День победившей страны

Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Александр Кушнер

1. Праздник, от которого не убежать

Я поправил колпак и прикончил бутылку вина. Часы пробили полночь. Закурил. Со стороны Красной воем доносилось ликование толпы, оно разрасталось с каждой секундной. И в воздухе канонадой стали разрываться праздничные салюты.

Мне не захотелось продолжать смотреть на уродливый ритуал, повторяемый второй год подряд. Особенно на дроны, кишащие вокруг – они пугают меня больше остального. Потому с моста я пошёл в Зарядье, надеясь никого не встретить по пути. Вино снова довело меня до душевной слабости.

– СЛАВА РУССКОМУ ЮГУ!, – до меня доносились крики буйной компании ветеранов с другой стороны парка, – НОВОРОССИЯ НАВЕКИ С РОССИЕЙ! СЛАВА РОССИИ! УРА, БЛЯДЬ!

Вот и всё. Зачем, для чего – нихуя не ясно. Уже год я слоняюсь по Москве, не в силах поверить то, как сложилась моя судьба и судьба моей страны. Почему именно этот день? Почему именно мой день рождения? С экрана телефона на меня смотрела дата: 27 мая, 2028 год. Мне исполнилось 24 года.

Шесть лет назад, за два часа до начала войны в феврале, я смотрел “Доктора Стрейнджлава, или как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу” и не верил слухам, что доносились отовсюду. Лёг спать в 4 часа утра, а когда проснулся – выпал из реальности. Некоторое время я существовал в автономном режиме.

Затем, в следующие четыре года стала теплиться надежда, что всё изменится. Режим Путина и его приспешников перестанет существовать, развалится и тогда будет заключён какой-то нейтральный мир, который никого не удовлетворит, но подарит надежду на лучшее будущее. Я верил в это будущее, как это не глупо

Но наступившее настоящее было иным. Я стал иным, нежели себе представлял. Добродушный разгильдяй думал, что уже изучил жизнь по книгам и стремился в их выдуманный мир, панически боялся стать “плохим человеком”. Он был наивен и полон светлых мыслей.

Ныне за его душой сотни газетных и журнальных статей, плохих и хороших, два незаконченных рассказа, обывательское потребительское существование, которое он сам ненавидит, обрыв связей с матерью и старыми друзьями, одиночество и две искалеченные судьбой бывшие девушки. В случае с одной из них, по его вине в том числе... Да, это я и был – и есть.

Эти события просто, наконец, добили меня. Я смотрел на нас всех со стороны, на всю нашу журналистскую братию. Саша Крылов перестал писать про политику, уехал в Сибирь и занялся псевдо-философией. Дима Лебедев покаялся и стал работать на власть. Антон в колонии на Дальнем востоке. Главная редакция “БЕЗДУШИ” переехала в Финляндию, теперь выпуская номера только в электронном формате.

Немногие смельчаки-неудачники, которым плевать на себя, остались в России и делают свою работу нелегально. Конечно, условия наши теперь очень ограничены. Мы – самоубийцы и придурки, если говорить прямо. Нас скоро совсем не останется. Неделю назад и я пополнил список иноагентов. Но статью пока не завели. Просто повезло. Я не столь радикален в своих материалах. А Лену Листьеву признали экстремистской и вчера забрали. На видео – всё лицо в крови, ужас. Я ничем не смог помочь. Даже не узнал во время. А ведь общались довольно близко когда-то… Просто жду свою очередь.

Только вокруг будто ничего и не изменилось. Всё те же ресторанчики и кофейни с заспанными айтишниками, люди ходят по магазинам, покупают йогурты смеющимся детям, дедушка во дворе нашего дома сажает клумбу с цветами и она пышно цветёт, распускаются бутоны. Я смотрю на них с балкона, курю и лениво-уныло греюсь в лучах закатного солнца.

Мне противно от себя и мира вокруг. Канонада салютов над звёздным небом продолжается. Продолжаются крики Z-патриотов. Зачем я здесь? Для чего? Я очень хотел бы что-то сделать, но пока мог только сбежать. Да, снова. Моё отчаяние достигло пика.

Сидя на лавке, качаясь от опьянения и холода, неловко тыкаю пальцем по экрану и ищу нужный поезд. Мне повезло. Мне всегда везёт, даже в пору несчастья. Решено – сейчас же еду ближайшим рейсом в родной город, без вещей, возвращаюсь в Ульяновск. Я чувствую необходимость проститься с домом, будто потом будет поздно, посмотреть на него спустя столько лет. Вспомнить прошлое и встретиться с тем, от чего бежал в Москву… Как будто там я найду ответы на свои вопросы.

Они вертятся в голове, словно оторванные листья на ветру. Ветер ерошит волосы и кличет беду. Большую беду. Кажется, я слышал нечто подобное – может у старого знакомого? Старые, знакомые приметы – весь день мерещатся грозы без грома. Молнии сверкают в тишине, и, порой, будто совсем близко. Зарницы прыгают то по башням Кремля, то в потоке машин, то за крышами домов во дворе. Они шепчут:

— Беги не беги – знай, всё кончится плохо. Будь готов.

Я верю им, за всю жизнь они мне не лгали. Но не люблю, когда о моей слабость говорят другие. Это злит меня, тело поднимается с лавки и машинально топает к Казанскому вокзалу. Я выжму последнее из своей удачи. Я попытаюсь.

2. За парадной стороной

Большую часть недолгой поездки на скоростном поезде я потратил на сон. А последний час, страдая от похмелья, смотрел в окно и дал волю путанным и бессвязным мыслям.

За окном купе проносились поля и деревни, мирные и тихие. Может быть, уже мёртвые. Я не углублялся в этот вопрос и просто наслаждался видом, предаваясь иллюзиям о нетронутом войной существовании. Мои попутчики не были слишком словоохотливы, мне с ними общаться не хотелось тоже.

Разум не покидала тревога. Страх то ли разочарования, то ли непринятия. Каким предстанет передо мной дом? Даст ли то, чего я хочу? Если нет, то что дальше? Трезвая голова уже не взывала к отчаянию и пораженчеству. Остались только потерянность и слабая апатия. Но поворачивать обратно я не стану – похуй, будь что будет. Тем более, что я уже обо всём договорился.

В Ульяновске меня должен встретить Кана – мой добрый товарищ и художник. Высокий, под два метра, худощавый брюнет двадцати семи лет с короткой острой бородкой. Упивается бородатыми греческими философами и мифами, перенося их сюжеты в современность. А ещё обещал койку у себя на неделю. В редакцию я написал, что хочу сделать “большой репортаж о жизни русской провинции в это смутное время”. Одобрили, но напомнили о других статьях. Про себя выругался, но отвечать не стал.

На вокзал прибыл к восьми утра. Погода пасмурная, близится дождь – это мне по нраву. Спал я мало, но чувствую себя хорошо. Из багажа у меня только рюкзак с самым необходимым: ноутбук, сигареты, книжка “Ангелы Ада” Томпсона, тетради с заметками и стихами. Когда-то я мечтал быть поэтом, но новые строчки не появлялись уже больше двух лет.

Из вагона сбежал как можно скорее и стал искать Кану. Людей на перроне было мало, я сразу заметил его. Он стоял у входа в вокзал, прислонясь к колонне, и махал мне рукой. На нём был лёгкий светлый тренч, а помятое заспанное лицо расплывалось в улыбке. Он остался тем же – невозмутимым и вечно спокойным, как античная статуя. Может, только сильнее затвердел.

Мы познакомились с ним, когда он был в Москве и продавал свои работы на выставке. Минут двадцать я стоял у его картины Прометея с горящей головой Медузы Горгоны в руках. Павший перед ним в ужасе слепой прорицатель Тиресий обращён в камень. Я пытался понять, почему меня так злит и воодушевляет эта картина, о чём она говорит со мной. Я спросил Кану. Тот ответил, что это то, чего он боится, но сильно желает. Тогда я понял, что мне нравится этот парень.

– Какие планы, Матвей? – обратился он ко мне, когда мы выходили к парковке

– Никаких, – я спрятал глаза под чёрные очки, – формально, я должен сделать репортаж, но сейчас мне вообще ничего не хочется.

Из динамиков играла военно-патриотическая музыка. Перемешивались песни Великой Отечественной и убогие поделки современных Z-авторов. Ну и пиздец. Всё таки два праздника смешались в один – начало и конец месяца. Страна была охвачена дьявольской эйфорией. Ладно хоть Парад решили проводить всего один.

– Думаю, нужно сделать перерыв во всём и просто отдохнуть с недельку в безделье, – закончил я, когда мы сели в такси.

–Хорошое дело. Не планируешь никуда сходить за это время?

Машина тронулась. Я посмотрел на таксиста – простой русский мужик под сорокет, слушает старую эстраду по радио и внимания на нас обращает ровно ноль. Хорошо, но меня он всё равно напрягал. Кажется, начинает развиваться паранойя.

– А что, предложения есть?

– Хотел сегодня на похороны одни сходить. Тоже можешь пойти, они публичные.

Я смотрел в окно, пока он говорил. Пейзаж городских улиц почти не изменился – всё та же советская застройка. Ветхие и старые муравейники. И сотни магазинов вокруг. Спать, жрать и работать – вот и вся жизнь, которую могут предложить спальные районы.

– Почему нет? – ответил я на предложение Каны, – когда и во сколько?

– Через два часа. Немного прогуляемся по центру и заскочим за цветами.

Я посмотрел на Кану. Он откинулся на спинку и закинул голову назад, закрыв глаза и пытаясь отдохнуть. Я думал о его предложении. С одной стороны, – нахуй оно мне надо? Я приехал забыть о всём и отдыхать. С другой – мне было просто всё равно – разницы где, как и с кем проводить время не было никакой. Хотя доля интереса всё же проснулась – кого хоронят во второй день Победы? Я решил не спрашивать, там всё узнаю. Может даже что-то для репортажа найдётся.

Ещё поглядел на таксиста. Ему тоже всё равно, он погружён в свои мысли. Наверняка, мир за пределами города для него не существовал.

Мы вышли в центре и двинулись к перекрёстку Маркса и Гончарова, а я сразу же закурил. Снова отовсюду доносилась музыка, та же, что и на вокзале, но громче и властней. Большая толпа – в основном, женщины и дети – стоят с шарами, цветами и транспарантами у ограды перед дорогой, растянувшись в длину. Нескончаемый и противный гул разговоров. Тут и сям – люди в военной форме с строгими и важными лицами, много инвалидов. Здания украшены флагами России, Z-ками, V-шками и прочей хуетой. На огромных монитора ЦУМа и Дома Быта проигрывались ролики с российскими и советскими солдатами, что пожимают друг другу руку..

И самое дикое (для меня): улица Гончарова, центральная улица Ульяновска, была перекрыта для парада. Огромная колонна людей и военной техники медленно двигалась к памятному Обелиску внизу улицы. Начало и конца её не видно. И лица. Много лиц. Весёлые, мрачные, равнодушные, отвлечённые, сознающие “важность происходящего”, игнорирующие её, удивлённые и непонимающие у малолетних детей в военной форме, уставшие у их родителей, обиженные у некоторых ветеранов, лицемерные у чиновников, напряжённые и испуганные у репортёров… И праздничная атмосфера, музыка, бряцканье оружием, будто это детская игрушка, а сотни безымянных могил на выжженной земле.

Блять, именно от этого я и бежал из Москвы! От неожиданности наплывших эмоций я чуть прижался к земле, пытаясь справиться с паникой и гневом. Один вид военной техники и всё, что с ней связано, вызывал у меня отвращение и тошноту. На секунду я оказался в самом эпицентре боевых действий, где меня со всех сторон обступали враги, жаждущие моей крови. А я был совсем беззащитен и не знал, что делать.

– Точно, я и забыл, – Кана хлопнул меня по плечу, я нервно дёрнулся, – с днём рождения тебя! Смотри какой парад в твою честь устроили!

– Не надо, не надо этой хуйни! – я осадил друга и пришёл в себя, – Господи, какая ж это всё хрень…

Я отвернулся, чтобы не видеть пошлого и оттого неприятного зрелища, поправил очки и затянулся. Глазами стал искать место, куда можно убежать и спрятаться от всего этого. Правильно, мы ведь всегда прятались. Если не замечать проблему, то она пропадёт, верно?

– Да ладно, забей, – Кана повернул меня к себе, – можно было бы и привыкнуть за столько времени.

– Я устал притворяться и терпеть, выгорел, – ответил с посаженой вниз головой.

– Может они тоже устали от этого? Ты даже не знаешь, что у людей в голове, а уже судишь их, ненавидишь.

Мы шли мимо парада. Параллельно, но в противоположную сторону. Так что изредка ловили на себе непонимающие взгляды и, похоже, создавали помехи текущей реке людей. Кана вёл меня к цветочному магазину, который он знал и которому доверял. Он был спокоен, с ухмылкой рассматривая всё вокруг, наслаждаясь днём. Я же отвернул голову в сторону и рассматривал только левую сторону улицы.

Тот же ЦУМ с огромной вырвиглазной рекламой на всё здание. Парковка, Гуливер, “Вкусно и точка”, остановка – сегодня без мусора. Ничего толком за 6 лет не поменялось, изменения только косметические.

– Люди… А я, что ли, не человек? - сказал я, оправдывая свой гнев, – Почему я должен терпеть их, если они не терпят меня? В конце концов, я их ненавижу не за то, что они есть на свете, а за то, во что они верят.

– Они верят власти и верят, что ты желаешь им зла, – Кана продолжал с улыбкой смотреть по сторонам, – Пока ты молчишь, тебе и слова худого не скажут. И чествуют они защитников, а не завоевателей.

– Скажи это тем, кто орёт о “русском юге” и “вечной Новороссии”, – в ход пошла уже вторая сигарета, – я никому не желаю зла. Я желаю, чтобы от меня отъебались и дали жить согласно тому, во что я верю.

– Гонит тебя меньшая часть из всех, она же и желает крови. Остальным плевать на то, кто ты и как живёшь. Но даже если бы тебе никто не мешал, ты всё равно бы был недоволен. Я не прав?

– Прав, да… – меня задело за живое, – Меня бесит, что они не понимают, что их обманывают, и не осознают горечь потерь. Бесит их вседозволенность и моя слабость.

Мы остановились у цветочной лавки. Маленькое, даже миниатюрное, деревянное здание на Мира. Тоже увешано знаками “победы”. Огромные букеты в корзинах стоят у входа. Парад гремел уже позади нас и народу вокруг стало меньше. На секунду город показался пустым.

– Люди думают не о сохранности дома, о том, что выжили их семьи, а о том, что теперь весь мир будет жить по их диким правилам, Кана. А я такие правила в рот ебал, но дак ведь и они меня тоже.

– Хорошо, – сказал Кана на выдохе, недовольно и устав от спора, – что теперь делать, товарищ Троцкий?

Я промолчал и, наконец, успокоился. Он снова прав. Я опустил взгляд и голову от такой обиды. В небе послышался шум летящего с посылкой дрона.

– Цветы покупать, – сказал тихо и без былой энергии, – здесь есть из чего выбирать.

