День Светлоликих Ильян

Солнце ещё смотрело сны, укрывшись облачными коврами, а площадь перед Небесными чертогами уже заполнилась взволнованными ильянами. Первый день года – единственный, когда светлоликие ильяны сходят на землю, чтобы благословить избранных смертных драгоценными поцелуями. Перешучивались нарядные юноши и девушки, садовницы раздавали желающим веточки женьши, нетерпеливо ржали небесные кобылицы.

Светодар Всеугодный, владыка западных небес, шёл по арочному коридору, ведущему из Парадного чертога на площадь. Вдруг тоненькая фигурка метнулась ему навстречу, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Девушка в воздушном белом платье с розовым поясом опустилась на одно колено перед владыкой.

– Небесный отец! Позвольте мне не спускаться на землю в этом году. Моё сердце принадлежит тому, с кем мне не суждено быть, и я… я никогда не смогу поцеловать кого-то ещё.

Светодар милостиво потрепал её по щеке.

– Ты заблуждаешься, Цицилия. Сердце ильяны – ларец любви небесной, а не плотской. Поцелуй ильяны лечит души и дарует надежду. Не терзай себя иллюзиями. Лети и целуй. Через не могу. Вот увидишь, тебе станет легче.

Он помог девушке подняться. Всхлипнув, она засеменила следом за ним.

Я изумился её покорности. Насладиться драмой не удалось. Любая сафира на месте этой ильяночки рвала бы облака, метала молнии и вынула бы небесную душу из Шахморока, пытаясь настоять на своём.

Пора было объявить о себе. Я же не вор, чтобы таиться по закоулкам светодаровых небес. Вернувшись на площадь вслед за владыкой и Цицилией, я перестал быть прозрачным и кашлянул, чтобы привлечь внимание.

– Приветствую тебя, властитель западных небес!

Брови Светодара съехались к носу, борода встопорщилась.

– Завиртун? Что ты здесь делаешь? – зазвенел он, как рассерженная пчела.

Гомон на площади прекратился. Все ильяны смотрели на меня.

– Я пришёл, чтобы взглянуть на ваш праздник. Изучить традиции соседей, – как можно любезнее ответил я.

– Соседей? – выплюнул Светодар. – Как ты переправился через Синюю реку?

– Ай-я-яй, хозяин! – я выставил вперед руку, защищая себя от его гнева. – Разве так принято принимать гостей в Небесных чертогах?

– Гостей приглашают! Не помню, чтобы я звал тебя или прочих оборотней Шахморока в гости.

Я бросил тоскливый взгляд на подданных Светодара, но хитрый Быстроглаз тут же скрылся за спинами других ильян. Он точно не обрадовался бы, если б я рассказал владыке о нашем договоре.

Светодар души не чаял в Ветреном Всаднике, который правил небом над Каурией, но не жаловал Суланжар земной и небесный. В Барбении и Зелодании нас считали лгунами и пройдохами. Наш небесный царь и мы, его ахруны, можем менять облик, когда нам вздумается. Немудренно, что нам здесь не доверяют.

– Владыка, клянусь, если бы ты почтил своим присутствием Суланжар, мой господин Шахморок встретил бы тебя как дорогого гостя: отвёл бы тебе лучшие палаты во дворце, угостил вкуснейшими яствами, позвал бы сладкоголосых сафир для услаждения твоего слуха. Если ты не желаешь являться в Гранатовый город без приглашения, то я, Завиртун Проворный, безмерно рад возможности пригласить тебя! Без злого умысла я пришёл. Дозволь посмотреть праздник небесных поцелуев. Нет у нас подобного в Суланжаре.

– Хорошо, – смягчился владыка, разглаживая бороду. – Дам тебе сопровождающего. И смотри, не отходи от него ни на шаг!

Сопровождающего моего звали Легковес. Был он строен, румян и светловолос, как и большинство ильян. Веточка цветущей женьши украшала его тунику. В небесных садах деревья цветут всегда, а земля проснётся сегодня, после сошествия ильян.

Небесная кобылица шарахнулась от меня, видимо ей не глянулась моя тёмная рожа, но Легковес успокоил лошадку, угостив её пастилой, и вскоре мы помчались по облакам вместе с другими ильянами.

Солнце щедро раскрасило облака в золотой и розовый. Вечно юные всадники на белых лошадях спускались в долины и словно растворялись в чистеньких утренних городах и селениях.

– Мы с тобой нагрянем в Марицу на берегу у Янтарного моря. Люблю этот город! – сказал Легковес.

Я заметил ильяну, которая пыталась уговорить Светозара разрешить ей не участвовать в празднике.

– Почему она такая грустная? – обратил я внимание своего спутника на девушку.

– Это Цицилия. Все знают её историю. В прошлом году она поцеловала сына мельника и так впечатлилась, что небеса ей стали не милы.

– Они встречались потом?

– Нельзя покидать Небесные чертоги, когда нам вздумается. Только в первый день года или когда кто-то умирает. Тогда мы провожаем душу в Сады Ильян.

– Ну раз они не виделись целый год, он забыл о ней. А, может, женился.

– Может, поэтому она грустная, – усмехнулся Легковес.

Несмотря на раннее утро, на набережной уютного приморского городка уже вовсю шли гуляния.

Легко одетые юноши и девушки с розовыми лентами в волосах и на поясах вышагивали по брусчатке, скандируя стихи и хохоча. Они хлопали в ладоши, танцевали и целовались на виду у всех. Прохожие подбегали к ним, и тогда им тоже доставались жаркие поцелуи. На щеках у многих был нарисован какой-то знак.

