День-ночь-день-ночь

По спискам я Вильям Парсонз,

Хоть сроду был Эдвард Клей.

Четыре несчастных пенса –

Тому, кто меня бедней![1]

«Скоро начнётся», – сидя за штабелями ящиков, подумал младший капрал Майкл Макмэон, захлопнул крышку часов и убрал их во внутренний карман чёрного кителя.

Майкл догадывался, о чём думали капрал Аллен и солдаты Двадцать четвёртого пехотного рядом с ним, однако предпочитал им ложной надежды, что всё быстро закончится, не давать, смотрел в сторону. Невысокий, всего пять футов и четыре дюйма, но коренастый и приземистый, как все, кому с раннего детства пропитание доставалось через тяжёлый труд, он из-за отсутствия морщин и по-юношески пухлых губ казался не старше двадцати лет. Лишь кожа, которую будто сушили ветра всех сторон света, да пронзительный из-под густых бровей взгляд серых с жёлтыми прожилками глаз, где словно в дуле винтовки, в тёмной глубине, таились готовая мгновенно вспыхнуть смертоносная угроза, и злость, и решимость, где давно выжжено было любое колебание, заставляли усомниться в его юном возрасте.

Колкое январское солнце Трансвааля только начало клониться к западу из зенита. Ни у госпиталя, ни у склада, ни тем более у низкой ограды из камней, куда спешно навалили мешки с грунтом и даже мукой, почти не падала на раскалённую землю тень. Лишь короткие тени от солдат Её Величества, занявших круговую оборону, горбились там.

«Когда всё закончится, надо убираться, ­– отвлёкся от грядущего боя младший капрал. – На кой эти аборигены мне сдались, что сделали? Махну через океан; в газетах пишут, в Техасе скот стали огромными стадами разводить. Устроюсь на бойню. Может, попустит…».

Гортанное гиканье прервало его мысли. На холме с юга показалась первая шеренга зулусов. Импи тут же рассыпались в стороны характерными «бычьими рогами». Почти голые, только в набедренных повязках да ритуальных браслетах с подвесками из коровьих хвостов на икрах, потрясая ассегаями и щитами, они бросились вниз по склону в направлении южной стены госпиталя. Солдаты лейтенанта Бромхэда слева и справа от строения открыли беглый огонь, но солнце слепило, и в движущиеся цели попасть почти никому не удавалось. В ответ на это с вершины, а потом и ниже, из-за кустов, зазвучали выстрелы, и красные фигуры в белых шлемах, до того в полный рост видные из-за баррикады, пригнулись. Зулусы продолжали бежать, достигли загона для скота, где вместо выпущенных коров свалили котлы походной кухни, обогнули его.

Макмэон, один чёрный мундир среди пятнадцати красных, повернулся к капралу Аллену и рукой, направленной ладонью вниз, показал: «ждём». Старый солдат кивнул и тоже жестом передал распоряжение своим людям.

Когда зулусы добежали до оборонительной линии и сгрудились у ограды, пытаясь копьями достать защитников, а потом перелезть внутрь, капрал из-за груды ящиков вскочил первым, его люди встали с ним в строй, вскинули винтовки и открыли огонь во фланг. Выстрел все вместе, выбросить гильзу, новый патрон зарядить и по команде выстрел, выбросить гильзу...

После дюжины залпов «Мартини-Хенри» зулусы ринулись с криками ужаса и боли обратно, побросав тяжелораненых. Капрал Аллен выбрался из штабелей, его подчинённые следом, пригнулись и побежали к госпиталю. Там их встретил лейтенант Бромхэд и строго выговорил:

– Почему не на своём посту? И почему санитар с вами? – он указал на чёрный мундир Макмэона, снял запылённый шлем и вытер пот. – Скоро будет много раненых, вернитесь в госпиталь.

«Да не молчи ты как пень!» – подумал младший капрал и незаметно ткнул онемевшего Аллена локтем.

Тот спохватился:

– Прошу прощения, мне показалось, здесь нужна будет помощь. А он, – капрал указал на Макмэона, – отличный стрелок.

– Ты прав, капрал. Чертовски прав. Помощь пригодилась.