Мы закончили спор, зашли, осмотрели всё – и сошлись на розах. Взяли четыре штуки, по две каждому. У нас была возможность проявить инициативу и решить вопрос оригинально, но мы поступили самым банальным образом, взяли то, что берут все и всегда.

– Пошли на Пластова, хочу посмотреть на свой старый дом, – предложил я, пока у нас было время.

Минут через десять мы были на месте. Зашли через калитку во внутренний двор, огороженный от дикого города остров тихой жизни. Пароль за столько лет не изменился. Я ступал медленно и осторожно, боясь разрушить призрак прошлого. Гул машин затих и можно было различить, как беспокойный ветер, возвещая о скором дожде, шелестит листьями на кронах дворовых деревьев. Но разрушать оказалось нечего – и мы пошли обычным темпом, разглядывая то, что осталось от места, где я вырос..

Те же кустарники шиповника, те же низкие погнутые ограждения для их защиты. Та же самодельная лавка у подъезда, застеленная отвратительно яркой тряпкой, а рядом – расколотое у верха широкое пластмассовое белое ведро вместо мусорки. Помню, как тут собирались скорченные бабки и слушали радио, смеряя меня неодобрительным взглядом по неизвестной причине. Тут же, ещё с малых моих лет, повреждённый чёрно-белый бордюр, краска с которого уже должна, но никак не хочет слезать. Окно родной квартиры… Закрыто. Это хорошо, я пока не готов.

Наконец, моё любимое место – сад с деревянной лавкой в середине.

Мы сели на ней, я ещё раз осмотрел пространство вокруг. И так же – ничего. Всё было знакомым, но всё было чужим.

– Кана, у тебя самого какие планы? – спросил я, чтобы развеять тягостную тишину.

– Продолжать работать, – ответил он, сделав глоток газировки, взятой по пути, – Это всё, что я сейчас делаю. Портреты пишу и стены расписываю на заказ. Большего, как будто и не дано… Слушай, а ты в красивом месте ты жил.

На нас сверху падал пух со старого, коренастого тополя. Чуть поодаль пару деревьев помоложе, несколько пышных кустарников, яркие цветочные клумбы и постриженный газон. Опрятная строгость. Тишина и покой, так нужные пенсионеру. А рядом с садом, почти его часть, стоит бедная на развлечения детская площадка. Пару качель да спортивный лаз. Кана, похоже, чувствовал себя абсолютно расслабленным и довольным. Наслаждался атмосферой, медленно проводя взглядом по пространству. Его ничего не беспокоило или он отгонял от себя беспокойные мысли.

Я же погрузился в воспоминания. Посмотрел на раскачиваемую лёгким ветром качельку. Никогда не видел, чтобы тут играли дети. Только старики и старушки медленно проходились по двору, разглядывая садящихся на землю птиц. Один пацан ходил по саду и поливал растения. Затем удобрял их и ещё раз поливал - раз за разом. Взгляд его был внимательный и сосредоточенный. Отец, худой, но с пивным животом, следил за ним, молча и довольно.

Да, все вокруг выглядели умиротворёнными и довольными. А я сидел тут же, на этой скамейке и читал Буковски. Мне было шестнадцать лет, я не стеснялся курить при соседях, почти на всё утро уходя из дома и возвращаясь в квартиру к матери только, чтобы поесть. Затем снова уходил и садился на то же место. Дни были солнечные, а я прятался в тени тополя. Смотрел на всех вокруг исподтишка и не мог принять этой жизни. Мне было противно то, чем наслаждались и что восхваляли мои соседи. Они не хотели ничего иного, а я хотел сбежать отсюда. Сейчас я думаю – почему? Чего мне не хватало?

Вряд ли они бы сейчас меня узнали. Я решил отогнать грустные мысли разговором и затвердел на ту же тему, о которой думал и сам.

– А что на счёт новых картин?

– Не идут, – Кана замялся, – Сидеть не хочу, прогибаться тоже. Пока забросил. Занимаюсь коммерцией.

– А уехать не думал?

– Не… Матвей, моя семья, девушка, друзья – все тут. Я здесь зарабатываю, строю свою жизнь и самореализовываюсь, хотя и в скованных условиях. Мне понятны люди и порядки вокруг, известно куда и как двигаться. Мой дом здесь, а не где-то ещё.

Я не мог сказать так же. Дело даже не в политике. Это место просто никогда не было моим домом. Один из моих тогдашних знакомых, более зрелого возраста, сказал при попойке, что я “не привязан к месту”, что я – безродный. Он поставил мне это в укор, но я не был обижен.

– Тебе не страшно? – спросил я и закурил.

– Я стараюсь не думать об этом, – Кана сжал пустую банку и я с ехидным удивлением отметил короткий проблеск злости и обиды в его глазах, – надеюсь на лучшее.

Пока мы шли сюда, я думал, что если увижу свой дом снова – во мне что-то проснётся. Но даже негативных впечатлений не осталось. Больше ничего не было, только оболочка. Пустая и безжизненная. Ушедший сон.

Опять поднял взгляд на окно своей квартиры. Мать не знает, что я здесь. Надо будет навестить её. Но не сейчас.

3. Ничего, кроме правды

Некоторые лица на Северном кладбище показались мне знакомыми. Кучка людей собралась вокруг могилы, над которой высоко и гордо реял чёрный флаг. Череп в прицеле. Особняком от остальных мертвецов. Погода стала холодной, а с неба моросил дождь. Люди в чёрных одеяниях укутывались в куртки и капюшоны. Кто вы такие?

Все они стояли молча, спиной к нам с Каной. Понемногу расходясь и давая пройти ближе к покойнику в закрытом гробе. Человек в военной форме стоял у памятника и произносил речь, к которой толпа, казалось, относилась равнодушно:

– Нам всем хочется верить в лучшее, – вещал он серьёзно и важно, – Верить, что это просто ошибка. Неправда. И конечно, было бы лучше, если бы Артур остался с нами.

Мы вышли в первые ряды и я наконец увидел могилу. Большой и грозный камень, чугунная ограда и узорная плитка на пять метров вокруг. Венки, много венков, ленты – и фото с именем:

Артур Сидоров

2004-2026 г.

Гордимся подвигом твоим и
всей душой скорбим о смерти…

– Но нужно понимать, что он умер не просто так. Артур отдал свою жизнь за Россию, погиб в бою героем, – одержимо продолжал проповедь военный, – Защищая наш мир от неонацизма, от навязывания нам чуждых ценностей. И нам важно не забывать о его жертве, которую он принёс во имя Победы!

Я в оцепенении обернулся к к лицам и вгляделся в них. Да, это они. Вот

его отец, стоит с бледным лицом. Помню, как он учил нас играть в бильярд. А вот Петян с щетиной пропоицы. Выглядит старше, чем есть и, похоже, женился. Дама его тоже кого-то напоминает. А Лена в строгом костюме – наверное, учительница. Еле держится, плачет. Другие лица тоже всплывают в памяти. С некоторыми пересеклись взглядом. Не узнали.

– Это мой класс, – тихо поделился открытием с Каной. Он молча выпятил глаза и помотал головой. Мои глаза вернулись к могиле.

В голове крутился один вопрос: почему? Артур, ты же не был таким. Военный продолжал нести свой бред, а я продолжал вспоминать. Не верю.

Я тебя знаю, ты нормальный парень. Это я был раздолбаем, а ты пытался учиться. Может не стоило постоянно тебя отвлекать? Мне казалось, я понимал тебя. Понимал, потому что нам были смешны и страшны одни и те же вещи. Спрятать от родителей алкоголь, драться на палках, будто это световые мечи, утешить Леру, когда помер её дед. Ты не был глупым, ты сомневался. Я помню, как ты боязно признавался, что иногда мечтаешь быть диктатором и это пугает тебя. Я ответил, что такие, как ты, ими не становятся. Что ты просто сохнешь по Лере, завидуешь, что сижу с ней я и никак не можешь с ней заговорить. Мы тогда, пьяные, чуть правда не подрались из-за этого, а потом не признавались учителям откуда синяки. Мы же понимали друг друга? И ты хочешь сказать, что пошёл в “Вагнер” – убивать людей за деньги… Нет, я не верю, ты не такой. Ты комиксы читал, тебе даже “Брат” не понравился при первом просмотре. Мозг мне выел, когда мы на речку на великах катали… Блять, ну нет! Артур, какого хуя?! Как тебя занесло в Украину? Что ты там забыл в этом Херсоне, как докатился до такого? Ты плевался в тех, кто не держится за свои принципы и готов врать по любому поводу. Недовольно смотрел на любые портреты в кабинетах. Что у тебя в мозгу щёлкнуло, что ты взял в руки оружие? Да твою ёб мать…

Ведь всего шесть лет прошло, как мы не общались. Это со времён школы. Не помню ни одну драку, в которой ты бы участвовал, желая того. Жадным тоже не был. Неужели ты и тогда бы пошёл в это пекло? Или что-то произошло за это время? Не могу, не хочу понять.

Вояка кончил речь. Заиграл гимн и гроб стали опускать в могилу. Я всё ещё был в подавленном состоянии.

– Не грузись так, – Кана потрепал меня по плечу, – он сам свой выбор сделал.

– Нет, – во мне проснулась злость к такому порядку вещей, – никто этого не заслуживал и не заслуживает. Этого можно было избежать.

Кана не стал спорить, а мне сейчас этого очень хотелось. Тишина напрягала, хотелось что-то найти, прояснить звенящую вокруг мысль. От могилы к нам подошла девушка в чёрном траурном плаще с накинутым капюшоном… Мысль остановилась на полпути. Это она – Лера. В школе казалась мне дурнушкой, но привлекательной, а теперь выглядела просто потрясающе. Она встала рядом.

– Прости, ты не Матвей? – спросила она неуверенно.

– Это я, Лер, – её внимание было приятно.

Лера радушно улыбнулась, мы обнялись. Я даже не думал, что буду рад увидеть её. Представил ей Кану и мы отошли чуть поодаль от остальной процессии, чтобы поговорить. Но никто не знал, с чего начать.

– У вас что-то было с Артуром? – спросил я.

– Могло быть, – она посмеялась, – но он уехал в Саратов… Ты тоже быстро пропал… и очень изменился.

– Ты мне льстишь.

– А каким он был? – поинтересовался Кана. Я не распространялся о своём прошлом.

– Я не знаю, как это описать, – девушка приняла от Каны сигарету, – я сочинения по литературе у Матвея списывала. Он меня успокаивал, когда я экзамен завалила. Он для класса как Пушкин из учебника выглядел. Всем всё объяснял А потом мог в речку в одежде пьяным прыгнуть. Теперь ты выглядишь усталым и злым, Матвей.

Гимн закончился, гроб был в земле. Очередь людей закружилась вокруг него, покрывая крышку комками земли. Мы двинулись к остальным.

– Что в этом необычного? – я не стал смотреть ей в глаза.

– Нет, – перебил Кана, – как ты это заметила спустя столько лет?

– Раньше, если бы его не узнали, то он бы о себе заявил, – ответила Лера, – а сегодня не заметил даже меня. С днём рождения, кстати.
– Спасибо.
Это Кана сказал ей, я уверен. Её манера речи кажется несколько колкой, почему? Она хочет меня уязвить? Или она расстроена тем, “до чего я докатился”? Дошли до могилы.

Я в последний раз взглянул на портрет погибшего и кинул и отдал ему свою горсть. Возложили цветы. Долбоёб ты, Артур. Могли бы сейчас вместе пива выпить. Речь взял его отец. Он старался держаться уверенно, но лицо выглядело болезненно и выдавало ту потерянность, в которой самому себе признаться стыдно.

– Я своим сыном горжусь, – Лера и Кана обсуждали какие-то факты обо мне из старшей школы, но я плохо слушал: мне хотелось узнать, что чувствует отец Артура. Я вглядывался во все морщины его лица, – Не было дня счастливей, когда он родился. И с самого детства всегда учил его любить Родину… Когда он отправился на войну, я… Мы с ним долго говорили, и поняли что это необходимо… Так бывает.

Он запнулся. Он колеблется, не верит своим словам. Почему же ты сам, сука, не был там? Почему не сражался за счастье будущих поколений? Наверное, у него есть причины. Я несправедлив. А когда то был, говорит Лера. Сейчас не хочу. Это мне ничего не дало.

– Ты ничего не говорил про свой класс, – прошептал мне Кана, – мне, знаешь ли, завидно.

– Я ничего не помню, Кана. Прошлое не остаётся в моей памяти надолго. Лер, а Артур был православным?

– Был.

В памяти осталось, что я был тем, к кому относились со снисхождением. А Лера заявляет, что меня любили и ценили. Никогда этого не чувствовал. Всем раздали по стопарику. “За Артура, не чокаясь!”. Упокой, Господи, душу его. Я бахнул рюмашку и снова отошёл.

В мыслях рисовалась картина прекрасного настоящего. Каким оно могло бы быть, в теории. Все счастливы, как я когда-то и хотел.

Войны не случилось. Я съездил в Киев и посидел на ступенях памятника Родины-матери. Смог познакомиться с группой “Немного нервно” и смог с ними сдружиться. На Маяковских чтениях в Москве прозвучали мои стихи. Мероприятие не закрыли, я не перестал писать. Никого не посадили, никто не умер. Политзаключённые никогда ими и не были. Артур живёт с Лерой, будь она неладна, в Казани. Она, наверное, медик, он програмист. Если у них будут дети, я буду их крёстным. И не важно, что я агностик. Навальный – московский депутат, борющийся за развитие своего района. Саша не сторчалась и даже не знает обо мне, она опытный юрист и довольна жизнью. Я писал статьи не о боях в Курской области, а о Международном музыкальном фестивале в Москве. Выступали Pink Floyd, Роллинги, ShortParis, Монеточка и другие. Межкультурная коммуникация, наша культура идёт на экспорт. Россия — часть большого мирового пространства, и большой мир идёт к сотрудничеству и процветанию. От Лиссабона до Владивостока ходят поезда, я взял первый билет. Я турист, а не эмигрант. Нет войны, нет разбомбленных городов и жертв. И все живы. Всем весело и никто не плачет.

Ни одной могилы. Я закурил и осмотрелся вокруг. Похороны заканчивались, мужики забрасывали землю лопатами. Кана и Лера подошли ко мне. Кана чем-то то ли обеспокоен, то ли недоволен. Лера смотрит на меня.

– Поехали? – спросил художник.

– Я переведу, – у меня тоже не было желания задерживаться здесь. Кана отошёл, смотря в телефон.

– Матвей, – Лера посмотрела мне в глаза, – скажи … я тебе раньше нравилась?

Подумал, что ответить.

– Да, – не солгал, – может ещё встретимся?

– Я улетаю в Екатеринбург сегодня.

– Понятно, – было неловко, – спасибо, что не забыла меня.

Мы молча попрощались, обнялись и разошлись. С ней было приятно повидаться – жаль, что времени так мало. Такси уже подъехало. Кана выглядел хмуро. Мы сели сзади и машина тронулась. Никто из нас не обернулся.

– Ты чего скис? - спросил я его.

– Я хотел встретиться с мёртвыми, а не живыми, – он не повернул ко мне голову.

– Зачем тогда меня позвал? – из его слов я понял только то, что он чем-то обижен и расстроен.

