День стравленных котлов

Снежный вечер в СНТ. Морозно. Небо — ночное, зимнее, звёзды искрятся в густой его черноте. Сад и дом спят. Только фонарь на крыльце светит ярким оранжевым пятном сквозь снежную пыль.

Сижу, смотрю на заиндевелые яблони через лобовое стекло, на котором тают снежинки. Печка греет ноги. Мотор «Шкоды» урчит тихо — после капремонта он просто обязан быть примерным. Иначе за что я платил?

В салоне пахнет сдобным багетом. Французским, между прочим. Из пекарни в райцентре. Почти Париж, если не смотреть в окно.

— …и как же он теперь будет в таком бабском коллективе? Один мужик! А представляешь, Шустов позвал Семёна Борисыча к себе в отдел…

Евгения болтает без умолку. Голос у неё праздничный. Торжество кадровых перестановок и перемены в чужой жизни её всегда искренне радуют.

Поглаживаю руль. Сижу и считаю секунды — просто так, по привычке. Потом поворачиваю ключ до упора. Двигатель стихает. И вдруг слышно — где-то далеко, за лесом, идёт поезд.

Мы выходим из машины. Не спеша идём к дому. Снег пенопластово скрипит под ногами. Жена смеётся, поправляет меховую шапку, что-то говорит про то, как красиво здесь зимой. Любуется совместно нажитым. И моим сайдингом между прочим тоже.

— Да! Картинка! Новогодний выпуск журнала «Домашний очаг», — отшучиваюсь я.

Входная дверь поддаётся сразу — надо же замок не замёрз.

Евгения всё трындит без умолку:

— …Они, наверное, обиделись, что Семён не сказал о своём переводе, ведь столько лет в одном отделе. А я им шепнула! Они — хи-хи — не в курсе, а я в курсе! Теперь будет скандал!

Щёлкаю выключателем — свет медленно собирает пространство: комод, вешалки, коридор к кухне-гостиной.

Всё-таки система дистанционного котла стоит своих денег.

Пахнет деревом и сухими полевыми цветами. Засохшие, осыпавшиеся, они стоят в простой вазе на комоде.

Ромашки, кипрей, клевер… Частички давно ушедшего лета.

И вдруг в голове всплывает какая-то попса студенческих лет:

Последний лучик света ложится мне на плечи.

В последний вечер лета я зажигаю свечи.

Я иду к тебе, я бегу к тебе...

Сразу гоню эту чушь прочь.

Жирно-бордовые розы в руках жены, запах её тяжёлых терпких духов — и всё, того времени как не бывало.

Я галантно принимаю у супруги шубу.

Вешаю на плечики, расправляю рукава — опыт, наработанный годами семейной службы.

Сапожки ставлю рядом. Параллельно. Чтобы стояли как положено, а не как их бросили.

Пока Евгения уходит «приводить себя в порядок» — процесс стратегический и непредсказуемый по времени — я направляюсь на кухню с пакетами снеди.

Протираю бокалы. Хотя они и так кристально чистые. Но этот праздник требует особого блеска... Всё-таки День Влюблённых.

Расставляю закуски. Поправляю салфетки. Зажигаю свечи.

В центр стола водружаю торт «Наполеон» — важнейший объект вечера.

Достаю бутылку муската. Кладу рядом штопор.

Делаю всё со спокойным достоинством.

С удовольствием.

Я люблю, когда порядок создаётся моими руками.

Можно начинать.

Жена появляется на кухне.

Останавливается на пороге — осматривает поле боя.

Оправляет платье. Проводит ладонями по талии — проверка формы.

Любуется обстановкой. Улыбается. Немного плотоядно. Немного победно.

Я отодвигаю для неё стул.

Жду, пока она усядется.

Только потом сажусь сам. Иерархия соблюдена, протокол выдержан.

Кухня-гостиная залита тёплым, интимным светом.

Окна закрыты тяжёлыми коричневыми шторами — чтобы ни один случайный луч реальности сюда не прорвался.

Свечи трепещут на столе, стараясь соответствовать моменту.

Романтический ужин в День святого Валентина.

Официальная версия вечера.

Я откупориваю бутылку вина.

Супруга сидит напротив.

У ярко подведённых глаз и губ уже заметны морщинки. Волосы длинные, с тщательно завитыми концами. Чёлка уложена строго слева направо. Стиль надёжный. Проверенный десятилетиями. И, главное, не требующий обновления.

Евгения опирается локтями о стол, и бордовое платье натягивается на талии чуть плотнее, чем, возможно, рассчитывал дизайнер. Серебряные пуговицы вспыхивают в свете свечей. В ушах покачиваются тяжёлые серьги — при каждом её слове они дрожат, будто тоже участвуют в разговоре и выражают согласие.

Она старательно не стареет. Консервируется.

И надо признать — качественно. Сорок ей не дашь.

Мы поднимаем полные до краёв бокалы. Чокаемся. Тонкий, хрупкий звон стекла.

— За нашу любовь! — произношу универсальную формулу. Работает на любом семейном застолье, от юбилея до похорон.

— За нас! — отвечает жена и делает жадный глоток вина.