Лейтенант, несмотря на продолжающиеся выстрелы с холма, выпрямился в полный рост:

– Мужчины! Сбежавшие Стивенсон и Хендерсон со своими тру́сами сделали нам одолжение. Мы, рота Б второго батальона Двадцать четвёртого пехотного полка, королевские сапёры и наши боевые товарищи, – Бромхэд ободряюще посмотрел на Макмэона, – теперь втрое доблестнее прославленных в веках трёхсот спартанцев. Будет долгий день, а даст Господь, будет и ночь. Не посрамим чести мундиров, не опозорим Её Величества!

Тройное «хур-ра» из десятков глоток ответило лейтенанту. Глаза его горели жаждой славы, пусть и ценой жизни. ­Майкл знавал таких: уже за тридцать, седина на бакенбардах, а пока лейтенант; небогатый род, где служили, а главное, воевали и отец, и дед, и прадед. И мало кто доживал до старости. Слишком мало денег и чересчур много гордости, чтоб выслуживаться, каждая ступенька на карьерной лестнице полита и кровью, и потом.

С холма опять раздалось гиканье. Лейтенант достал потёртую подзорную трубу и оглядел склон:

– Зулусы атакуют! Примкнуть штыки! Они пригодятся.

С юга под уклон повалила черная лавина за стеной щитов, заметно больше предыдущей. На этот раз она разбилась на две части: одна снова направилась на позицию лейтенанта Бромхэда, а вторая, более численно внушительная, в обход. Первая остановилась за загоном, оттуда послышались звуки чирканья. Чуть позже несколько дикарей выскочили и кинули горящие факелы в сторону соломенной крыши госпиталя. Ни один, к счастью, не долетел.

– Огонь по загону! – приказал Бромхэд. – Не дайте им зажечь крышу.

Зулусы раз за разом выскакивали из-за укрытия, пытались подбежать и добросить факелы до госпиталя, но британцы загоняли своими выстрелами аборигенов обратно. Рвения у тех поубавилось.

«Где этот молокосос Уорд, заснул он, что ли?» – продолжая размеренно, без спешки, стрелять, думал Макмэон.

Наконец из-за угла показался запыхавшийся рядовой Уорд, на раскрасневшемся лице почти пропали веснушки.

– Господин лейтенант, разрешите?

­– Что, рядовой? – Привалившийся к стене госпиталя Бромхэд отвернулся от врага.

– Крупный отряд противника повернул на наш пост. Лейтенант Чард просит подкрепления.

Аллена не пришлось пинать на этот раз:

– Разрешите, сэр! – вызвался капрал.

Лейтенант Бромхэд задумался ненадолго, хватит ли ему самому людей удержаться, потом кивнул:

– Хорошо, идите.

Капрал Аллен махнул рукой, и они, все семнадцать, пригибаясь забежали за угол госпиталя. Там бойцы собрались вокруг Макмэона. Он осмотрел всех:

– Снять штыки. Ни у кого винтовки не «свистят»?

Все отрицательно помотали головами.

– ­Молодцы, – подбодрил их. – Хватаем ящик с патронами и вперёд!

Солдаты добрались до центра лагеря, двое рядовых схватили ящик и пару промасленных холстин и направились на северную баррикаду. Вдалеке огибала позицию, оставаясь за пределом прицельной стрельбы, к дороге на брод Рорка вторая колонна. За ней, словно развевающийся плащ призрачного Чаки, поднимались клубы пыли.

– Господин лейтенант, – обратился капрал Аллен, – лейтенант Бромхэд направил нас к вам.

– Фто-о? – не смотря на него, по-плимутски с протяжкой спросил Чард.

Возглавивший оборону, старший по выслуге лейтенант Чард отпустил прикушенную губу и развернулся. Густые усы, глубоко посаженые глаза с полуопущенными веками, нос с горбинкой, низко надвинутый шлем, такой же пыльный, как и у Бромхэда, – создавалось ощущение, что командир сапёров надменен, с презрением относится и к подчинённым, и к опасности. Но для Макмэона не было тайны: королевский инженер нервничает, перебирая в голове варианты. И ни один ему не нравится.

– Что-о? – уже чётко повторил Чард.

– Капрал Аллен, с восточного поста. Лейтенант Бромхэд считает, что вам тут придётся туго, сэр. Прислал в помощь.

– Да-а, – меланхолично ответил инженер. – Прозорливо. Очевидно, будет жа-арко. Как там дела?

