри, пошла.

— Вижу, — кивнул второй, не отвлекаясь от чашки. — Всё время ходит, будто под ней чужой пол.

— А ты бы не ходил? — скользко усмехнулся первый. — Жена Хокаге, Учиха, символ — тут захочешь, не захочешь, а под ногами всё кажется чужим.

— Думаешь, у них любовь? — понизил голос второй, глядя ей вслед.

Первый фыркнул, как будто услышал старую шутку.

— Любят? — протянул первый старик, медленно, с той иронией, которая накапливается только с годами. — Это слово для молодёжи. Им нужно, чтобы было «надо». А «надо» у нас тут крепче любви.

Мадара прошла мимо, будто скользнула по воде, не оставив следа. Старики замолкли, прикусили языки, склонились над чашками, будто чай стал вдруг интереснее любого разговора. Но едва она отошла на пару шагов, первый всё-таки шепнул, уже осторожнее, почти для себя:

— Всё равно… странно. Лента у неё сегодня слишком белая.

Слова впились в спину, будто кто-то бросил камешек в спокойную воду. Мадара услышала. Задержалась на секунду, медленно выдохнула, позволяя этой паузе растянуться между шагами.

Солнце уже стояло выше, чем утром, город шумел привычной суетой, в переулках всё ещё перекатывался детский смех, торговцы перекрикивали друг друга, обещая скидки, и густой запах жареного и сладкого лез в нос, делая воздух липким. Всё казалось таким знакомым, ровным, обыденным, будто она застряла внутри одного и того же утра, которое не заканчивается.

В голове будто вспыхнул белый свет — головная боль накатила резко, словно мигнула сигнальная лампа. «Я уже видела это утро». Эта мысль пришла неожиданно, тяжёлой и резкой, будто кто-то чужой произнёс её вслух. Мадара не поняла, откуда она взялась, просто сжала пальцы на ленте — слишком сильно, до боли, так что ткань врезалась в кожу.

В какой-то момент захотелось сорвать ленту, сбросить её в пыль, будто обманувшую, ненужную вещь. Но она не сделала этого. Остановили взгляды — чужие и свои. В этом городе даже такой жест мог стать событием, поводом для слухов, новой фреской на чьей-то памяти.

Где-то глубоко, под слоем усталости и привычки, дрогнуло что-то похожее на память. Не картинка — короткая вспышка: холод, металл, глаза. Чужие глаза, которых не хотелось вспоминать.

Она выдохнула, отпустила ленту, шагнула дальше. Город продолжал жить своей привычной жизнью, и за спиной волнами расходились разговоры, уверенные, липкие, как летний воздух:

— Видела? Спокойная.

— Конечно спокойная. Жена Хокаге же.

— Если она рядом, значит, всё правильно.

— Значит, будет мир.

И где-то между чужими словами, между смехом, сладким дымом и ровным гулом улиц Коноха дышала своей красивой ложью уверенно, как будто никогда не знала, как это — задыхаться от правды.