– Хотел увидеть твою реакцию. Увидел.

Это начинает бесить. Хоть бы поделился своими переживаниями, а не набрасывал своё говно на вентилятор дующий в сторону остальных. Если страдаешь, то хотя бы не заставляй других страдать тоже. Я высказал ему это и мы некоторое время попререкались, после чего он раскололся.

– Мы с Лерой говорили о прошлом и я вспомнил, как мне тогда было хорошо. Это не ностальгия, правда лучше было. Были силы что-то делать. А потом жизнь ударила меня по лицу и я не смог подняться. С вами же будто ничего и не случилось.

– Это же пиздёшь, – возразил я ему.

– Нет. Вы продолжаете что-то делать, даже не зная куда двигаться. Это бесит, потому что я так не могу. Но скоро отойду, забей.

Хотя бы так. Дождь усилился, водитель включил дворники. Все друг друга бесят. Всё и всех заебало.

4. Хлеб насущный

В комнате прохладно, никак не уснуть, зато хотя бы тихо. Я порядочно устал от взаимодействия с людьми, и, хотя мой желудок разъярял голод, как в старину кочевники деревню, я отказывался вставать с кушетки. Приехал, называется, отдохнуть!

Ворочусь, возвращаю спавшее одеяло на плечо и пытаюсь успокоить мысли. Сука, отъебитесь все! Нахуй вам эта статья сдалась? Что она изменит? “Большой репортаж о жизни провинции в это смутное время”... Просто отпуск бы попросил и всё. Телефон трещит – трын-трын. Пишут все, поздравляют, что-то спрашивают, шутят. В пизду, никому не отвечу. Кана ещё со своими упрёками доебал. Лучше бы картины свои продолжил писать – вон они, пустые холсты, стыдливо в проёме между диваном и книжной полкой спрятаны… За койку в доме, конечно, спасибо, да.

Вздох, закрыл глаза. Но нет, не поможет. Пытаться заснуть с такой бурей в голове – затея гиблая. Всё равно сел, уперся спиной о стенку и закурил. Вернул пачку на столик рядом, там же лежит ноутбук и нетронутая книжка Томпсона. По чёрному ковру скользит вышедшее после дождя солнце. В лучах на воздухе видна пыль. Она оседает на струнах гитары, стоящей в углу. Вот он, покой. Ничего не нужно, ничего не хочу. Только желудок урчит.

И тут, из открытого окна, словно ракетная бомбёжка:

– А пока мы тут празднуем, эти предатели и русофобы, называющие себя “либералами” и “борцами за свободу”, спят и думают, как нас уничтожить! Делают это, уютно сидя у наших соседей – в Казахстане. И они же кричат про “страну-тюрьму”. Но нормальному русскому человеку за границей сейчас делать нечего!

Умеют же соседи и мракобесы с телевизора всё испортить. Я не разозлился, но – всё, мирная атмосфера потухла вместе с сигаретой. Я перешёл в кухню и стал рыскать по холодильнику и полкам. На столе же стояла лишь бутылка вина – подарок от Каны и его девушки Кати, которую я ещё в глаза не видел. Но пить не хотелось. Хотелось выплеснуть куда-то накопившуюся агрессивную энергию. Что-то изменить или исправить. Но что?

– Блять! – откинул я в сторону от злости тупой нож, которым не без труда нарезал найденную в холодильнике ветчину. Все полки заняты приправами, соусами, банками, которые лучше не открывать – но нормальный еды, даже хлеба, в доме нет, а ноги уже подкашивались от слабости, – Сука! Ну нельзя что ли было сразу сказать?! Нахуй мне твоё вино, если я с голоду помираю!

Я решил сходить в магазин.

Накинул пальто, закатал на нём рукава, надел небольшого размера синие круглые очки Каны, которые он забыл, когда оставил меня и укатил к заказчику, чёрные перчатки без пальцев и взял свой старенький синий рюкзак, с которым ещё приехал.

На улице, на удивление, прекрасная погода. Дождь кончился и оставил после себя мелкие лужицы. С чистого и ясного неба палило солнце, я не зря взял очки. Бегал во все стороны лёгкий северный ветер, приводя температуру воздуха в идеальный баланс. Родные улицы. Свежо и хочется жить.

С заросшего деревьями и тихого двора Карла Либкнехта, где снимали двушку Кана и Катя, я вышел на Железную дивизию, по узким тротуарам которой парами бродили школьники в пиджаках – видимо, с парада. С шумом затормозил на остановке рядом трамвай. Из раскрывшихся дверей, помимо прочих, вышла пожилая пара, держась за руки. Мои глаза зацепились за них и я чуть не впечатался в длиннокосую низкую девочку, но увернулся в последний момент. Голову и живот закрутило. Голод. Я встал на месте, чтобы прийти в себя и, открыв глаза, вдруг смог охватить всю картину жизни вокруг. На парковке бизнес-центра на другой стороне дороги рабочие разгружали фуру с музыкальным оборудованием. Сидящий на лавке мужчина рассказывал по телефону о том, насколько отвратительным был выпитый им кофе в заведении неподалёку. Скрюченная и худая бабушка статуей застыла в бедняцкой куртке, больше похожей на халат, продавала тюльпаны и ландыши. Пожилая пара подошла к ней и стала набирать букет, от радости чего старуха ожила и заулыбалась. Какой-то школьник врезался уже в меня и уронил кепку с принтом покемона. Я внимательно ощупал её и отдал мальчугану… Пачка в кармане оказалось пустой.

– Простите, сигареты не найдётся?

Чёрт, а ведь жизнь своим чередом идёт. Как можно исправить то, что не сломано? Я шёл по улице дальше и новыми глазами смотрел на всё вокруг. Или мне всё это было известно, но я не хотел этого видеть? Ведь всё осталось прежним. Вот “Молодёжный театр”, из него вышла уставшая молодая пара – может, актёры? – девушка похожа на гота, а парень в рокерских цацках. Поцеловались. Мимо с ветром и нервным лицом пронёсся электросамокатчик, держа на спине сумку Яндекс-доставки. Услышал краем уха: “Блять, да где этот проход?”. Все заняты повседневными делами. И я тоже. Жизнь продолжается и ведь, точно помню, её течение никогда не нарушалось.

Из-за угла соседнего здания с тихим, еле заметным шумом выруливает дрон-доставщик. Мне страшно. Мне вспоминается Курская область, разрушенный сарай и обломки железной птицы, две половинки женского тела и корова без головы, разлившаяся с молоком кровь. Но сейчас я не там и всё конилось.

Сейчас мне хочется есть и я вынужден идти в магазин. Даже если ночью за соседями приехал воронок, с утра мать поднимает детей в школу и идёт на работу, чтобы их обеспечить. Разве это не правильно? Пока я шёл по парковке, обходя автомобили и сворачивая на Минаева, всё в мире уже починили.

И лишь резкий звон разбитого стекла вместе с нарастающим гулом голосов выбивает из колеи нормальной жизни. Встрепенулся. Не вижу откуда... За углом? Там, если верить памяти, тихая вьетнамская кафешка. Что за чёрт…

У заведения собралась большая толпа:

– А кто ментов-то вызвал?

– Мудак, всё свидание испортил!

– Дайте скорой пройти!

– Владелец, кто ж ещё…

– Куда?! Там ещё не закончили…

– За языком следи! Этот человек – ветеран, герой!

– Машенька, не смотри, пошли отсюда…

– Нет, остальные уже в автозаке.

– Чуть в глаз осколок не прилетел!

– Херой бля… В тюрьме, небось, сидел.

– Жесть, да он его убил походу…

– Граждане! Просьба разойтись и не мешать работе полиции!

Рефлексы. Это пойдёт в статью, иначе никак. Я включил запись на телефоне и стал пробираться в первые ряды. У обочины стояли две машины ментов и одна скорая, в которой сидел полицейский с бледным окровавленным лицом. Народ вокруг лениво смаковал происходящее внутри. Я не хотел этим заниматься, но иначе у меня не будет материала. Если журналист не идёт к событию, событие идёт к журналисту.

За панорамными окнами, нарушая строгий азиатский уют однотонного холодного интерьера, разворачивалась кровавая драка – отражение реалий новой эпохи. Двое полицейских со страхом в глазах, вытянув вперёд дубинки, окружали пьяного мужчину в военной форме. За ним на полу лежал парниша-официант, похоже, азиат – красная лужа у головы. Ещё один мент отгоняет слишком любопытных.

– Мужик, не усугубляй и сдайся! – взмах дубинки, – Ты уже на лет десять точно натворил!

– Я пять лет отслужил, бля! Я под Киевом ещё, сука, был! Я в Угледаре с хохлами ебашился! А вы, бля?! Жрали тут?!

Навёл зум на лицо вояки. Молодое, но изувеченное шрамами и морщинами от стресса. Война. Ещё немного разливающаяся по нему ненависть разорвёт швы ран и разбрыжется вместе с кровью.

– Граждане, тут опасно!, – визг громкоговорителя, – Пожалуйста, разойдитесь по домам.

Такие картины отрезвляют ум. Дебошир выпрямляет грудь и делает угрожающий выпад в сторону мента. Мент положил руку на кобуру. Животноподобные крики. Глаза стеклянные, широко раскрыты. Зрачки бешенные… Нет, кажется, мужик правда не понимает из-за чего весь кипишь. Там такие проблемы решились проще.

– Что стало причиной конфликта? – спрашиваю соседа.

– Вроде, официант попросил потише быть.

– Мужик в компании отмечал?

– Песни пел, – сосед затянулся сигаретой и рассмеялся, ушёл.

Вот так. В размеренную и тихую жизнь врывается эхо войны. Она забирает жизни даже после своего окончания, как автомобиль со сломанным двигателем продолжает своё движение по инерции. Только думаешь, что всё вокруг спокойно, как в будничный день тебе проламывают череп на работе. Мирная жизнь – мираж, хрупкая иллюзия, которую разрушит даже лёгкое касание. Древняя ваза в музее, на которую нельзя даже дышать.

Дышать в толпе тяжело. Из заведения ещё сочатся запахи оставленных блюд – мясные бульоны, рисовая лапша в соусе, салаты с креветками…. Настоящая пытка для голодного человека. Живот крутит, ноги косит… Да похер, потом посмотрю по новостям. Дайте пройти. Я не могу сейчас этим заниматься. Не хочу и не могу это вывозить ни морально, ни физически – сколько раз мне повторять, что я устал?!

И если я не поем в течении получаса, то слягу на месте и всем будет похер, так же как похер на того мёртвого азиата-официанта или этого свошника, прошедшего через ад, непонятный другим. Ты прав, ничего не поменялось – раньше было так же. Потому пиздуй через силу в свою “Пятёрочку” и помни: мир хрупок, смерть всегда рядом. Бежать некуда, приходится жить.

Чуть выше головы незаметно для меня прошелестел полицейский дрон. Проводил его тупым измученным взором. Просканировал ли он меня? Меж зданий будто промелькнула искривлённая линия света с неба, но я буду верить, что мне показалось.

***

В магазине, помимо прочего, взял дорогой вьетнамский доширак. Мой рюкзак набит до отказа. Карла Либкнехта, двор. На лестнице встречаю Катю. Невысокая, крупное стройное тело и тёмные кудри по шею. Сразу узнали друг друга. Её рюкзак набит до отказа. Смиряем друг друга полными жалости взглядами. Вся моя прогулка была бессмысленной.

– Начну пить вино и писать, всё же, статью, – разбирали продукты мы вместе, – потом, может… встречусь ещё с одним человеком.

– Вечер после восьми не занимай, – она села за гитару и заиграла, что-то повторяя, – С днём рождения, кстати.

Я заварил вьетнамский доширак, налил вино в гранёный стакан – спасибо, Кана, спасибо, Катя, – и открыл ворд на ноуте. Даже если меня завтра посадят, работу мне пока никто не отменял.

5. Счастье победителям
(отрывок из статьи)

“ГЛАЗАМИ ТЕХ, КОМУ ПОВЕЗЛО”: ПРОВИНЦИЯ ПОСЛЕ ВОЙНЫ, часть III

Автор: Матвей Мещеряков

Посёлок в Пригороде. Двухэтажный дом с большим двором, джип на стоянке, рядом лес и река Свияга. А над входом – полотно российского флага с буквой “Z”. Это дом 38-летнего Игоря Лукина – ветерана СВО и счастливого семьянина.

В связи с трагическими событиями, произошедшими с корреспондентом, статья осталась незавершенной. Но в интересах чистоты и принципиальности журналистской работы издание “БЕЗДУШИ” постепенно публикует весь имеющийся материал с минимальными правками. Однако, напоминаем, что взгляды автора не всегда совпадают с официальной позицией газеты.

“Раньше было страшно, но теперь – всё идеально”

Две девочки, десять и двенадцать лет, играют площадке – песочница и качели. Жена Марина выносит нам на террасу чай и блины с вареньем. Игорь сидит напротив – он доволен. У него в жизни есть всё, кроме собственных ног.

– Я даже рад, что ноги только потерял. Страшно представить, что не могу жену увидеть или детей обнять. Когда очнулся, чуть ли ни танцевал на кровати от радости, что в госпитале и туда больше не вернусь. Протезы хорошие подарили.

Игорь ушёл на фронт в 22-ом году, служил по контракту. А ранение получил в 25-ом. Дрон-камикадзе задел его, когда тот прикрывал отступающих товарищей. Все местные газеты писали о героизме Лукина.

– Я и на телевизоре был и в школах. Ну, куда звали. Даже документы почти не пришлось собирать, сразу дом подарили и выплаты все отдали. Повезло вообщем, как и выжил когда! – смеётся Игорь.

Тысячи других военнослужащих до сих пор стоят в очередях на получение квартир и выплат, многие спиваются в нищите или уходят в криминал. Но сложно винить Лукина в том, что он не думает об этом. Сегодня каждый рад уже тому, что может обеспечить себя и своих родных.

По данным издания “Вёрстка”*, за текущий год бывшие военнослужащие, вернувшиеся из Украины, совершили уже 214 уголовных преступлений. Это только те, о которых стало известно. Власти замалчивают сведения о них. Реальных случаев – гораздо больше.

– Мы, наверное, очень счастливые люди, – говорит Марина, раньше работала на почте, теперь семья живёт на пенсию мужа, – Раньше было страшно, но теперь, боюсь сглазить, всё идеально. Всё время вместе, растим детей и любим друг друга.

За ужином девочки, Маша и Настя, рассказывают о том, что происходит в садике и школе. Большой стол накрыт богато, члены семьи передают друг другу тарелки и порой смеются. Они не боятся друг друга: редко ругаются и не применяют насилие. Это не притворство ради гостя. Просто полноценная здоровая ячейка общества.

Разве такое возможно?

“Путин то же самое говорит, поэтому я за него”

В личном кабинете на втором этаже у отставного старшего сержанта стоит витрина – китель и фуражка, медаль “За отвагу” в футляре, фотоальбом с сослуживцами. Марина и дети остались внизу, смотрят мультфильм про Миньонов. Игорь листает фото и оглядывается в сторону на доносящиеся звуки телевизора.