– Отбили первый накат, сэр, – отрапортовал Аллен. – Держатся.

Чард вопросительно посмотрел на капрала.

– Уверенно держатся, сэр.

– Сколько с вами людей?

– Со мной семнадцать. Без потерь.

– Раненые? – Лейтенант скользнул взглядом по Майклу.

– Никак нет. Все целы!

– Прекрасно. Очевидно, вы вовремя. Займите позицию здесь и здесь. – Чард указал место справа от заделанного мешками провала в ограждении и сделал знак сапёрам перейти влево. – И примкните штыки.

Макмэон помотал тихо головой, мол, не надо. Капрал сделал вид, что не расслышал приказ и потому не репетовал, хотя это не потребовалось, Чард уже отвернулся. Накрыли мешки промасленной холстиной и стали рядками по десять выкладывать патроны.

Тем временем импи в отдалении развернулись, разбившись на три группы, рога по сотне и лоб быка воинов в триста, начали кричать что-то, притоптывая и воздевая в небо то ассегай, то щит. Потом достали что-то из-за пояса и сунули в рот, начали жевать. Опять танец, только с резкостью и размахом – сначала щит в небо, копьё вверх, щит – копьё, щит – копьё. Крутанулись в полный оборот в одну сторону, затем в другую, пятками цепляя землю так, что над ними будто туман возник. Разворот. Другой. Третий. И замолчав, отступили назад, в кремовую мглу. Прошла секунда, пять, десять. И тут из пылевого облака раздался крик, побежали зулусы.

Лейтенант Чард обошёлся без напутственной речи:

– На изготовку!

Солдаты встали у ограждения, положили винтовки поверх мешков и ящиков.

До позиций триста ярдов.

– Храни нас Господь!

Двести пятьдесят.

Чард прищурился. Майкл повернулся к своим и подмигнул. Парни кивнули – «готовы».

Двести ярдов.

– Огонь! – скомандовал Чард.

Его люди выстрелили. Несколько зулусов упали, но импи не сбились с шага, просто перескочили павших. Сапёры стали перезаряжать. Справа винтовки молчали, лейтенант повернулся к ним:

– Огонь, я сказал!

Сто пятьдесят. Люди Макмэона взяли в руки штыки и нанесли себе небольшие раны через форму – по одной на правой ноге и правой руке.

– Что-о… Капрал, почему не стреляете?!

И только когда до позиции осталось около ста ярдов, Макмэон крикнул:

– За-алпами. О-о-о-гонь!

«Мартини-хенри» выплюнули пули. И почти тут же снова раздался залп. Люди Аллена перезарядились за две секунды. Их движения – выстрел, выброс гильзы, вложить патрон и защёлкнуть, прицеливание – напоминали размытые движения факира, молниеносно крутящего свои факирские фокусы перед заворожённой публикой.

Никогда ни единый солдат в мире не стрелял из винтовки с такой скоростью, никто никогда не слышал такой скорости стрельбы из винтовки, и от удивления сапёры прекратили стрелять. Раскрыв рты, таращились, как люди Аллена сделали за три минуты полсотни выстрелов. Десять – в левый «рог», десять – в правый, и когда зулусы сбились в кучу, остальные сделали в центр, неся смерть не хуже картечи из пушек. Винтовки раскалились, над баррикадой повис плотный пороховой занавес.

– Прыжок! – гаркнул Макмэон.

Младший капрал прыгнул первым, и прыгнул плавно и высоко, как белка перелетает с ветки на ветку, перемахнул пятифутовый забор. Следом так же легко взмыл в воздух старый капрал. Потом – ещё пятнадцать солдат.

– Штыки! Примкнуть! – скомандовал уже Аллен. – В атаку!

И семнадцать человек, один в чёрном и шестнадцать в красных мундирах, на глазах изумлённых королевских сапёров плечом к плечу бросились в штыковую на оставшихся в живых зулусов.

– Пусть убили пятьдесят, ну-у, сто, – не замечая, что озвучивает мысль вслух, в замешательстве сказал Чард. – Они бросились… на несколько сотен.