— Хорошо, правда? — говорит она, заедая и без того сладкое вино тортом. — Тихо. Спокойно. Никто не дёргает.

— Да, — отвечаю я и невольно закатываю глаза.

— Вот видишь, милый! А ты всё куда-то рвёшься. Что тебе там, в этих твоих рыбалках, гаражах?

Слово «рвёшься» она произносит с жалостью. Так говорят о подростке, который решил стать рок-звездой.

— Я там… — подбираю слово, — я там тоже живу.

Пауза.

— Реализуюсь, — добавляю уже спокойнее.

Евгения слегка морщится, но тут же разглаживает лицо. Эмоция стерта, разговор продолжается по протоколу.

— Твоя так называемая «реализация» — это опасно. Ты же знаешь, как умеешь себя загонять. Ну котик, только я берегу тебя.

«Берегу».

Слово тёплое. Спасительное.

Я почти физически ощущаю, как на меня надевают спасательный жилет. Без примерки. Без согласия.

Разговор съезжает с праздничной траектории.

— Женечка, тебя послушать, ты меня бережёшь, как фарфоровую чашку. А я, между прочим, паровозный котёл. Могу и раскалённый пар внутри держать.

— Котёл?! — она смеётся. — Сравнил… И вроде выпили всего по бокалу. Ну да, только котлы тоже взрываются, если их перегреть. Я просто не хочу, чтобы ты рванул.

Я откусываю бутерброд с красной рыбой. Жую. Глотаю.

— Если рвану — это будет мой взрыв, Женечка. Не твой.

Она перестаёт улыбаться.

— Только ты не один живёшь, — тихо говорит она. — О семье ты должен помнить. О дочери. Обо мне.

Ты так говоришь, будто я тебе мешаю.

— Нет. Ты мне помогаешь. И иногда — слишком усердно.

Евгения нервно теребит чёлку.

— Я о тебе думаю.

— Я знаю. Но думать обо мне и расписывать за меня план — разные вещи.

В плотном, сладковатом воздухе повисает пауза.

— А если тебе станет плохо? — тихо спрашивает она.

— Не придумывай. С чего бы? — усмехаюсь. — Если что — спасёшь. Ты же у меня спасатель по призванию.

Но пока мне хорошо, дай мне самому нагреваться. Давай, допивай. Чего вино мучаешь?

— Оно должно подышать! — блеснув эрудицией, говорит она и тут же допивает бокал до дна.

Я разливаю по второму.

Звякаем богемским стеклом.

Пьём.

— А помнишь, как мы познакомились? Какой был день?

— Первое октября! — Евгения улыбается торжественно. — Ты ворвался к нам на пару… Был бухучёт. И всучил мне букет лилий. О-о-очень вонючих! Они пахли на всю аудиторию, а я краснела и мечтала провалиться сквозь землю!

Она смеётся.

Супруга накрывает мою руку своей ладонью. Тёплой. Чуть влажной.

Я на секунду ловлю себя на желании вытереть пальцы о салфетку.

И тут же чувствую стыд. За мысль. За раздражение. За себя.

Подливаю вина.

От её духов — сладких, густых, с чем-то ванильным — воздух становится ещё плотнее.

Вино, торт, жареная рыба, духи — всё смешивается в одно вязкое облако.

Оно липнет к коже. Оседает в лёгких.

— Ты тогда такой дерзкий был… — продолжает жена. — Я сразу поняла: такой решительный парень — мой вариант.

На её виске выступает блистящая капля пота. Щёки розовеют, лоснятся. Платье подмышками темнеет.

Я гляжу на неё с иронией.

— А если не твой?

— Ты обижаешь и меня, и нашу любовь! — голосит супруга, напустив плаксивый, беззащитный вид. — Милый, ты ранишь мои чувства, как ты не понимаешь? И вот это твоя благодарность… Наша любовь — это всё!

Она снова отправляет кусок торта в рот. Крем размазывается по уголкам губ. Она не замечает.

— Жень, — спокойно спрашиваю я. — А ты меня любишь или держишь?

Она замирает. Ложка со сливочным кремом зависает на пути к губам.

— В смысле?

Я выпиваю вино. Медленно. Демонстративно спокойно.

— Когда внутри слишком высокое давление, котёл стравливают.

Пауза.

— Иначе взрыв!

В комнате становится совсем душно. Воздух вязкий как сироп.

Евгения отводит взгляд к портьерам. К тяжёлым бархатным складкам.

— Я просто хочу, чтобы нам было хорошо…

— Нам будет хорошо, — отвечаю я. — Если у меня будет место, куда возвращаться. А не только четыре уютные стены, где можно лежать на диване и смотреть в потолок.

— ...Или на тебя. — добавляю чуть помедлив.

Конвекторы нагнетают тепло.

Евгения нарочито медленно слизывает крем с губ.

Раздражающе шумно встаёт. Подходит. Садится ко мне на колени, обнимает за плечи.

— Это что? Бунт на корабле? Тебе что, со мной тесно?

Я смотрю на неё.

Прихватываю за талию. Кладу голову на обтянутую платьем грудь.