– Конечно, жертвы… были. Это тяжело, поэтому я стараюсь не думать. Говорю себе, “это была война, там всё было иначе”... Армия должна служить своей стране, права она или нет. Я без ненависти это делал, без азарта. Там такие же люди, но враг есть враг. Лучше он, чем я.

Здесь же располагается общая библиотека. Два длинных стеллажа, соединённых в углу. Внушительно. Большая часть от деда. На полках, помимо классики, “Доктор Живаго” Пастернака, книжки Акунина* о Фандорине, серия “Метро” Глуховского*. Нравятся?

– В детстве по вселенной “Метро” вообще очень угорал, – ветеран расплылся в улыбке, – хотел быть похожим на Артёма (главного героя книги, – прим. автора). Как прочёл, решил, что точно в армию пойду. Но семья, конечно, больше влияния оказала.

Лукин принадлежит к династии военных в третьем поколении. Дед участвовал в ВОВ, отец прошёл Афганистан. А он первый армейский контракт заключил в 2014 году. Каждому поколению своя война.

– Я думаю, определённые перегибы есть, но общий курс у России верный. Я никому не желаю зла, народы все люблю и не желаю начала войн, но за свой образ жизни буду стоять до конца. Путин то же самое говорит, поэтому я за него. С молодёжью жестят порой, но это пройдёт.

“Путин уходит со сцены”: За последние полтора года президент не появился ни на одном публичном мероприятии – не был даже на Параде Победы 27 мая, а все обращения давал по телевизору. Правдивы ли слухи об ухудшении его здоровья?

В лесу рядом тихо. Рыба в реке охотно клевала на нашу приманку. Игорь курил, складывал бычки в пепельницу и сосредоточённо следил за колебанием воды. Незамутнённое сознание, цельный и простой взгляд на мир. Зависть берёт. В нём не существует новостей не из телевизора, в нём напали не мы, а на нас, и в опасности не ежегодно ухудшающийся уровень жизни, а наши духовность и скрепы.

Сматываем лески. Приманка была вкусной и все клюнули.

“Молодёжь же не виновна в том, что ёе обманывают”

– Учиться мне не нравится, мне нравится рисовать, – говорит Настя, старшая дочь, и показывает свои работы, – Когда вырасту, хочу делать мультфильмы, как вот “Время приключений”. С папой и мамой время проводить нравится, но, иногда, хочется уйти в такое приключение… Мне бывает скучно и грустно.

На рисунке под рукой – главные герои мультсериала и сама Настя вместе с ними. Она мечтает о том же, что большинство других детей. Если родитель не издевается над ребёнком и любит его, то не имеет значения кто он – антивоенный активист или патриот-консерватор.

– Дети всегда спорят, это нормально. Они пройдут собственный путь, чтобы всё это понять, – рассказывает на кухне Марина, – Молодёжь же не виновна в том, что её обманывают. С ней нужно говорить, а тех, кто ей мозги пудрит… с ними надо разбираться.

Московский суд приговорил Елену Листьеву – корреспондентку издания “Холод”* к 11 годам общего режима за “разглашение государственной тайны” и работу на “нежелательную организацию”. Репортаж “БЕЗДУШИ” из зала суда. Защита подала апелляцию.

Никакой конкретики. Даже те, кто пропитан пропагандой, не желают быть жестокими. Как и большинство людей, они глубоко милосердны. Просто и мы, и они мыслим двумя категориями: “продавшийся негодяй” или “полезный идиот”. Те, кто вещает с экранов – первые, кого мы знаем лично – вторые.

Племя сумасшедших людоедов совсем немногочисленно. Но мы судим всех “запутинцев” по ним, потому что это племя активно. То же работает и в нашу сторону.

– Щас местные власти пытаются часть Винновской рощи снести, мы устраиваем народный сход. Надеюсь, мой авторитет что-то изменит. Вообще, хочу и дальше за справедливость бороться, уже на гражданке. А то от безделья с ума сойду.

Игорь показывает самодельный транспарант в гараже: “НАШИМ ДЕТЯМ НУЖЕН ЗДОРОВЫЙ ВОЗДУХ”. И нам, и им нужны перемены. Но пока система не изменится, власть не будет слушать народ. Дело не в плохих боярах, а в том, кто их назначил и рассказывает, как у нас всё хорошо. В то же время, простые люди даже не слышат друг друга, какой тут разговор.

– Я всегда любил змей, и позывной у меня такой же был, – Лукин показывает татуировку ползущего по всей руке удава, – Очень хочу завести себе такого, да жена не даёт. Боятся всё. А жаль, очень красивые и… такие, королевские, что ли, животные.

Это последнее, чем Игорь поделился на прощание. Знакомый знакомых, встреча на удачу. И чем-то я ему приглянулся, раз он был так откровенен. Может тем, что молчал и слушал.

Портрет человека по ту сторону политических баррикад. Ветеран СВО. Убийца, принёсший в Украину “русский мир”. Любящий отец, радеющий за счастье своих детей. Такая же обманутая жертва. Живой человек в эпохе Безумия. Мы смотрим на всё через ярлыки: ненавидь или будь ненавидим.

Мне более приемлемо второе.

* признаны в РФ иностранными агентами и внесены в список террористов и экстремистов

29.08.2028

>ЧИТАТЬ ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ

6. Безотчий дом

Телефон продолжает трещать. Клубы дыма и нервоза распространяются по тесному балкону. Второй звонок подряд.

Я не хочу с ней говорить. Я не могу, это разрывает меня на части.

– Матвей, она твоя мать.

Удобно судить со своей колокольни, да, Кана? Я вот твою жизнь не лез. И, вообще, думаю: пока мы судим друг друга за мораль, не видать нам свободы. Но у тебя-то отношения с семьёй хорошие, даже отец жив. Можно и других поучить.

– Это не смешно. Ты теперь иноагент, к ней уже могли прийти менты для разговора или ещё что, она волнуется, переживает – а ты молчишь, будто тебе плевать на неё.

Такие мысли меня тоже посещают… Да, мне стыдно за это. Поэтому я делаю вид, что не вижу звонок, а не просто сбрасываю с злостью. Жду, оттягиваю до последнего. Что, хороший ответ?

Сигарета потухла, выбросил в окно.

– Матвей, что с того, что тебе “стыдно”? Что это меняет? Ты столько об обществе думаешь, а родных людей – мать! – игнорируешь. Как страдать от несправедливости мира, так ты жопу рвёшь, а когда реально можно и нужно что-то сделать – руки у тебя опускаются! Где вся твоя энергия?

Я промолчал. Всё тело трясёт от волнения.

Я очень хотел огрызнуться. Хули он сам ради других сделал? Сидит молчит, удобно уселся, молодец! Зачем что-то менять, когда на самом деле всё устраивает? Но это эмоции. Он мой друг. И в отношении матери он прав.

Уведомление о новом сообщении, взгляд на экран: “С днём рождения, сынок!!!”.

***

Половина четвёртого. Я стою у двери и собираюсь с силами, чтобы постучать в дверь. Даже не знаю, дома ли она? Опять игра на удачу. Ладно, постучал… Повезло. Звук шагов за дверью. А повезло ли? Она открыла дверь и посмотрела на меня с испугом и радостью. Не ожидала.

Мы сели в гостинной, где мать накрыла небольшой стол. Торт, ясное дело, фрукты, конфеты, яблочный сок, салат с крабовыми палочками. Постаралась. Я ей принёс её шампанского и дорогой шоколад. Задули свечи, я разлил шампанское, она стала нарезать торт.

– Я в этом году не стала звать никого, не знала – приедешь ли ты вообще… – в голосе звучала тревога, – Ты бы мне писал хоть иногда, что у тебя всё хорошо.

– Забываю, прости.

Я стараюсь не смотреть на твоё лицо. Мне почему-то кажется, что ты всё время смотришь на меня с этим презрительно-обиженным взглядом, молящем о пощаде. Может, его сейчас и нет, только тень от прошлого. Расстояние укрепляет родительскую любовь. Взгляд перешёл на полки с фотографиями, которых я не видел шесть лет.

Какие-то помню, многие – нет. Вот ты, в офисной одежде, для странички о сотруднике на сайте, но очень тебе нравится. Хорошо на ней вышла. Вот какой-то праздник на природе – и отец, и дед, и бабка, все живы ещё – мне лет шесть, может, восемь, стою в сторонке. Вот и сам отец, с чёрной лентой. Синяя рубашка, милая ухмылка. И всё таки на тебя я больше похож – жаль даже. Фотография с ёлкой, я в глупой, большой мне, кофте будто из начала 60-ых. Ещё какой-то юбилей. А вот новая! Ты стоишь незнакомым мне мужчиной, в обнимку. Что ж, рад за тебя.

– Как у тебя дела? – спросил.

– Да нормально, работаю-отдыхаю. С девчонками иногда вижусь. У дяди твоего, Игоря, были недавно, ему протез поставили. А так, обычно скучно. Раньше ты был рядом, а теперь пусто дома.

– Книги так и не читаешь?

– Да некогда, и не моё это.

Вздох. Молча принимаемся за еду. Тишина, стук металлических вилок о дно тарелок… Бессмыслица, тоска. Я всегда хотел, чтобы ты читала книги. Чтобы мы хоть как-то друг друга понимали. Чтобы не ощущать эту зияющую пустотой дыру в нашем общении. Нам просто не очень говорить. Когда я пытаюсь понять, что тебе интересно в этой жизни, то не могу найти ответа. Вместо этого всегда слышу:

– Главное в моей жизни – это ты. Чтобы у тебя в жизни всё было хорошо. Тогда я спокойна.

Может, сыграла моя гордость? Я никогда не пытался тебе объяснить. То, что ты считаешь для меня “хорошим” мне никогда не нравилось, и сейчас не нравится. Мне от этого н е х о р о ш о. А я вижу, как ты боишься, как ты сожалеешь о том, какой путь я выбрал. И хочешь мне добра, я знаю, я понимаю, но не могу принять. И ты смирилась, но тоже не приняла.

– Ты читала новости?

– Ой, не слишком, а что?

Значит, не знает… Блять, может тогда вовсе и не говорить? Ещё снова рука отнимется! Плакать будет, причитать, как и тогда… Самое больное – обвинять. Клеймить глупостью, незрелостью, ничтожностью меня и себя саму. И ведь нельзя ответить, самому будет больнее. Старые раны дают знать о себе.

– Я выйду покурить, – откладываю столовые приборы и ожидаемо подмечаю недовольный взгляд.

Взял второй стакан шампанского. Вышел на балкон и закрыл дверь. Облегчённо вздохнул и с удовольствием сделал первую затяжку. Сейчас стало совсем тепло. А перед глазами встаёт зимняя ночь. Я был в одной футболке и спустился по трубе рядом. По щеке у меня стекала кровь от удара ремня и я шёл до нашего гаража, куда знал как зайти без ключа. Постелил себе куртки и укрылся ими же. Два часа пытался заснуть, но не смог. Промёрз и вернулся к двери квартиры. Она была открыта. На утро никто об этом не вспомнил.

Можно ли назвать это любовью к родине? Выпьем за это.

Выпьем за то, чтобы научиться забывать всё плохое. Не о чем говорить, если ничего и не происходило. Дерись, кричи, плачь, ломай мебель и молча садись за обеденный стол, где тебе с тихим нежным голосом скажут: “Приятного аппетита”. Словно квартира находится в безвременье, вся настоящая жизнь и её движение – за дверью.

А ты из неё почти не выходишь. Я даже не знаю, что ты делаешь в свободное время? Сколько не спрашивал, ты сама не знала ответа. У тебя и правда нет своей жизни, так? Но нахуй тогда пытаться подмять мою под свои стандарты?! Бросил университет, работа непостоянная и опасная, деньги не коплю и порой даже живу впроголодь, семьи нет, с законом проблемы. Разочарование, да. Но лучше уж так, чем жить как ты. Если повторять эту мантру, то становится легче.

– Ну сейчас то лучше стало, нет? – в пустоту, взгляд цепляется за лавку, на которой мы сидели с Каной с утра.

Она просто боится меня спугнуть. Просто теперь я могу уйти, а раньше не мог. Смотрит ли она? Я оборачиваюсь и вижу, что мать сидит с закрытым руками лицом. Странное, неприятное чувство – никак не могу вспомнить его. Помню морщинистые руки, поражённую варикозом кожу, постоянные мешковатые кофты, чёрные кудри с сединой и вечно теряющиеся очки, зацепившиеся за бусы. Но не лицо. Почему?

Почему мне не нравится такая жизнь? Может, я ошибаюсь? Разве я счастлив, доволен жизнью? А людям достаточно тишины и покоя. Им слышны только щебет птиц за окном и кипящий в кастрюле суп. Они любят друг друга и большего им в мире не нужно. Глупые песни и наивные фильмы, вкусные роллы и никаких рисков. Не нужно никуда бежать. Не нужно думать о лишнем. Глупые люди смотрят на карты и лаются друг с другом, словно бешеные собаки. А ты сидишь на балконе и куришь, пока время сжигает царей. Строй своё маленькое серенькое счастье и не выёбывайся. Даже мобилизация тебе уже не угрожает.

Нет, блять, понесло меня в Москву, на протесты, суды, манифестации и поэтические декламации, протесты, газетные статьи, административные статьи, автозак, КПЗ, избиения, безумная любовь с безумной девушкой, нападки от органов и “Русской общины”, работа в “БЕЗДУШИ”, поездка в Белгород, репортаж из Курской области, угрозы убийством, выгорание, расставание, компромиссы с властью и всё равно иноагентство. И нахуя всё это? Попытаться что-то изменить, не проебать своё время на Земле, а взять всё от него и добиться лучшей жизни.

Только будет ли она? Ты говорила, что отец тоже вон её хотел. Возить нас на отдых в другие города, сделать так, чтобы мы ни в чём не нуждались и имели всё самое лучшее. А в итоге все последние годы таскался по врачам, пытался вылечить себя, “висел обузой на семейном бюджете”, как сам говорил. Не мог с постели встать, страдал и ругался со всеми, не мог видеть себя таким слабым. Даже воду заряжал, диски Кашпировского где-то достал. Просто чтобы всё исправить. Мы все проиграли и мы хотим всё исправить… А во двор снизу выходят дети с отцом, играют на площадке (в кои-то веки увидел это) и весело переговариваются. Что терять, если если ни за что не боролся?

У отца выиграть тоже не получилось. Четыре инсульта. После последнего не мог двигаться и говорить, питался через трубочку, только смотрел на меня молча, когда я одевался в школу. Верил ли он, что справится? Десять лет прошло.

Кладу руку ей на плечо.