Расстояние в полсотни ярдов преодолели за какие-то мгновения, ударили встречно первый ряд, сбили с ног, сбили силой не людской, а скорее медвежьей, выдернули штыки и бросились на второй ряд, на третий. Потом принялись, разорвав строй, бить налево и направо; прикладами в одну сторону, штыком – в другую. Удар штыком – свалить, провернуть гранёный металл и вырвать, раздирая кишки и рёбра. Удобряя кровью пыльную, голодную и бедную землю. Ударом веллингтонского ботинка размозжить голову павшего. Поскользнуться в крови и упасть. Вскочить. Увидеть новую цель. Броситься за ней.

С задних рядов в них полетели копья. Но отбить или увернуться им не составляло труда. Семнадцать разъярённых духов, шестнадцать в красном и один в чёрном, были быстрее. Быстрее ягуара, мощнее орангутанга. Злее и кровожаднее самого дьявола. Один из ассегаев летел прямо Майклу в голову, однако тот уклонился, а краем взгляда заметил на пролетавшем мимо древке какие-то чёрточки – одна вертикальная и две крест-накрест, и на какое-то время его оглушило воспоминаниями. Обломок с похожим знаком он видел… Видел! Когда?.. Это было… Перед глазами появилось другое место. Угасающий дым. Сгоревшие жилища. Жуткий смрад. Сваленные в кучу тела. Смрад от тел! Гнев… Картина подёрнулась красным, словно почти прозрачное алое покрывало накинули. Проклятье! Младший капрал помотал головой, прогоняя видение. Его бойцы… Он потерял нить!

– Назад, назад! Сюда! – перекрикивая вопли раненых и разбегавшихся в животном страхе зулусов, Макмэон стал криком собирать своих.

Пока собирал, от трупов оттаскивал за запятнанные кровью ремни, совсем недавно белые, лишь чуть запылённые, собирал, собирал буквально в кучу, когда оружие бросают как попало, а не составляют в пирамиду, раздавая оплеухи и буквально швыряя. Швыряя в кучу, ища по кустам винтовки, поднимая за грудки людей из кучи на ноги… Прошло неизвестно сколько времени.

Когда вернулись обратно, на северной баррикаде никого живых не осталось. Они опоздали. Опоздали!

Полусотня тел, среди них вперемешку с зулусами – пара дюжин британцев и сам лейтенант. Его сапёры отошли; видно было, что отброшены и люди Бромхэда. Госпиталь горел, зулусы окружили глинобитную постройку, кололи через окна задыхающихся в дыму, за дула вырывали из окон винтовки у тех, кто пытался отстреливаться. Горстка бойцов укрылась в небольшом редуте из перевёрнутых повозок у склада. На них наседала толпа дикарей – не меньше трёх сотен. И рядом толпились тысячи две, готовые сменить. В леопардовых шкурах и ожерельях из звериных зубов чуть поодаль стояли принц и его свита.

Аллен и пятнадцать солдат бросились на выручку погибавшим товарищам. Только уже без скорости и без силы. Всё растратили в той атаке. Бежали, стреляя на ходу, потом уткнулись штыками в щиты.

Их опрокинули задние ряды импи и забили тычками ассегаев. Буквально за минуту.

Майкл сбросил весь в прорехах чёрный китель Королевского медицинского корпуса – часы, выпав, брякнули о камень и разбились, – снял нательную рубаху, подобрал саблю Чарда и полоснул себя по груди. Остриём от правого плеча до бедра влево и затем клинком слева сверху направо вниз. По животу и спине побежали синенькие огоньки, вспыхнули несколько сотен звёздочек и расползлись по коже затейливым рисунком древних нательных знаков.

Он бросился в сторону пятнистых шкур. Сражался одной саблей, хотя понимал, что это бесполезно. Прыгал из стороны в сторону, колол и рубил. Рубил, колол, колол, опять рубил.

Добраться до принца. Нарезать на ломти. Отвести душу. Душу, которой по меркам этого времени у воина не было. И быть не могло.

Уже не получится. Слишком много их на одного в этот раз. Так же много, как в прошлый раз. И позапрошлый.

Снова не вышло.

Со смертью Майкла все очнулись, очнулись одновременно. Всё ещё не открывая глаза, держались за руки ­– плечом к плечу; в тесной каморке склада, бывшего когда-то частью церкви, царила тишина, мёртвая, воистину гробовая.

«Им нужно время, – буднично подумал Макмэон. – Пусть она и не взаправду, только смерть она смерть и есть. И на пятый раз к ней не привыкнешь. Ничего хорошего нету».