Висок задевает холодную серебряную брошь на лацкане. Я слышу, как в груди жены учащённо, тревожно бьётся сердце.

— Иногда — да.

Мягкий подбородок супруги вздрагивает.

— Понятно, — говорит она мрачно.

Я мягко, но настойчиво отстраняю её от себя. Встаю.

— Пойдём покурим.

— Ты же знаешь, как я отношусь к твоему курению. Это вредно!

— Поэтому и пойдём. Проветримся.

— Я не собираюсь мёрзнуть из-за твоей сигареты!

Я подхожу к окну, отодвигаю портьеру. За стеклом — тёмный сад, мороз, желтоватый круг фонаря. Чуть приоткрываю створку. В щель тянет родниковым морозным сквознячком.

— Тут уже нечем дышать, Женечка.

Она фыркает. Но идёт за мной.

Заботливо накидываю шубу ей на плечи.

Открываю дверь.

Свежий ледяной поток чистого воздуха врывается в прихожую мгновенно.

Евгения тянет ноздрями и вздрагивает.

— Господи… как свежо!

Закуриваю на крыльце. Дым сразу рассеивается в морозной полумгле.

Супруга стоит рядом, прижавшись ко мне плечом, зябко ёжится, торопливо застёгивая шубу. Меховая шапка залихватски сдвинута на затылок.

— Дай, — неожиданно говорит она и кивает на сигарету в моей руке.

— Ты же…

— Дай.

Протягиваю Евгении сигарету.

Жена затягивается неловко — и сразу кашляет.

— Фу… мерзость какая.

— Зато проясняет мысли, — спокойно отвечаю я. — У нас в студенческие годы даже хохма такая была: «Портвейн и сигарета опять вернули ясность мысли». Ты не спеша набирай дым в рот и вот так… плавно втягивай.

Я демонстрирую супруге сей нехитрый навык. Она повторяет. На этот раз — без кашля.

— Теперь так же плавно выдыхай…

Из наших ртов одновременно вырываются облака дыма.

Евгения снова кашляет.

— Ой… голова кружится… — пьяновато констатирует она, встряхивая выбившейся из-под шапки чёлкой.

— Всё, хватит с тебя. Выброси эту дрянь и больше так не делай, — строго говорю я. — Ты у меня правильная девочка. Тебе не идёт.

И зачем я ей это показал? Наверняка теперь будет тайком баловаться на работе.

— Гриша, — заявляет жена, — я правда боюсь.

Я поворачиваю голову.

— Чего?

— Что однажды ты уедешь… не на рыбалку.

Вот она — настоящая причина.

Страх.

Я давлю окурок в хромированной пепельнице.

— Жень, если бы я хотел уйти, я бы уже ушёл.

Она печально смотрит в темноту заваленного снегом сада.

— А почему не уходишь?

— Потому что без тебя мне грустно и… пусто.

Евгения коротко, нетрезво всхлипывает, но слезы не роняет.

— Я просто хочу быть тебе нужной.

— Ты мне нужна. Только не как оператор котла. А как пар внутри него.

Она смотрит на меня.

— Это как?

— Котёл без пара — просто железо.

Супруга освобождённо смеётся.

— Котёл, пар… Ты сегодня философ.

— Холодно просто. Кислорода много — мозги лучше работают.

Я притягиваю её ближе.

— Пойдём в дом, пока ты не простыла. А то потом скажешь, что я тебя не берегу.

Она утыкается лицом мне в плечо.

— Береги.

— Договорились.

Мы возвращаемся в дом. Гостиная проветрилась...

Дачная спальня. Перед тем как лечь, жена звонит дочери и спрашивает:

— Ну как ты там у бабушки? Чем занимаешься?

— Смотрю YouTube, — звучит ответ в трубке. — А у вас как дела?

— Папа меня обижает! — ябедничает супруга.

— Да уж её обидишь! — комментирую я, снимая с себя рубашку.

— Ты опять нагнетаешь, мам, — с деланой серьёзностью говорит дочка. — Ладно, давай… А то я стрим Ника Черникова смотрю. Завтра созвонимся.

Евгения выключает смартфон и, торопливо расстегнувшись, скидывает с себя платье. Затем — утягивающее бельё, которое, как она считает, скрывает изъяны фигуры.

Дальше всё привычно. Ничего нового. И именно поэтому — хорошо.

Знакомые до исступления мягкие бока, мягкий животик, мягкая тёплая грудь. Сдобный запах волос и сладковатого пота… Охи и ахи Евгении. Её ритмичное дыхание. Вкус вина и сливочного крема на губах… Ожидаемая, синхронная разрядка, сонастроенная годами.

Мы лежим и смотрим в потолок.

Я улыбаюсь в темноте. Супруга — тоже.

Она уже почти засыпает, когда вдруг бормочет:

— С праздником тебя… кстати.

— С каким ещё? — сонно спрашиваю я.

— День святого Валентина же… Романтика… свечи… торт…

— А я думал, это День стравливания котлов.

Она лениво тычет меня локтем в бок.

— Дурак.

Я целую её в висок.

— Может, и так. Но твой.