– Ма, послушай, – давно её так не называл, – Меня признали вчера иноагентом. Я боюсь, что у тебя из-за этого могут быть проблемы. Я могу вывезти тебя из страны. Деньги есть, купим тебе квартиру, здесь всё продадим. Понимаю, всё это резко и страшно. Но так будет лучше. Хоть раз в жизни, послушай меня и поступи, как я говорю, пожалуйста, не спорь. Пожалуйста…

***

Я оставил её одну, подумать и отойти. Ушёл в свою бывшую комнату. На стенах продолжают висеть постеры, фото и вырезки из газет – яркие девизы и спутники амбиций. Смотрят на меня… Опять, потерянно-скорбное лицо. Немой вопрос: “зачем?”. Зачем я порчу жизнь всем своим близким? Мать на шестом десятке лет вынуждена эмигрировать, Саша продолжает торчать в Москве, Костя третий год сидит в Покровской колонии, с Леной Листьевой хуй знает что будет. Рука на книжной полке касается “Мастера и Маргариты”. Единственная книга, которую ты постоянно перечитываешь. Пять раз. Неужели ты мечтала, чтобы у вас с отцом всё было как в ней? Неужели в “проклятом” романе ты не увидела ничего, кроме великой любви? Вечный покой, неизменное счастье… Нахуй идите со своим “вечным покоем”, он хуже Ада!

Падаю на кровать. Обрёл ли отец этот покой под землёй? Так и не помирились. Зотя думали об одном. Бать, я же тоже оптимист был. Весь в тебя. Главное ведь, чтоб у всех всё было хорошо. Мы учимся самопожертвованию с малых лет. Хорошо у всех, кроме тебя самого. Саша говорит, что сторчалась именно на фоне этих мыслей – не жалела себя и сломалась.. Сейчас я её почти не вспоминаю. Неужели она тоже не изменилась?

Стук в дверь.

– Сынок, можно? – садится рядом, бледное и слабое лицо – я подумаю ещё, можно? Главное, что у тебя всё в порядке было… Всё у тебя хорошо?

– Да, мать, – запнулся, странное слово, – у меня всё будет хорошо.

7. Личные заграницы

Я помню себя в тот день. Нет, это была уже ночь. То немногое, что осталось в памяти. Это была осень, ужасное время. Не из-за погоды, просто так было с самого начала. И жалость сердце щемила, и голова от ненависти кипела. Частая для Питера история. Она лежала на кровати, длинные чёрные волосы растрёпаны, а сетчатая блуза съехала с плеча. Я сидел в куртке на полу у изголовья, пил пиво. Света нет, запах отвратительный, полный бардак и мусор вокруг. Музыка, какое-то клубное техно, ебёт мозг, я перепил, а она продолжает кричать и извиваться.

– Что со мной не так?! – тушь размазалась по лицу от слёз, – что тебя не устраивало? Ты же с самого начала всё знал! Ты всё знал!

– Саша…

– Я поверила тебе! Я верила! Всё же было хорошо!

– Саша, это было больше полугода назад!

Она стала колотить меня по спине. Я отсел и с руганью усадил её обратно на кровать. Знал же, знал, что так оно всё и будет. Все восемь месяцев, пока мы были вместе, мне приходилось тянуть её из эмоциональной ямы. А я сам из неё ещё не вылез. Мне надоело, я больше не переношу этого образа жизни, я чуть не потерял работу. Взвыл.

– Я так не могу! – попытался закрыть уши ладонями, – или выключи это говно или что у тебя есть? Есть у тебя ещё гаш?

– А слабая, я, да?, – визгливый хохот, – Свёрток в тумбочке, а слабая я!

– Сука, это ты меня довела! – я достал гаш и ушёл на балкон, закрылся и расслабился в относительной тишине. За окном пролетел дрон с термосумкой, я опустился и сел под окнами, не смотря на улицу. Отломал небольшую часть и пустил по зачерневшей бутылке дым. Затянулся и остался на балконе. Не хотелось к ней возвращаться. Но я постоянно это делал. Нахуя?

Я снова и снова возвращался к тому вопросу: любил ли я вообще когда-нибудь? Это она спросила, drama-queen. Или мне просто нравилось быть любимым? Или чтобы не чувствовать себя ничтожеством, мне нужен кто-то, кого я мог бы спасать? Что-то упало или разбилось. Ещё. Ещё. Всех спасти, да.

– Что ты делаешь?

– Всё заебало, – рядом с ней стояла кастрюля, в руках была чёрная тетрадь и зажигалка.

До сих пор не могу понять: если бы я не вмешался, всё стало бы лучше или хуже? Зажигалка никак не давала огня. Когда мы начинали встречаться, звоночки уже были, а вот внешне всё окей. Или нет? Она всегда была нездорово красива, с пухлыми губами, усталым азиатским взглядом, гимнастической худобой перешедшей в героиновый шик.. Ей от меня ничего не нужно, кроме внимания. Я ничего не требую. Мы даже особо не говорили, только ебались, пили и курили траву, но ведь нам и говорить было не о чём. А когда всё же пытались, то всё превращалось в бесконечную скуку.

Затем, в один из дней, когда я остался у неё на ночь и мы начали пить, поступил звонок с работы:

“Матвей, срочно в дуй на Московскую, там теракт!”. Я включился не сразу, во мне была уже половина бутылки джина. Смотрел фото и читал новости. Женщина в парандже. 34 человека. Полуразрушенная станция. Две остановки отсюда. Если бы я прибыл на час позже, то мог бы лежать среди них.

– Ты можешь забить на это и вернуться ко мне? – её этот сюжет не зацепил.

– Дай мне пару минут, – надо было покурить.

– Ты порой пиздец какой душный, Матвей.

– Ты порой пиздец какая скучная, Саш.

Всё было ясно и раньше, но тогда я в этом убедился. Нихуя ей, кроме себя, в этой жизни не нужно. Нет, ей своих проблем хватает. На стене, в рамке, как грамота за олимпиаду, висела справка о наличии психического заболевания – клиническая депрессия. Грамоты по литературе и обществу мы сожгли, когда её отчислили.

– Суки! Вы все от меня что-то хотите!, – она шла на красный, прямо перед машинами, – Отъебитесь, разберитесь со своей жизнью!

– Саша, блять, пошли домой!, – сколько раз меня чуть не сбили? И всегда везло, у самого края, – Пожалуйста, впереди патруль!

– Чем вы мне поможете? Вы же все т-у-п-ы-е!, – крик ненависти и падение на землю, переход на хрип, – Матвей, уйди, пожалуйста, съеби, оставь меня, я дойду, уйди! Нахуя тебе это?

Я промолчал, сел рядом, как пёс, и стал ждать. Чисто эгоистическая покорность. Если уйдёт она, придётся искать другую. Первые разы, когда я забывался и сжимал её плечи, они кричала и начинала плакать. Уже после она просила делать это специально. Есть только наслаждение от этих прикосновений и слёзы от них. Как можно думать мире вокруг, когда не можешь справиться сам с собой? Всё как и должно быть.

Мозг разрывала клубная музыка – басы, басы, басы, а для большей вероятности заработать эпилепсию – включили диско-шар, зелёный свет квадратами переливался и прыгал по стенам. Голова стала тяжёлой, по участкам тела, словно небольшая змея ползла по веткам, переливалось приятное онемение. Саша валялась, стонала, что-то пыталась сказать, но мне было уже всё равно.

Только запах стал сильнее и ярче, ещё отвратительнее, я пытался заглушить его делая один за другим глотки пива. Вкус, лучше чем обычно, надолго задерживался во рту, я чувствовал его даже на зубах. Я старался думать об этом – о хорошем, а не криках своей бывшей. Кастрюля лежала в углу, чёрный дневник не поддался огню. От себя не убежишь. Я ненавижу её. Мне её жалко? Мне необходимо, чтобы она вызывала жалость. Иначе давно бы меня тут не было.

. – Матвей, – её рука падает на пол, рукав остался на плече, вены обнажились, – давай поебёмся, как раньше?

Не ответил. Смотрел на вены в мигающих огнях. Свет – на коже появилось тёмное пятно, затем темнота полная, свет - тёмное пятно на венах. Сделал глоток из банки пива.

– Ты кололась? – я уже знал ответ.

Мне нужно её порицать, нужна кукла, которую можно разорвать. Чистейший оппозиционный эгоизм. Вас спасают, пожалуйста, не сопротивляйтесь. Смешно, насколько это сейчас прозрачно и ясно. Может, и кололась она из-за меня? Или из-за ужасных условий существования, о причинах которых она не думала? Насильно просвещение не насадишь.

А на самом деле завидуешь, ненавидишь то, чего нет у тебя самого. Она постоянно жаловалась на разбитую жизнь. На мать, которая пилит её при каждом звонке. На тупых подруг, которые никуда её не зовут. На то, что не может бросить. На работу в кофейне, где ей скучно. На всё, на что мне было похуй. Свой микромирок, надёжно спрятанный от войны, терактов и репрессий. В чём она не права? Я тоже такой хочу, но он и пугает меня, вызывает отвращение.

– У меня кровь брали, – дёрнулась, чтобы скинуть рукав, но передумала. Смотрит на меня.

– Ты кололась. Опять с Серёгой в притоне была?, – мне замечание показалось смешным, – Я не буду рисковать.

Глоток из банки. Две секунды тишины. Крик, резкий скачок с кровати. В лицо прилетела подушка.

– Ты никогда не рискуешь, потому что ты ёбаный трус! Жалкий, – запинается, подбирает слова, подбирает книги и кидает их в меня, – жалкое говно!

– Прекрати!

– Я пожалела тебя, ты отвратительный!

Быстро собрал рюкзак, забрал пиво и убежал от летящей пепельницы. Спустился на лифте и вышел на улицу. Пять часов утра. Вдохнул утреннюю свежесть полной грудью. Пешком двинул к Финскому заливу. Тело болело, думать не хотелось. Но всё стало прекрасным. С неба повалил мокрый снег, тая на жёлтых листьях, грязь облепила мои берцы и брюки. Ни одного дрона над головой. Мне хотелось дышать морем, его волнами и яростью, лужами заполненных мусором каменных улиц, чувствовать дым и солёную воду города. Слушать каждый прилив, крик каждой птицы, лай собаки вдалеке, редкие вспышки грохота автомобилей. Откуда-то взялись чёрные круглые очки. Солнце медленно заполоняло город, но мне казалось, что оно выходит навстречу мне лично. Может, даже назло.

Когда я дошёл до стройки, откуда был виден морской горизонт, то уже ничего не соображал. Глаза высохли, во рту жажда. Допил пиво и для красоты закурил. Настоящий романтический герой. Огненно-рыжий круг в очках поднялся над водой, просыпались и учащались волны.

– Военный преступник, – вот что она забыла сказать, думал я и смеялся. Мысли и идеи спутывались. “Бля, какой ужас, – думал я тогда, – мы все одинаковые: нам лишь бы доебать нормальных людей!”. Почему я не могу просто жить своей жизнью?

Я давно не видел моря. Последний раз ветры Балтики остужали кипящий в голове котёл отвратительных эмоций. А сейчас Ульяновск, разделённый на два берега широкой Волгой, погрузился в туман и, гуляя по Набережной одного из них, другую сторону уже не различить. Будто и в самом деле стоишь у моря. Далёкие фабричные огни кажутся сигналами кораблей – зовут к новому и великому, как и всегда. Сказал об этом Кане и Кате.

– Хороший пейзаж, – оценил художник, – но мне он уже приелся. Я вижу его слишком часто.
Щёлк. Девушка достала из полароида мокрую плёнку и протянула мне. Снимок на память. Если всё получится – когда ещё я их увижу? Кана сказал, что знает нужных людей…

Фото треплется на ветру, угрожая вырваться из ладони. К вечеру становится всё прохладней, но нужно придумать что делать до восьми часов. Потом требуют, чтобы я пошёл куда-то с ними. Похоже, что-то готовят.

– Настоящего моря ничего не заменит, – Катя достала лёгкий шарф и накинула капюшон, – а лучше океан, лучше Лиссабон. Старые города у воды – это наркотик. Матвей, почему ты не остался в Питере?

– Не помню, не люблю прошлое, – улыбнулся, уклонился от ответа. Глаза вцепились за проходящего мимо священнослужителя в рясе. За его светлое и одухотворенное лицо. Опять завидно.

8. Слепая вера

Я сразу заметил, что было многолюдно. Бабушки в цветочных платках на голову и в выцветших пальто, бритые суровые мужчины в однотонных куртках, молодые матери в неуместных клубных платьях (и тоже с цветочными платками) вместе со скучающими детьми. Германовский храм, краснокаменный и строгий, заполонили прихожане. Мы же стали чуть поодаль от толпы, так как опоздали и зашли ненадолго, по моей просьбе. Я видел лёгкое смущение на лицах своих друзей.

– Ты что, хочешь вернуться в религию? – первым тишину нарушил Кана, вполголоса. Здесь, внутри храма, среди мягких зелёных стен, золотых линий орнамента, небольших икон и простых фресок, он стоял как влитой – греческий священник на своей земле, погружённый в мысли, – Боишься?

– Нет, просто всегда нравились церкви. Тот покой и утешение, что они дарят. Я ж агностик.

Не перестаю думать об этом. Последнее утешение. Молитва, отказ от мирской борьбы, бесполезной, и единственный верный путь. Монастырь, где тебя примут, простят и поймут. Отречение от себя, соблазн слабости и сомнений. Слабость.

– Но после посещений всегда тяжело, – говорю им, а сам с упоением вглядываюсь в темноту уходящей под купол крыши, – а должно быть иначе, нет? – вопрос риторический.
Опускаю взгляд на море платков и бритых затылков перед нами.

– Откуда народ? – меня смутила толпа, необычно и хотелось уединения. А то я слишком люблю разглядывать других.

– Сегодня день Вознесения Господне, – вместо платка у Кати был красный вязаный шарф. И даже в своей косухе она не выбивалась из обстановки, а стала похожа на бунинскую героиню из "Чистого понедельника", сияла, - представляешь, когда ты родился, Христос вернулся на небо?

– Это хороший знак или плохой?

"...со Апостолы Твоими...просим Тя, Господи...Ныне, присно и во веки веков. Аминь...". Единый порыв рук в крёстном знамении. Церковные врата иконостаса открылись, священнослужитель пошёл по рядам, размахивая кадилом. Прихожане (можно ли причислить к ним и нас?) опустили головы.

Все они верят. Я вижу это в глазах. Вижу ярость, готовность убить, у высокого мужчины в возрасте. У него седые виски и широкая челюсть, будто всегда сомкнута, а ладони сжаты в кулаки. Вижу принуждённость и страх у молодой, обыкновенной, серой внешности, женщины. Чуть полновата, круглое лицо, глаза её бегают то по полу, то по людям вокруг, всего боится. Вижу спокойствие и уверенность старухи, что оперлась на подлокотник в углу. Ей тяжело стоять, но она не страдает - она привыкла верить и знает, что Бог рядом. С жадностью ловлю в толпе лица – молодые и ухоженные, старые и морщинистые, что светлы от спустившейся благодати – они радуются в молитве и повторяют иногда вполголоса её слова так, будто она правда имеет силу. Их немного, из них только Катя стоит рядом. Мне странно и беспокойно среди таких людей.

Будто мне не место здесь. Куда пристроиться?

Священник, с густой ухоженной бородой, низкорослый, но крепко сложенный, прошёл мимо – прозвенели цепи кадила, в воздухе запахло благовониями – и слабо улыбнулся какому-то знакомому. Затем снова, просто и без чванства, принял серьёзный вид.

– Вы сами-то сильно верите? – я смотрел вслед уходящей рясе, разглядывая её ровный покрой и золотые узоры.