И Аллен, и его однополчане проживали свою гибель. Проживали смертельные раны, проживали то, как жизнь уходила из тела, у кого-то быстро, у тех, кому повезло, – мгновенно, а у кого-то медленно, в боли и агонии. Чуть отстраняясь от соседа справа и соседа слева, проживали без криков, ровно дыша. Лишь голова горела да на висках билась жилка – ать-два!.. ать-два!.. – и глаза под веками метались из стороны в сторону.

Один за одним солдаты роты Б второго батальона Двадцать четвёртого пехотного полка открывали глаза. И смотрели не друг на друга, даже если товарищ сидел напротив, перед собой смотрели, насквозь смотрели. Картина смерти, смерти его личной, не стиралась сразу. Не дурной сон – грёза, почти как явь.

В эти минуты Макмэон не думал, как перехитрить смерть, которая прижала их в лощине между холмов с жухлой травой за баррикадами у двух хлипких строений, Макмэон вспоминал свои смерти, иллюзорные и настоящие. Хотя настоящие ли, если снова он оживал, немного другим, но целым и невредимым?

Калейдоскопом смерти меняли друг друга. Смерть при высадке с вёсельных лодок с бородатыми мужиками, приплывшими пограбить и нарвавшимися на ополчение, при атаках волна за волной во славу великих завоеваний, смерти в шеренгах, смерти среди благородных крестоносных воинов и смерти промеж негодяев BandeNere, смерти с кондотьерскими и ландскнехтскими контрактами за пазухой, смерти в терциях и в каре, смерти от клинков, дубин, от осколков и от пуль.

Смертей, когда сражался за тех, кто прав, за тех, кто слабее. За тех, кто платил тройную цену. И за тех, кто обманывал с оплатой. Сражался, когда было легко и весело. Сражался, когда было страшно и противно. Сражался потому, что не мог не убивать. Больше чужих смертей, чудовищно много; размазанные, без чётких черт лица умирающих врагов. Своих смертей также было немало. Одна картинка сменяла другую, они проносилась стремительно, но никак не заканчивались. Таков уж уговор…

В кругу сидевших на ящиках солдат зашептались, очень тихо, гадали про то, кто он. Дедовские байки, про удел тех, кто своих бросил однажды. Про Извечного Воителя, что помогает в праведном бою с еретиками. Проклятия такие и проклятия сякие...

«Своих бросил… Без чести убил… Бежал! Смешно…».

– Так… – Шёпот смолк.

Младший капрал последним открыл глаза, поморщился:

– Так… Идея со штыковой – дурацкая. Рано в штыки. И без толку. Отложим на крайний момент.

– Из-звините, сэр, – заикаясь, будто из ледяной воды его вытащили, проговорил молодой Уорд, и веснушки горели на бледном лице. – Не мог оторваться, я как зверь был дикий, ещё бы и я зу-уб-бами их р-рвал.

– Бывает. Так вот, на этот раз…

– Простите, сэр, – перебил его капрал Аллен. – Уж на что я старый солдат, повидал на своём веку, а и то невмочь. Молодняку-то каково? Передохнуть бы. Поговорим, сэр, немного.

– Что ж, давайте передохнём. Поговорим.

– М-мы… мы п-попадём в ад? – спросили слева.

­– Будете слушаться меня, попадете в Виндзор – к тётке на пикник. Лейтенанты-то точно попадут.

– А если всё-таки мы кому расскажем? – спросили справа.

– Расскажете что? – ухмыльнулся Майкл.

– Ну, что можем бой прожить. До боя.

– И кому?

– Ну, лейтенанту Бромхэду.

– И он вам поверит? Что перед боем вы его накануне пять раз прожили. Видели, как оно будет? Что вы бились как звери дикие, даже как черти.

Капрал Аллен перекрестился.

– Есть такое место Бедлам… – многозначительно сказал Макмэон.

Солдаты закивали. Молва про это место ходила мрачная.

В Бедламе Майкл был. Не как пациент, как посетитель. Представился коллегой из Италии, который приехал опытом обменяться. Благо, знание языков пригодилось. До того приоделся по последней, гарибальдийской моде, проштудировал Мореля.