– Я верую просто и легко, – ответила “бунинская героиня”, – Дед мой, священник, учил: “не надрывайся и себя не калечь, Ему не этого нужно”, – её глаза опустились на пол и она, видимо, забылась в воспоминаниях, – Ему нужна моя искренняя добродетель.

– У меня есть сомнения в силе добродетели…, – умолк. Я часто видел, что она ни к чему не приводит. Но разубеждать Катю мне не хотелось.

– Откуда на неё взять силы?, – кажется, Кана думает об этом постоянно, снова помрачнел, – Я верю, что есть что-то выше нас. Но что оно из себя представляет? – художник поднял взгляд на фреску с Христом на потолке, – Может то, что сотворило мир безучастно к нашей судьбе? Я тут мучаюсь, а Богу похер…

– Кана! – девушка неодобрительно, даже с шоком, посмотрела на парня. Я всё надеюсь, что мы не мешаем службе своими разговорами. Общаемся тихо, но слишком много. И всё же молчать сейчас сложно.

– А “вечность – банька с пауками”, – уголок рта невольно поднимается вверх, формируя глупую улыбку. Скрываю её, смотря на кафель, и думаю. Одних вера ломает, других спасает. Спасает-ломает, ломает-спасает…

“Аллилуйя…Аллилуйя…Аллилуйя… Отца, сына и святаго духа… Отче наш… прости нам долги наши… Аминь”. Слова, слова, слова – ничего не разберу, что за молитвы, о чём поёт хор? Хочу, но не могу понять.

Не успею. Служба уже кончается. Большая часть людей уходит, ребята, кажется, тоже ожидают, что я сейчас пойду. А я застыл. Смотрю, как небольшая толпа собирается у алтаря священника. Пространство сужается, алтарь превращается в старый деревянный стол с накрытой “поляной”, а храм – в замусоренный грязный гараж, где сижу я, на мне школьный пиджак, весь в пыли, ещё несколько друзей рядом и старый знакомый, что назвал меня “безродным”. Маленькая компания своих, окутанная уютом ночи и алкоголя.

– Нет, хватит спорить… Смотри, Матвей просто ни за места, ни за людей не держится, – рот был спрятан в неаккуратной бороде, что он постоянно расчёсывал, – в нём этого нет. Ты понимаешь, Артур?

– Я пытаюсь понять, что в нём вообще есть, – ему оставался месяц до переезда в Самару, после чего мы больше не свидимся. Дурацкая причёска под горшок и, ха-ха, военная куртка поверх школьной рубашки, – что в нём есть, если он всё отвергает?

– У тебя ничего не будет, пока ты Бога не найдёшь, Матвей, – борода неспеша пила коньяк.

– Я в разных храмах десятки раз был, – мне было семнадцать,я был пьян и экспрессивен, – и нашёл только разочарование. Единственный момент, когда я хоть что-то почувствовал – это старая послушница (или кто она там?) по концу службы растерянно, жалея будто, спросила: “а что, кончилась уже?”. У неё была искренность, благодать. Всё, больше нихера.

– Вот это и была твоя встреча с Богом, – не помню уже, кто из них сказал.

– Тогда меня она не устроила!

Ничего не изменилось с тех пор. Боже, как иногда хочется быть проще. Забыть, к чёртовой матери, все сложные идеи и концепции, которыми перенасыщен мозг. А иначе страшно с тобой общаться, не поймёшь тебя – не дозвонишься даже. Хочется, чтобы всё стало ясным и не требовало вопросов. А я всё трезвоню в твою трубку, но всё также нихуя не понимаю. Будто я уже не могу приблизиться к тебе. Даже отвергаю эту идею и насильно иду в противоположную сторону, сквозь снежную метель. Всё дальше отдаляюсь с каждым годом и от того всё больше плачу о тебе. Пропорционально возрастающие величины. Может, я просто уже слишком испорчен?

Но это не я, это оболочка моя. Ты ведь не есть твоя церковь? Не ты оправдывал братоубийственную войну, не призывал убивать и умирать, бросать камни в тех, кто посмел возразить несправедливости. Патриарх Кирилл, старый сибрабит-маразматик, помер, земля ему пухом, не успев извратить сердце Твоего учения. Ещё чуть чуть и пророком бы себя назвал. Остались лишь ветхие церкви и песнопения, что так же трагичны, как и красивы. Священный трепет. Всё было во славу тебя, но тебя не касалось. Я никогда не стремился к тебе, но везде вижу твой призрак.

– …И мы молимся также о павших. О тех, кто не смог увидеть своих близких и родных. Но мы и помним: Христос победил смерть, – проповедь священника была неожиданна и для паствы, – В жизни они боролись за то, во что верили сами, так пусть же теперь души их обретут тот покой и мир, который сегодня пришёл на наши земли в наши сердца…

– Матвей, пойдём? – художник тихо намекнул, что мы опаздываем к восьми.

– Ещё немного… – хотелось дослушать, – спрошу один вопрос у него.

– Хорошо, – друг вздохнул, Катя, с грустью в лице, стояла у выхода и ждала разговора наедине, – мы на улице пока.

– Будем же благодарны Отцу нашему за то, что окончились страдания наши. За то, что живы мы и останутся живы другие. Сие – жизнь – есть великий дар Божий. Воспользуемся же им, чтобы нести Свет Его, как бы ни казалось мало его в нас, и Истину в противовес Тьме, пусть бы и царствовала она в мире! Христос говорил: “Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся”. Последуем же за ним. Аминь.

“Аминь…Аминь…Аминь”. Толпа перекрестилась. Очевидно, проповедь по Вознесению была уже на утренней Литургии и новой не ожидалось. И эта новая была не праздничной, без привычного апокалиптического пафоса последних лет. Впрочем, может такое было только в столице? Вдали от царя дышится легче.

Остатки людей направлялись к выходу, перешёптываясь, возбуждённо обсуждая проповедь меж собой. Я пошёл к старику, но его уже успел перехватить другой священнослужитель, чуть моложе и с испуганным лицом, в замешательстве, о чём-то неуверенно спросил, перекрестился и ушёл. Я тронул свою цель за плечо.

– Простите, батюшка, могу задать вам вопрос?

– Да, сын мой, конечно, – он прочесал бороду и стал смотреть в глаза, ожидая.

Так. Так… В голове был какой-то глобальный вопрос, но как его выразить? О чём он? Спасите.

– Почему… Бог попускает зло?

Служитель вздохнул – мне показалось, что вместе с с этим вздохом и пропал весь шум вокруг. Так стало тихо, словно в Иудейской пустыне, где мы стояли одни. Легкий ветер поднимал в воздух горячий песок и теребил редкие кустарники инжира. Собирался дождь, чтобы потом бурной рекой пробежать по ущельям. А может затопить долину полностью. Мой единственный спутник думал над ответом.

– Смотрите… Как вас зовут? – дал ему ответ, – Смотрите, Матвей. Меня можете отцом Алексеем звать. Бог создал нас свободными изначально. Даже когда Адам не знал, что есть добро, а что зло – у него был выбор между повиновением Богу и ослушанием. Потому у него всегда был доступ к Древу познания.

Вдали виднелась туча и грозы в ней. Раз сверкнула молния, два. Но грома не слышно. Отец Алексей сорвал с кустарника инжир и показал его на ладони.

– Как видите, Матвей, свобода для Бога – главная ценность. Он может помогать нам духовно, незримо, направлять нас и не давать оступиться. Но решать и действовать за нас он не станет. Почему же мы не делаем добра? Мы…

– Кажется, сколько его не делай, а тьма всё сгущается, – я протёр мокрый от жары лоб, – Простите, что перебил… Вон сколько добрых людей у вас в прихожанах, но чашу они не перевешивают. Какой смысл?..

– Все делают столько, сколько могут, Матвей. «Не требуй от других совершенства, не ищи правды у них. Требуй только от себя и поймёшь, как всем трудно». Вы понимаете теперь, – он вложил в мою руку одну луковицу инжира, – съешьте, не мучайтесь от жары, – я послушался и чуть утолил жажду, – Видите, я вам помог и вам легче стало. Это я могу, а ливень ужасный остановить – нет. Что же, совсем теперь руки опустить?

Я сел на камень рядом. Сложил руки. Дождь всё ближе и ближе. Уже слышны раскаты грома и стук капель, в ущельях показываются волны. Тут, там, позади. Беги-не-беги…

– Если тут всё затопит, то зачем тогда меня обнадёживать?

– Вас же никто не заставлял, – отец Алексей тоже съел инжир, снова прочесал бороду, – сами захотели. Захотите – можете и выплыть попробовать.

Вода уже под ногами, песок мокнет и липнет к одежде. Тучи закрывают небосвод, на лицо падают первые капли яростного, гневного дождя. Гром. Гром. Гром. Молнии. Помочь, что ли, выплыть старику?

***

Я выплыл из храма вместе с оставшимися прихожанами. Креститься не стал – всё таки я агностик, но не православный. Без вранья. На улице уже темнело и становилось прохладно. Крапал мелкий дождь. Закат чертой лёг по крышам высоких зданий. Я встрепенулся и отошёл в сторонку, чтобы закурить. Шагах в десяти стояли Кана с катей, ругаются шёпотом.

“Почему ты сейчас… Что изменилось?... Прости, это… Ведь это не мешает…”. Вслушиваться не стал, не хотелось лезть в чужое. Хотя и догадывался о чём разговор. Лишь краем глаза заметил, что как только Кана замолчал, девушка поцеловала его в губы. Примирительно обнялись.

– Мы не опаздываем, не? – выкинул бычок урну.

– Мы лишь задерживаемся, – на лице Кати снова улыбка, идут под руку.

– Слушай, если ты не в настроении, – Кана тоже вернул себе бодрость, – то тебе всё же придётся смириться с тем, что будет много людей.

Сука, так и знал. Ладно, настроение моё смутно. Может, там будет лучше. Дома бы я всё равно просто лежал и втыкал в экран. Да в конце-то концов – сам ведь в это вписался.

9. Пир проигравших

Я стоял в дверном проёме и слушал, как она поёт. Её голос звоном разносился над тихими перешёптываниями людей вокруг, а глаза почти всегда были закрыты. Гости сидели, теснять компаниями, на диванах и креслах, обжимались парочками на полу, постелив одеяла, стояли у стен и курили, переходили из комнаты в комнату, в полутьме фонариков и ламп, стуча бутылками и стаканами, но ей не было до этого никакого дела.

Причёска-маллет, с голубыми концами, синяя сетчатая кофта и ряд бус на длинной шее. Агрессивно стучит по гитаре, выбивая из неё нечто среднее между бардовской песней и регги. Допил третью бутылку пива. Я наконец среди своих, но реальной кажется только она.

– Чё, нравится как поёт? – незнакомый голос сзади.

– Макс, оставь мне бутылку!

– Очень. Даже не текст, эмоция, – всё смотрю на её лицо и волосы. Пока лучшее, что видел за день.

– Простите, дайте пройти.

– Да тут каждый второй такой, – до меня дотянулся дым хорошей сигаретной марки. Я обернулся. Чёрт, молодой, даже младше меня, парень, а голос хрипой и низкий, как у сорокалетнего. В шарфе, будто болеет, и лицо такое же.

– Не стрельнёшь?

– Да сходи на кухню, там всем раздают, – стряхнул пепел в кружку, – я сам тоже, кстати, пишу…

– Ой, мальчики, простите… – девушка в винтажном, расписанном яркими красками, платье разделила нас и я сбежал от разговора в коридор. Здесь тоже не пусто. У широкого комода с зеркалом, где маркером уже оставлены послания, сидел в кресле какой-то бомжеватый хипстер в возрасте и болтал, покуривая увесистую электронку, с парой, что собиралась, но никак не может уйти. Дым заполонил всё пространство, но никто не смеет жаловаться.

Я тоже не жалуюсь и только нервно топчусь на месте. Надо чем-то себя занять, а то с ума сойду. Всё слишком непривычно для последних лет. Или слишком привычно, настолько по-хипарски, что уже неуместно в нынешние времена? Какой-то анахронизм. Девушка в маскарадной маске опять несёт поднос с закусками в зал.

– Сколько можно уже, оставьте остальным хоть немного!

Раздался стук в дверь. Беспорядочный и резкий. Обычное дело, пришли новые люди. Но я заметил как изменились лица рядом стоящих людей. Напряглись и насторожились. Неужели они правда боятся, что кому-то есть до них дело? Зачем они тогда собрались? Всё неуходящая пара открыла дверь, откуда в квартиру ввалилась пара другая. Так быстро, будто боялась, что за ними успеет вбежать Злая сила снаружи, а монстр в темноте хватит ребёнка за ногу, если он не укроет её одеялом.

– Все уже пришли?

– Никто не следит, забейте, – хипстер снова пустил по комнате клуб дыма. Я прошёл сквозь него дальше. Чтобы воспринимать всё как должное, нужно выпить ещё.

– Скоро он сдохнет и тогда будем гулять сорок дней!

На кухне, как это и бывает, своя атмосфера. У столика в углу собралась компания, где люди следили, как за шахматной партией, за политическими дебатами. Кто активнее, ближе к столу, остальные по углам, смотрят молча. Бля, как я от этого отвык.

– Да нихуя не изменится, на что в надеетесь? Что будете во главе общества?

– По крайней мере, я смогу задышать свободно! Буду не бояться высказать своё мнение.

Боже, какая же это хуйня. Встал спиной у столешницы и стал искать, чего себе налить. Так здесь делают почти все, кто не хочет их слушать. Ягер, водка, соки, кола, коньяк…

– Кто тут сигареты раздаёт?

– Можно подумать, что у вас это мнение есть. Вот скажи, Антон, кто тебе мешает не бояться?

– Дай я себе налью, – меня подвинули, а я нашёл джин.

– Система мне эта мешает, тем что в тюрьме меня сгноит за взгляды, “которых у меня нет”.

– У кого сигареты взять? – вот что действительно интересно. Наливаю себе джин и смешиваю с соком.

– Грош цена тогда твоему мнению, если тебя так легко молчать заставить.

– Сука, да сколько можно? – надоели, поворачиваюсь и врываюсь в спор, – Сколько можно пиздеть, ваша беседа в кулуарах ни к чему же не приведёт! Дайте, блять, сигарет!

– А кто ты такой? Что ты предложишь?

Я и не заметил, кто ведёт беседу. На одном конце стола сидел однорукий, за тридцатник, парень в военной куртке и жёлтых очках, а рядом с ним моего возраста крупный здоровяк в толстовке. Оба курят.

– Я журналист, – ответил под взглядами толпы, – и иноагент с сегодняшнего дня. И для меня вы как тень из прошлого – обсуждаете уже тысячи раз обговоренное и измусоленное. Прекратите, это пошло.

– Поздравляю с званием, – здоровяк достал пачку из темноты стола и кинул мне, – Сам-то о чём в статьях говоришь?

– Реальность фиксирую, – делаю глоток из стакана раскрываю пачку… Мальборо, неплохо, – Мечтать о Прекрасной России будущего я давно бросил.

– Ну я вот, допустим, на фронте был, – однорукий тушит свою сигарету, – там такие же порой разговоры велись. О чём тогда, о футболе говорить?