Пришлось. Поздно узнал, что Фидах, первый из семнадцати, кто принял чашу из рук Вестника, и самый старший из них, там, в Бедламе, уже седьмой год. По своей воле. Устал…

Узнал бы раньше, раньше приехал бы к нему, может, тот и передумал бы. А так, когда осталось всего ничего… Пиши пропало.

День был тёплым и ясным, совсем не лондонским, без хмари и мутного неба. И тем разительней составлялись они со стылой сыростью и полумраком подвального каземата для буйных помешанных. Фидах сидел в тесной одиночной камере. Седой, лохматый. Хотя силы не поубавилось. Жилистое тело, крепкие плечи стягивали ремни, от них и от ошейника тянулась металлическая цепь к двум кольцам – в стене и полу. Не рвануться – медленно-медленно встать, повести одной рукой, шагнуть коротко одной ногой. И всё равно Фидах, когда Майкл с сопровождающим вошли, дёрнулся так, что жутко стало: перед ними затравленный дикий зверь, готовый броситься и разорвать. Бросился бы и разорвал, если б не цепь.

Сопровождающий подтвердил догадку Макмэона, что пациент сам обратился в лечебницу, рассказал про жалобы на приступы бешенства, в которых собой не владел. На пациенте опробовали все средства, которые предлагали Райль и Морель, но состояние лишь ухудшалось. Пришлось перевести вниз, под замок. А потом и вовсе на цепь посадить.

Майкл на языке, который на острове не слышали уже тысячу лет, а может, и больше, тихо обратился к первому из семнадцати: «Дай тебе помочь. Приду и вытащу».

Ничего не ответил Фидах, не подал ни голоса, ни знака; только проскрежетал злобно зубами. Языком тела, доведённого до крайности, всей яростью он кричал: «Освободи меня! Дай утолить мой голод». В глазах же стояла мольба: «Оставь меня». Хотя какая мольба, если вглядеться – непреклонный приказ. Фидах сделал свой выбор. Больше не убивать никогда и наконец умереть.

Майкл обернулся к «коллеге» – senza speranza, безнадёжен.

Получается, попрощался. Они вышли, поднялись наверх. Странное слово «никогда». Майкл тогда шёл по коридору среди малость безумных и совсем умалишённых и думал про это слово. Убивать лучше, чем кто бы то ни было. Навсегда. Жить, чтобы убивать. Во веки веков. Такой уговор. Такова цена.

Фидах, первый из семнадцати принявший чашу, пересилил себя. Обманул Вестника. И умер.

После этого Макмэон поступил санитаром в Королевский медицинский корпус. Там ты не убиваешь. Ну, как не убиваешь… Жажда никуда не делась. Однако помочь попрощаться с жизнью тому, что и так умрёт скоро, оборвать мучения, это убийство?.. Лазейка в уговоре.

– Есть такое место Бедлам… – повторил Макмэон. – Но нужно ещё пережить завтрашний день, чтоб туда попасть. Расстреляют как паникёра. Или как психа запрут в подвале. Выбор за тобой.

– Тогда я лучше помолчу, – выдохнули в ответ. – Целее буду.

– Сэр, я католик…

– Мне нет до этого дела, – перебил младший капрал.

– Скажите, сэр, прошу вас, что вы не служите дьяволу. И мы вместе с вами.

– Я не служу дьяволу, – сказал Майкл. – В общем, считайте, что я младший капрал воинства Господнего. По его приказу я тут.

– А он, правда, прислал вас, сэр? – спросил малыш Уорд.

– Считай так, как душе твоей будет легче.

– Сэр, – обратился один из солдат, который весь разговор ковырял носком ботинка земляной пол, – перед смертью, а я тяжко, медленно умирал, я увидел…

– Что ты увидел? – со взглядом, словно направленное в упор винтовочное дуло, перебил Майкл.

– Как вас на самом деле зовут, сэр?

Когда-то его звали Торн. Младший из семнадцать воинов, испивших из чаши Вестника кровь самой Смерти, последний из принявших уговор. Их народ называли пиктами, а себя они называли просто – «люди». На своём языке.

Тогда… Из времени, откуда так некстати прорвалось воспоминание… Тогда они вернулись в свой дун и застали его разорённым. Лишь тонкий дым над пепелищами. И смрад, жуткий смрад от растерзанных тел – женщин, стариков, детей. Ни следа убийц. Кроме нескольких обломков древка с числом «IX».