– И там всё плохо…

– Да хоть бы так, в сто крат смысла в происходящем было бы больше, – от свечки рядом подпалил сигарету и зашагал к открытому настежь окну, где стояла пепельница. Для чего я влез в этот спор, ведь тоже же хуйню несу. Что мы тут все делаем?, – Всё какой-то сон…

В окне темнота, силуэты зданий выведены оттенками чёрного. Наше окно будто повисло в воздухе. Реально, безвременье какое-то. Только ветер закручивается, будто пропеллеры. Вжух-вжух, жужжит… И луч света в окно.

– Примите доставку. Примите доставку. Примите… – металлическая птица верещала женским голосом. Камера смотрела прямо мне в лицо, пока я застыл с бьющимся сердцем.

– … кто там роллы заказывал?...

Ну вот, я тоже чего-то боюсь. Боюсь и не хочу даже вспоминать об этом. Но я ведь безопасности? Я среди своих, пусть и считаю себя чужим. Разве плохо, что они говорят? Слишком хорошо говорят, от того и больно. Больно, подвинуться бы, а то сердце о грудную клетку бьётся. Тук-тук-тук. Не вылазь, сердце. Это наш мир – мой, мой безопасный уютный мир, где приятные люди и приятные мнения – эта птица меня тут не достанет… Медленно выдыхаю и аккуратно ухожу.

– Духота! Как он иноагентом стал, он же агент Кремля! У ФБК про это ролик недавно вышел…

Бред, бред, бред. В коридоре, в зале – тоже самое. Оставил стакан на комоде и и прошёл мимо бегающей в винтажном платье девушки и бомжеватого хипстера. Остановился в проходе. Снова этот больной в шарфе, а Она продолжает петь, ещё сильнее и звонче.

Она знает о чём поёт. Она живёт этим текстом, а вокруг ходят призраки. Я скрылся от них в ванной, умыл лицо. Звуки доносятся из-за стенки приглушённо, слившись в поток. Смотрю на себя в зеркало и перевожу дух. Дух-духи-призраки. Все они были бы уместны в другом времени, эти хипари и неформалы, абстрактные художники и современные поэты, либералы, свободные дети, их можно было увидеть на улицах и в общественных местах. А сегодня они, недобитки, кучкуются в таких вот убежищах-островках, тщательно воссоздавая уже ушедшую эпоху, цепляясь за неё, не имея сил отпустить. Прячась.

И я возвращаюсь к ним.

– …аккуратнее её неси, поцарапать легко…

– Матвей, коллега, здравствуйте!, – толстовка, чуть пухлый живот и очки… Кто это вообще? – Слушайте, не хотите диссидентскую литературу почитать?

Незнакомый субъект берёт с коммода самиздатовскую книжку. В этом тумане и общей темноте рассмотреть её сложно, но бумага явно дешёвое говно. Только название огромное: “КИСЛО-СЛАДКИЕ ВРЕМЕНА”.

– Ваша что ль? – осматриваюсь в поисках Каны или Кати, хоть кого-то, кто может меня спасти от этого “диссидента”.

– …нахуй вашу Самару, ваш Сочи и, уж тем более, блять, Казань…

– Что вы! Упаси Господи! Эдуард в тюрьме третий год сидит, – “коллега” перекрестился, – я сам на суде был и статью об этом писал. Дай Бог, досрочно теперь-то выйдет.

Повертел книгу в руках и мрачно вздохнул. Вот – вот где наше место. Таким, как мне, как все вокруг, если жить в сегодняшнем мире по-настоящему. Вот этот хер живёт по-настоящему. Его нет здесь, но он реальнее, чем всё вокруг.

– Не, не интересно, – кинул книгу обратно на комод и ушёл в зал.

Девушка закончила выступление и толпа загремела аплодисментами. Я присоединился. Встал в углу, у окна и взял чью-то недопитую бутылку. Где, блять, Кана? Мне нужно с ним поговорить.

– Спасибо всем, – девушка встала с барного стула, – через пару минут для вас выступит группа “Хвойные сердца”, предоставляю сцену им.

– …в местном киноклубе вчера видел…

Рядом стояла тумбочка, а на ней ваза с цветами, какая-то канцелярия, пачка сигарет и небольшой альбом, озаглавленный как “Невыразительные порезы”. А в коллаже фотографий – она! Девушка, что только что пела. Я открыл его и стал рассматривать разные страницы. Её стихи, фото с верёвками… Неплохие стихи. На некоторых фото перебинтованы запястья.

– Нравится? – она.

– Толком не рассмотрел ещё, но показалось интересным. Как тебя зовут?

– Оля, – поправила спавшую сетчатую кофту, – это.. моя квартира, если что, – улыбнулась.

– То есть ты собрала вечер? – не подумал бы, – Красиво поёшь, очень.

Сразу и не заметил. Запястья всё ещё перебинотованы, прячутся в рукавах кофты. Что-то в ней до сих пор болит. Что-то пережил человек за свою жизнь, знает ей цену. Обрёл силу и от того стал настоящим. Зачем ей все эти люди, я? Есть ли здесь хоть кто-то, кто был бы равен ей? Не понимаю.

– Спасибо, я нечасто это делаю. Давно не была в обществе. Больше взаперти сижу и стихи строчу, – взяла пачку с тумбочки и закурила.

– …они неплохо выступают, но, знаешь, на местном уровне…

– Я тоже писал когда-то, но перестал. Строчки выходили мёртвые, без жизни. Я не дорос до поэзии, а сейчас и язык свой в газетах угробил.

На импровизированную сцену вынесли кахон и синтезатор. Выступают в ограниченных условиях. За первый сел парень, выглядящий как школьник, а за второй – хипстер из прихожей. А потом – вот она где! – туда же вышла Катя с акустической гитарой в руках, подключённой к педалборду. Вокалистка тоже девушка, она же на басу, в чёрном готическом наряде и с чёрной полосой на глазах. Настраиваются. Хочется верить, что выступят достойно, иначе станет совсем грустно. Субкультура затаившейся оппозиции замкнулась на самой себе и вынужденно хвалит друг друга..

– Зря прекратил. Бичевать себя никогда не бросишь, а всё таки расти будешь, – взяла украденное мной пиво и забрала себе, – Сомнения уйдут, а потом взглянешь назад – спасибо себе скажешь. Не нужно бояться…, – выкинула сигарету в окно, – Ничего бояться не нужно. Выступить хочешь?

– Я хочу, – слишком тихо, – Да, я хочу.

Она права, нельзя бояться. А тут боятся все. Боятся внешнего мира, реальности, соприкосновения с ней. Нарушить свою безопасность и комфорт. Я не хочу быть таким, никогда не хотел – но был. Я искал другой метод борьбы, потому что не видел, чтобы что-то менялось. Но боролся ли я хоть когда-нибудь?

– Хорошо, тебя объявят, – направилась в кухню. Я сел на освободившееся кресло рядом и окинул взглядом всё пространство и людей в нём.

– …в Чечне, говорят, тоже взрыв был…

– …нахуя ты мешаешь вино с водкой?!...

– …я привёл подругу-скрипачку, а она пришла вместе с сестрой-нимфоманкой…

Вот он, мой комфорт. Ведь его и искал, а до сих пор чувствую себя отчуждённо. Будто я должен быть не здесь. А где я был всё это время? “Хвойные сердца” заиграли мрачный шугейз. Не разбираю слов. Смотрю на свои последние года.

Все эти ублюдские статьи – сплошное описание быта и христианское смирение. Всё исподтишка, фига в кармане. Я родился слишком поздно, чтобы участвовать в протестах десятых? Да пиздёж же, я дома сидел. Ничего не поменялось, всё осталось прежним. Со смертью, наедине с фотоаппаратом, мне встретиться было легче, чем с силовиком перед глазами. Всё жду и жду, пока придёт Спаситель и надеюсь на него. Если идти против одному, то можно всё потерять.

Кажется песня сменилась. Ребята из группы пританцовывают. Особа в винтажном платье крутится рядом с ними, Оля лежит на пуфе вместе с незнакомой девушкой в обнимку. Кана наконец появился, стоит, притопывая, у входа в спальню, с завёрнутым в ткань небольшим прямоугольником. Картина? Машет мне, машу в ответ. Больной в шарфе сел подле меня, что-то говорит.

Почти не слушаю. Продолжаю думать. А что мне теперь терять? Я и так иноагент, у меня нихуя тут нет. Работа? Дак она у меня за рубежом. Друзья? Ну так у меня их немного осталось, вряд ли им что-то угрожает именно из-за меня, они и сами себе навредить горазды. Мать? Я её вывезу, если она согласится. За что я цепляюсь? Это же моя, блять, жизнь! В ней ещё не было трагедий, мир огромный, всё впереди – сколько ещё можно всего сделать. Сколькими путями в ней можно пойти, а тусуюсь всё на одном… Какого хуя?!

Без спроса забрал у доебавшегося до меня, похоже, поэта стакан и махом опорожнил. Водка со сливками вдарила по мозгам, не ожидал. Стук барабанов – бац-бац-бац!

– Попрошу минуточку внимания! Сегодня у одного человека здесь день рождения…

– О-о-о-о…Гойда!... Повезло! – по рядам прошёл смех. Я вернул взгляд к сцене – за микрофоном стояла Катя. Лицо весёлое, готовое на выходки и, вот странно, благодарное.

– Да, именно сегодня. И я хотела бы поздравить его публично, потому что он бы этого не хотел. Ну встань, пожалуйста! – да, чего-то подобного я и ожидал, потому повиновался и попытался придать себе бодрый вид, – Матвей Мещеряков, грустный ты чёрт, с днём рождения!

Хлопки, хлопки, аплодисменты.

– С днём рождения!.. С днём рождения!.. С днём рождения! – неровный хор бил по ушам. Кто-то сзади повесил на меня колпак. Весь процесс воодушевляет, мне нравится – я чувствую прилив сил. Катя подбежала обняться. Издали приветливо машет Оля. Что я для них такого сделал? Мы знакомы едва день. Подходит Кана.

– На, откроешь потом, – друг вручает мне картину, упакованную в крафтовую бумагу, – как уедешь только! Надеюсь, не скоро.

– Я тебя понял… Ещё одного человека возьмём? – если он организует это дело, я буду благодарен ему по гроб.

– Конечно… С днём рождения! – он тоже захлопал.

– С ДЭ-РЭ! С ДЭ-РЭ! С ДЭ-РЭ! – новая волна поздравлений расползлась по комнате. Надо же, почти все голосят.

– … ещё раз, кто он такой?..

– Спасибо… Всем спасибо, – я правда благодарен им, за ту энергию, что они дарят, – Всем спасибо! Гойда, братья!

– …а я говорил, что агент Кремля…

– ГОЙДА! ГОЙДА! ГОЙДА!

Кажется, я запустил необратимую реакцию. Движуху, что оживила мёртвый народ. Кто-то смеётся, кто-то недовольно вздыхает. Это мне и нужно, это моя музыка, так и должно быть. И я знаю, что буду читать им всем.

***

В спальне, подальше от всех отвлекающих факторов, я рылся в своих тетрадях. Положил подарок Каны в рюкзак и достал заметки, суматошные дневниковые записи и стихи. Ужас, последний датирован двадцать четвёртым годом. Господи, это ж тогда все уже надеялись на “договорнячок”. Всего около семи-восьми стихотворений, включая черновики и наброски. Ищу лучшее из худшего…

Ладно, этот, вроде, ничего. За стеной горланит с надрывом свои вирши Поэт-в-шарфе (так и не узнал его имя). Из того, что я уловил – такая же безжизненная хрень, как и у меня. Ничего реального, одна любительская театральщина. Слабые аплодисменты. Скоро закончит. Поправлю ошибки и неровности и можно выходить.

– Короче, я вышел с ним на контакт. Он делает рейсы из села под Самарой каждые две недели, – Кана топтался рядом, – так что если собрался ждать, пока тебя возьмут за жопу окончательно, то рассчитай время.

– Хорошо, – я закончил правки, – на-ка вот, почитай. Это совсем позор или ещё терпимо?

Он взял листок с переписанным стихом. Я порыскал по столу рядом и нашёл недопитый вискарь. И фото, где Оля целуется с той же девчонкой, с которой я видел её обнимающейся на пуфе. Да, она не боится и ясно почему. А как хороша собой!

– Бля, – протянул художник и опустил листок, – может ты легально уедешь, пока можешь?

– Бояться будущего – пошло, – аплодисменты за стеной загремели с новой силой, ликующе. Закончил, значит, – Кана, ты же грек, вспомни фатум. Кому суждено утонуть, того не повесят.

Я вышел в зал. Всё та же лениво-расхлябанная атмосфера, весь задор “гойды” потерян. Ходят туда-сюда, шепчутся и звенят стеклом. Ну пусть, не хочу никого заставлять себя слушать. Оля объявила меня и подмигнула в поддержку.

– Так! – я начал без микрофона, но громко, поставив ногу на стул и оперевшись на неё весом, – Уважаемая публика, у меня всего один стих, зато какой! Я не выступал четыре года, пожалуйста, не жалейте меня!

Внимание привлёк, выждал небольшую паузу. И повёл агрессивно, иногда переходя на крик:

Хочется превратить всё в перфоманс, однако страх опозориться держит на месте. Но я не хочу потакать ему. Я прохожу внутрь толпы, начинаю жестикулировать руками и вплотную подходить к людям, смотреть им в глаза.

Мне нужна жертва и ей стал Кана. Я прошёл к нему, встал со спины и взял за голову. Продолжаю читать стих и верчу его башкой, смотря на остальных. Я знаю, он понимает, что я хочу донести. Я даю тебе силу, я даю тебе власть. Делай то, чего боишься.

Отстаю от друга, забираю у “коллеги-диссидента” сигарету из рук и возвращаюсь на сцену, сажусь на стул, положив руки на спинку, и снова делаю паузу, рассматривая лица. Мне нужно, чтобы меня услышали, я наговорился с пустотой, но кто из них меня слышит? Перехожу на спокойный тон.

– Спасибо, у меня всё! Нахуй власть, дорогие друзья! – спрятал лицо в пол и посмотрел на свои руки. Дрожат.

Сначала неуверенные, затем сливающиеся в один единый долгий бурный поток, рукоплескания осветили темноту мыслей. Столько оваций – и всё мне. Снова прячу лицо в пол, но уже скрывая довольную ухмылку. Оля, также сидя в обнимку с девушкой, лениво и довольно подняла большой палец на кулаке вверх. Оказывается, правду говорить легко и приятно. Сразу хочется жить.

Аплодисменты начали стихать и тогда в пространство стали проникать звуки иного рода: беспорядочные, дикие и многочисленные удары в дверь. Сначала они слились с хлопками, но теперь стали звучать отчётливее, громче и требовательнее, когда как всё остальное затихло. Вакуум. И непонятно, сколько людей пришло, чем они там стучат и для чего.

Лица гостей приобрели оттенок растерянности, некоторые стали отходить ближе к стене, многие вовсе застыли, но никто не шёл открывать. Страшный суд. Не бойся, нельзя бояться, нельзя. Даже если это менты. Они всё равно выломают дверь и будут тут. Держись достойно, чтобы не было стыдно перед собой. Удары, уже ритмичные и громкие, всё продолжаются. Они такие же люди. У них тоже течёт кровь. Я направился к входной двери.