В горе и бессильной злобе воины катались по земле, рвали на голове волосы, резали мечами тело, то умоляли, то проклинали небо и землю, звали богов и демонов выйти и ответить, и тут же бранили их за случившееся, и обещали, сулили всё, что имели и всё, чем только в силах человек завладеть, клялись всем на свете ради шанса поквитаться.

И на исходе ночи ответом им явился Вестник. Долговязая тёмная фигура, состоявшая, казалось, из обрывков погребальных одежд, полупрозрачных на просвет восходящего солнца. И предложил уговор. Чтобы они смогли исполнить то, чего просили, что исторгали из себя в крике, который оглашал самую беспросветную ночь.

Стать быстрее, стать сильнее. Быть свободным от болезней. Не замечать раны. А главное – чувствовать и предвидеть будущий бой. Прожить его шестикратно в грёзах. Чтобы потом знать всё наперёд. Уметь набирать каждому свой отряд, до семнадцати бойцов, дав испить из одного кубка с собой уже своей крови. И наконец отомстить.

А взамен – почти ничего, сущая ерунда. То, что они и сами сейчас хотели больше жизни – убивать. Такая незначительность – подавать Смерти её жатву. Срок уговора – навсегда. Честная сделка.

Фидах, у которого убили жену и детей, не пощадили и младенца, того, кого он не успел даже увидеть, не дослушал, шагнул к Вестнику, принял из костлявых рук чашу с каплями крови самой Смерти, сделал от жажды большой глоток.

Перед тем, как раствориться в солнечных лучах, Вестник сказал, что они тоже смогут умереть, если захотят. Семь лет, каких-то семь нужно не убивать. Вестник утаил, что с каждым днём без убийств придётся терзаться хуже, чем пропойце приходится без глотка рома или виски. Смерть не дура. Буквально через месяц будешь готов зубами вены на шее порвать тому, кто просто искоса посмотрит на тебя.

Этим же днём все семнадцать отправились по следам и спустя два дня нагнали арьергард. Дождались, когда легион станет лагерем. Там, в лесу, накатило предчувствие боя, ударило наотмашь. Шесть раз они прожили грёзы о том, о чём упросили Смерть. Шестикратно тенями проходили через караулы, добирались незамеченными до палатки с Орлом, но каждый раз их зажимали в стены щитов и забивали как скот. Потом рвали на части. Слишком мало на легион, жалкий сброд из семнадцати воинов, худо вооружённых.

Почти все готовы были пойти в седьмой, настоящий бой. Только Фидах сказал, что не даст им так поступить. И они отправились длинным путём. Длинным путём…

Быстро заявили о себе по северу острова. Стали прославленными воинами. Их чтили. О них слагали песни. Им верили. И шли за ними, веря в их силу и мастерство, в удачу, в благоволение богов. Подражали им, не без того: оголялись, мазали себя синей краской, пускали себе кровь, грибы ели, пили настои из горьких горных трав перед боем, хотя и без толку.

Наконец… наконец настал тот день, когда удалось убедить вождей крупных племён, и те заключили союз против римлян, и огромное войско, семнадцать дружин с легендарными воинами впереди, окружили лагерь Девятого легиона.

Никто не ушёл.

Те семнадцать не потребовали себе долю в добыче. Ничего, кроме Орла. Чтобы потом закопать его на пепелище родного дуна. И разойтись по миру. Быть там, где на противоположной стороне будет Рим. Великий, могущественный, грозный. Будь он проклят.

Глупо считать, что они, думал Майкл-Торн, что они свалили Рим. Рим пал бы и без нас. Но он пал с нами. Гигант с острым шипом, застрявшим в пятке.

С тех пор Торн сражался, всегда в первом ряду. Топтал землю. Убивал. А месть… Месть не быльём, не травой – вековыми лесами поросла. Забыл... Не вспоминал до этого злосчастного мига, когда что-то похожее на римскую девятку увидел, и прошлое, далёкое прошлое ожило.

Майкл не ответил на вопрос. Вместо этого сказал:

­– Ладно, ночь на исходе. Осталась одна грёза, шестая. Дальше будет настоящий бой. Подобьёмся: начинаем за штабелем, помогаем Бромхэду отбить первый накат. Далее – Уорд, только без опозданий, досчитай до ста, как поутихнет пальбы, и к нам.