10. Всё будет хорошо

Три месяца спустя.

На кочках наш старый УАЗик заметно потряхивает. Ремней нет и нас, бывает, подбрасывает, потому все прижимаются к углам. За небольшим запотевшим окном, укрытым грязной чёрной шторой, садится солнце и набирает силу дождь. Конец августа уже походит на осень. Вода монотонно стучит по крыше, отчего внутри тёмного салона создаётся сонная атмосфера. Мои спутники молчат или спят и на душе очень хорошо.

До границы осталось совсем немного. Сергей, водитель, периодически напирает на газ, оглядывая равнинную степь, переживает. Но вокруг ничего и никого, кроме редких кустарников и прячущихся в лесные полосы лисиц. Мой глаз они радуют и я ни о чём не беспокоюсь. Я знаю, что бы ни случилось – всё будет хорошо.

Кашель. Отец Алексей с головой укутывается в куртку, пытаясь согреться. Аисия, спрятав красивое южное лицо в шарф, завалилась на плечо помятого видом Андрея, он переминает костяшки пальцев, на которых набиты картёжные масти. Нина, в дорогой и строгой одежде, сидит с напряжённым лицом, закрыла глаза и греет руки в муфте. Даже уютно, почти по-семейному.

В отдалении слышен гром, где-то далеко от нас. Но свет от молний доносится через лобовое окно через километры и на мгновения вспышки света озаряют наш салон, заваленный дорожным барахлом, не давая уснуть окончательно.

– Бля-я-ять! – машина с грохотом, после сильного прыжка, наклоняется на бок. Колесо увязает в глубокой яме и Сергей, ругаясь, выходит, чтобы увидеть, как порвалась шина на колесе.

Мы выходим через заднюю дверь, чтобы не давить весом. Всё молча, каждый старается держаться непринуждённо. Вода стекает по нам ручьями, Андрей устало садится прямо на размокшую землю, Аисия стоит у дверей, надеясь спрятаться за ними от воды, отец Алексей ходит вокруг и перебирает чётки. а Нина отходит дальше всех остальных, чтобы всмотреться в горизонт и достаёт сигарету. Я снимаю со спины портфель и достаю оттуда подарок Каны. Мне очень хочется открыть его сейчас и я рискую сохранностью картины. Потом может я его уже и не смогу её рассмотреть..

– Нин, у тебя сигареты не будет? – Андрей смотрит прямо в небо и умывает лицо.

– Не будет.

Сергей достаёт из салона запасную шину и насос, злой, нервный и с красным лицом. Похоже, ждать долго. Спутники понемногу начинают заводить беседу. Я раскрываю бумагу и стараюсь держать картину ближе к лицу, чтобы не намочить её ливнем…. Вот же чёрт!

– Ну хорош, ты столько народа обворовала! – Сергей пытается докричаться до собеседницы с прежнего места, – неужели и сигареты теперь не будет?

– Не будет.

Он сплёвывает в её сторону. Отец Алексей следит за их беседой, с горьким интересом, но не вмешивается. А я пытаюсь разглядеть картину в полумраке. Это же она… Прометей, Медуза, Тиресий – все на месте. Я почему-то помнил, что она больше. Неужели оригинал? Решил проверить обратную сторону – и не зря:

“Прометей побеждает слепых мудрецов”

Это действительно политическая работа. Я продолжаю ждать, что придёт Прометей и не побоится выступить против живущего седьмой век Тиресия, вещающего свои интересы как “волю богов”. Помыкающего страхом людей перед судьбой. Кому как не Медузе, жертве Посейдона и Афины, жестоких властителей мира, быть орудием мщения? Если поможешь донести этот посыл, открыть его всем – будешь моим личным героем. От Кати “привет”.

Желаю удачи в бою, Матвей.

– Чё вы стоите, помогите машину вытолкать! – Сергей садится за руль и давит педаль газа в пол. Я спешно убираю картину в рюкзак, надеясь, что это как-то защитит её от обрушевшегося Всемирного потопа, и присоединяюсь к уже навалившемуся на кузов Андрею. Тяжело, руки скользят по гладкому металлу, мышцы напряжены до явно выделяющихся вен.

Это приятная нагрузка, я рад физической работе и даже улыбаюсь.

– Чё ты лыбишься всю дорогу, будто мы за бугром уже? – кажется, его бесит, что я выбиваюсь из коллектива. Как и всегда. Мы переводили дух после очередной попытки.

– Не знаю, дзен словил, – закинул рюкзак в салон и снова напал на тяжеловесину, – При любом раскладе… своё будущее я вижу светлым.

УАЗ наконец вылез из ямы и мог продолжать ход. Но перед этим грузный Сергей, в запачканной одежде, которого мне представили как законченного эгоиста, вышел к нам и раздал по сигарете. Раскат грома и молния – уже ближе. Драгоценное время уходит, но без этого, будто, и нельзя.

– Чё ж ты в бега-то подался? – резонный вопрос от Андрея. Он не кажется злым, только смотрит пренебрежительно. Но у меня к нему ненависти нет.

– Уголовное дело, статья триста восемнадцать – пришлось кинуть развалившийся под водой окурок на землю, – Не хочу сдаваться без боя.

Андрей, садясь в салон, проводит меня недоверчивым взглядом и я снова смотрю на его наколки на пальцах, когда он подносит сигарету ко рту в последний раз, желая ухватить остатки.

– Матвей, – отец Алексей берёт меня за плечо и смотрит как-то сочувственно, с жалостью даже, – Благими намерениями…

– Да-да, коммунизм не построишь, знаю, – вытираю лицо, стряхиваю воду с волос, – Не переживайте о моей душе, давайте вашу поможем спасти.

Он хмуро вздыхает. Может уже и жалеет, что согласился. Может и так, но ведь я всего лишь предложил. Все спокойно рассаживаются по своим местам, и только Аисия застывает, уже ухватившись за ручку двери и вцепившись взглядом в даль.

– Дрон… Дрон!

Андрей хватает девушку за руку и втягивает её в салон, захлопывая дверь. Начинается суматоха. Нина что-то тихо шепчет (может, молится?) и закрывает лицо ладонями. Паника, и только Сергей, сохраняя уверенность и сузив взгляд, снова вдавил в педаль, что есть силы.

– Ну чо, пацан, допизделся? – его нога задрожала, Андрей прилип к окну и высматривал каждое подозрительное движение в небе.

– Я не вернусь, – Аисия постепенно впадала в тихую истерику, по лицу стали скатываться еле заметный слёзы, – я не вернусь к ним, к нему… Я лучше умру…

– Всё хорошо будет, дочка, – отец Алексей сел рядом с девушкой, обнял её за плечи и стал утешать, повторяя свои мантры и иногда прерывая их кашлем. А на Нину даже не взглянул, от чего мне снова смешно.

Как ни странно, я полностью согласен со стариком. У всех всё будет хорошо. У меня, моих друзей, нынешних и забытых, у матери моей и её родственников, у знакомых случайных и у всей Страны. Саша выберется из своей эмоциональной ямы и бросит употреблять, Лену Листьеву обменяют на очередного путинского шпиона – оба будут свободны, моя мать будет жить той тихой и приятной жизнью, о которой вечно мечтает. Игорь, родной дядя, до которого мне никогда не было дела, останется в сладкой идиллической иллюзии, где он герой и защитник Отечества. Зачем чинить не ломанное, тревожить эти раны? Кана найдёт в себе силы, чтобы начать творить по-новому и противостоять системе. Он пройдёт этот путь вместе с Катей, чья группа взлетит и завоюет ума миллионов. Мои спутники сбегут от своего прошлого, что бы их там не преследовало. Слепые старцы умру и Россия станет свободной, над миром взойдёт вечное солнце. Сейчас же оно окончательно скрылось, что даёт нам шанс.

УАЗ снова подбрасывает, нас внутри шарахает в стороны, а из под груды одёжки и барахла в глубине салона выглядывает дуло старенькой двустволки. Пока никто, кроме меня, не увидел этого, я поддвигаю оружие ногой обратно под тряпки и смотрю в окно. Мерцающие красные огни в небе становятся всё ближе и ближе.

– Ничего не получится… – Аисия трясётся от страха и продолжает плакать.

– Блять, не нагнетай! – Андрей отлип от окна и стал рыться в вещах, – хоть бы нож был, сука, я им так не дамся!

– Если сдаться, – а отец Алексей снова заливается кашлем, – то последствия лучше будут.

– Хуй, я тогда вообще до конца жизни не выйду!

– Значит хотя бы уйдём красиво, – я тоже не собирался так просто отступать. И наступил на двустволку, чтобы, в случае чего, досталось оно мне.

Какие у всех беспокойные лица, даже любо смотреть и помнить, что ничего из мной придуманного не случится. Но я журналист, я привык врать, в том числе и себе. Все не могут быть счастливы и мир никогда не не изменится. Меняются только люди в них, да и то не все. Возможно, если бы даже Царство Света и наступило, то был бы разочарован. Так не интересно. Нужен ориентир, за который можно было бы бороться. И себе я такую картину нарисовал.

Россия будет – и этих слов достаточно.

– Остановите движение! Повторяю: срочно остановите движение, – над нами верещит роботизированный голос из дрона пограничников, не заметили, – Остановите движение, иначе нам придётся применить силу, – жужжание уже нескольких металлических птиц становится различимо в шуме ливня. Мы продолжаем ехать, но лица застыли. Скорость начала сбавляться и движение пошло ровнее.

– Блять, ты что делаешь?! Я тебе за что бабки дал? – Андрей рвётся к водительскому сиденью, – тут до границы всего нихуя осталось!

– Тут ничего не сделать уже, успокойся! Я жить хочу!

Асиия разверзается воплем отчаяния, отец Алексей крестится и выдыхет, успокаивая душу. Нина срывает с шеи бусы и со злостью кидает их об стенку. Все их надежды рушатся. Но в моих силах это исправить. В окнах других машин не видно, но видна лесополоса – совсем рядом.

– Дождитесь прибытия пограничной службы, – машина встаёт на месте, – не выходите из машины!

Времени совсем нет. Быстро достаю двустволку из под тряпок и смотрю на наличие патронов. Слава тебе Господи, есть! Пока никто ничего не сказал, выпрыгиваю наружу, держа винтовку у груди, пряча её от камер дронов и продолжающегося ливня. Бегу к лесополосе.

– Дур-р-рак!

– Вернитесь в машину! – звон металла под дождём стал сильнее.

Гром. Останавливаюсь. Дрон подлетает ближе, совсем рядом. Выставляю винтовку в темноту неба. Молния, вижу врага. Выстрел. Две огненные полосы в небе и взрыв. Кажется, получилось. Обнаруживаю себя в траве, покрытым грязью и мокрым, с тупой болью по всему телу. Голово кружится и я не могу встать, а когда двигаю правой рукой – чувствую ещё и дикую ноющую боль в плече. Невольно издаю крик.

Жужжание. Ближе и ближе. Молния даёт увидеть – всего один дрон, но машин вокруг всё ещё нет. Всё ещё может получиться. На дроне зажигается фонарик, но работает под ливнем совсем плохо, постоянно мерцает. Я не могу разжать пальцы на руке, чтобы выпустить винтовку.

– Сдавайтесь и выпустите оружие из рук, – он висит надо мной, я вижу вытащенные из под бело-синего корпуса два чёрных коротких ствола. Всё мокро и блестит. Красиво.

В конце концов, даже не важно – убегут они или нет. Изменится ли что-то в лучшую или худшую сторону. Главное, изменение произошло и вызвало катаклизм. Разрушение и созидание нового, смерть и убийство, рождение и любовь. Больше будто жить незачем, кроме красоты. Мне нужно это.

Мне нужно поднять блядскую винтовку, пока дрон меня не захуярил.

– Выпустите оружие… – разрыв, вспышка света ослепляет глаза, а громкий звук глушит слух. Нескончаемый писк в ушах.

И сквозь него доносится только собственное дыхание, пока размыленная двоящиеся картинка собирается в единое целое. Толпа фигур бежит мимо меня, будто стадо лошадей, мимо загонов с колёсами. Бегут, падая на ходу, прячась в большие кустарники, выросшие до небес. Входят в них и исчезают, растворяясь в границе.

– Лежите, Матвей, – глухой кашель, старческая рука прижимает рану на плече и хлопает по щеке, – держитесь, вон они уедут уже.

– Вы чего здесь ещё?

– Да я разве добегу?, – протирает мне лицо, очертания приобретают вид реальных людей, – Больной, старый – умру по пути.

– Вы чего… Батюшка, надо же и в себя тоже верить, не только в Бога же.

Как тяжело выдавливать из себя слова. Ещё сложнее подниматься, но я делаю это, потому что не могу иначе. Кое-как сев и действительно заметив вдали огни автомобилей, я снимаю рюкзак.

– Нет, бегите. Возьмите этот рюкзак и сохраните то, что в нём находится, на свободе. Молю вас, это жизненно важно.

Я не лукавлю. Если картину найдут, то она никогда не увидев свет, а у Каны будут проблемы. Эти идеи, пусть не новые и не совершенные, должны жить. Я встаю на ноги и трясу перед лишённым сана священником рюкзаком, переводя взгляд то на его лицо, полное сомнений и метаний, то на всё приближающийся свет фар пограничников.

– Пожалуйста, я умоляю вас! – кричу и требую от него то, чего не могу сделать сам. Я не могу собрать слова и донести всю важность дела. Но надеюсь на этого человека.

Очередной раскат грома и молния. Видимо, для него это был знак? ОН схватил рюкзак и скрылся в лесополосе. Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё заебись будет – я верю в него.

Неровно ковыляю к машине, где внутри салона теперь горит свет. Пошатываюсь и держусь за плечо, истекающее кровью. Но кажется мелкие раны есть в других местах. Совсем рядом, с местом, где лежал я, лежит другое тело.

Андрей распластал руки в неровной позе. Лица не видно, только месиво на его месте, красным разливающимся по траве. На большей части тела быстро затухает под дождём огонь, оставляя обгоревшие конечности мертвеца в покое. В руке, полной тюремных наколок, осталась деталь от гаечного ключа, крепко зажал –.даже при взрыве не выпустил. Спасибо, Андрей, кем бы ты ни был.

Вой сирен доносится до моего уха. Я забираюсь в кабину старого советского автомобиля и смотрю вперёд – на приближающийся, кажется, с десяток машин ментов разных подразделений. Вижу красные огни дронов в небе. Смотрю на своё лицо в зеркало заднего вида, всё измазанное в грязи и крови – улыбаюсь ему.

Вот оно, всё получилось. Я не знал, хватит ли у меня на это сил, но я всё изменил. Не в глобальном плане, а для себя, конечно. Но этих сил и не было, пока я не решился. Времена не меняются, их меняют люди. И не всегда они думают о чём-то глобальном, так? Они думают о том, как изменить свою жизнь и остаться довольным тем путём, который ты выбрал.

Я выбрал вдавить в педаль газа навстречу тем, кто меня убъёт.

КОНЕЦ.