– Извините, сэр, – смутился молодой солдат, – я считать до ста не умею.

– Ф-фух, – наигранно изобразив негодование, выдохнул Майкл. – Ну, тогда спой «Люди Харлеха».[2] Споёшь?

– Это я запросто, – улыбнулся Уорд.

– О чём это я?.. Бромхэд отпустит, и ломаем проход в госпитале внутрь двора. Будет ли время потом на это… вряд ли. Затем к Чарду на северную баррикаду, там – без штыковой. Продержимся сколько сможем. Да, капрал, командуйте. В бою меня не поймут. – Показал чёрный рукав с шевроном на одну лычку.

Солдаты внимательно слушали, и Макмэон продолжил:

– И будем отходить к складу – такой больший периметр нам не удержать. Выводим из госпиталя всех и отходим. Думаю, лейтенант Чард за нас всё придумал. Точнее, придумает. Он толковый фортификатор. Ну, а дальше, дальше по обстановке. Разберёмся.

С ящика за спиной Майкл взял фляжку и вылил остаток в большую жестяную кружку, стоявшую на земле в центре. Остаток из госпитальных запасов разбавленного джина, в который тайком добавил семнадцать капель своей крови. Стали бы они пить, зная, что там? Зная, кто он. Сколько за ним смертей. Какой за ним следует смрад. И зная, что только это поможет им выжить.

Вручил Аллену кружку; все, передавая по кругу, отпили по глотку. Майкл вылил в рот последнее, перевернул кружку дном кверху.

«Надо бы их приободрить. Ввернуть какую-нибудь солдафонскую, казарменную шутку, чем похабней, тем лучше» – подумал Майкл. Да как назло ничего не приходило на ум. Тогда он повторил однажды слышанные перед безнадёжной, казалось бы, схваткой слова:

– Разница между исполнением правильным и исполнением безукоризненным – это разница между поражением и победой. А для вас – между смертью и жизнью. Возьмитесь за руки.

Все послушно взялись за руки.

«Они завтра пойдут со мной на смерть, – подумал Майкл. – А жизнь… жизнь – она между настоящим и будущим, не между настоящим и прошлым».

Капрал Аллен, старый солдат, поверил ему. Пятнадцать рядовых убедил продолжить именно он. Вместе прожили первое поражение и первую смерть, учились стрелять вместе и вместе колоть. Вместе искали ключ к победе. К победе и жизни – для себя и друг для друга – вместе.

Вслух младший капрал Майкл Макмэон из Королевского медицинского корпуса сказал, сказал просто, по-людски:

– Торн, меня раньше звали Торн.

Майкл-Торн взял руку Аллена справа и малыша Уорда слева. Круг замкнулся. Началась последняя из грёз.

***

После возвращения в Англию аудиенции у Её Величества королевы Виктории будут удостоены не только лейтенанты Джон Чард и Гонвилл Бромхэд, но и все остальные выжившие. Корона осыплет героев наградами.

На следующий год младшего капрала Майкла Макмэона, представленного к медали «За выдающиеся заслуги» за тот бой, лишат награды по причине дезертирства. Несколькими днями позже в трущобах Лондона найдут обезображенное тело в рваной и грязной форме Королевского медицинского корпуса. Опознают Макмэона по часам с гравировками «M. McMahon» и «17/17», вытащат за цепочку из раны на животе трупа.

В 1943 году из Техаса на Вторую мировую войну добровольцем отправится некто Оди Леон Мёрфи. Будет участвовать в высадке союзников в Южной Франции, не получит при этом ни единой царапины. За десятки уничтоженных лично гитлеровцев, за доблесть и стойкость, когда неоднократно, оставаясь один, но не покидая позицию, до конца следовал приказу, будет награждён рекордным количеством воинских медалей и орденов. После войны будет сниматься в кино, в основном, в вестернах, где, как и на войне, будет убивать плохих парней. За драки и избиения будет неоднократно задерживаться полицией. Погибнет в крушении частного самолёта. Обезображенное тело героя опознают по личным вещам и похоронят с почестями на Арлингтонском кладбище.

[1] Здесь, в названии и далее цитируется поэзия Р. Киплинга

[2] Валлийский и британский военный марш, посвящённый защитникам крепости Харлех. Другое название – «Through Seven Years».