– Кто они? – спросил я Легковеса, который с удовольствием следил за уличным действом.

– Лепестки. Это новогодняя традиция. Те, кто верит, что ильяны находятся рядом в этот день, рисуют себе на щеке лепесток. Считается, что у человека с лепестком больше шансов получить поцелуй ильяны. А ещё люди понимают, что не всем достанется благословение ильян, и не хотят остаться нецелованными. Они целуют друг друга, потому что это весело и поднимает настроение. Извини, работа!

Легковес, оставив меня, присоединился к праздничной толпе. Со стороны казалось, что он один из них, но я заметил, что звёздочки вспыхивали, когда он касался губами самых бойких девчонок.

– Есть ли какое-то ограничение? – спросил я, когда он вернулся. – Сколько человек ильян должен поцеловать за день?

– С каждым поцелуем ильян отдаёт свой свет, – Легковес поправил веточку женьши. – Нужно рассчитывать свои силы. И люди людям рознь. Бывают такие, что впитывают свет ильян, как жадные губки. Их не наполнишь, они всё равно, что бездонные бочки. Со временем начинаешь их различать и избегать.

Мы дошли до терема, который был выше и ярче всех прочих строений. К нему вилась очередь.

– Дом Светодаровый, – пояснил Легковес. – Служители в этот день выставляют в молельном зале Кудрегриву – скульптуру, изображающую голову кобылицы Светодара Всеугодного. Каждый проситель приносит монетку – медного леща – и шепчет своё желание на ухо кобылице. А она передаёт желание владыке.

– Дешёвое желание.

– Зато новогоднее. Такие сбываются чаще. Зайдём?

Незаметно миновав очередь, мы втиснулись в святилище и встали возле головы лошади, которая была выше меня ростом. Перед ней стоял чан, уже наполовину наполненный медными лещами. Стены украшали изображения владыки и ильян. Я подивился мастерству художника: можно было подумать, что Светодар Всеугодный и прочие позировали живописцу, так велико было внешнее сходство. Суланжарские искусники часто рисуют ахрунам звериные головы, и мы с трудом узнаём себя на картинах.

Могучий парень бросил монетку в чан. Ему пришлось наклонится к уху Кудрегривы, таким высоким он был.

– О Светодар Всеугодный, – прошептал он, – отпусти её! У тебя много ильян, а мне нужна только одна. Она мой свет, моя жизнь. Хочу чтобы Цицилия осталась со мной навсегда.

Трижды прикоснувшись лбом к голове лошади, он ушёл.

– Помнит нашу Цицилию, – умилился Легковес.

– Тогда у них есть шанс, – предположил я.

– Ни малейшего. Светодар не отпустит ильяну. Я уже начал сочинять балладу об их несчастной любви!

Русая девица с россыпью веснушек на лице зашептала в лошадиное ухо:

– Пошли мне ребёнка, и пусть он будет похож на ильяна Легковеса.

Я поднял бровь.

– Будешь исполнять?

Обескураженный Легковес потащил меня прочь из храма.

– Ну и ну! – возмущался он. – Откуда она узнала моё имя?

А на улице опять происходило странное действо. Процессия людей в зелёных плащах с капюшонами, надвинутыми на лица, шествовала по набережной под заунывные звуки губной гармошки. Люди разбегались, не желая оказаться у них на пути.

– Это квакши, – пояснил ильян, заметив мой интерес. – Они протестуют против легкомысленного поведения лепестков. Считают, что целоваться на улицах неприлично. Осуждают лепестков за разврат и распространение заразы. Унылые чулки. Скоро они запрутся в Доме ильяны Белошвейки, покровительницы рукодельниц, и будут шить и вязать до самой ночи.

– А они получат благословение ильян? – спросил я.

– Кто же захочет целовать квакш? – поморщился Легковес.

Мне стало обидно за квакш. К тому же я заметил, что к нам торопится Быстроглаз, а мне пока не хотелось с ним встречаться.

– Спасибо за компанию, но пришла пора расстаться, – сказал я своему спутнику и шагнул в толпу квакш, растворившись в ней. Из-под капюшона я наблюдал, как Легковес с Быстроглазом мечутся по улице и сокрушаются о том, что я как сквозь землю провалился.

Какое-то время я прятался в Доме ильяны Белошвейки и вязал шарфик, слушая разговоры неприступных квакш. Оказалось, что их возмущали только поцелуи смертных, а о поцелуях ильян они мечтали не меньше лепестков.

– Но не кричать же об этом на каждом углу! Ильяны сами должны выбрать тех, кто достоин их поцелуев, – высказалась миловидная куколка, занятая вышиванием.

Что мне было терять? Приняв облик Легковеса, я расцеловал их всех! Света во мне никогда не было, а раз так, то и растрачивать было нечего, и на поцелуи я не скупился. Прощаясь с обласканными мною рукодельницами, я надеялся, что Светлоликий Легковес будет сниться им ещё не одну ночь.

Должен сказать, мне понравился праздник, давно я не чувствовал себя таким бодрым и неотразимым. Тем более в Барбении, где на выходцев из Суланжара смотрят как на трубочистов, которые могут запачкать сажей, если к ним прикоснуться. Мне нужно было проветрить голову и, покинув оживленные улицы, я спустился к морю.

Здесь я обнаружил печально известных на все небеса героев будущей баллады: ильяну Цицилию и сына мельника. Ильяна сидела на большом камне, а её возлюбленный стоял у кромки прибоя спиной к девушке и глядел вдаль.

– Мне не позволят остаться с тобой, Ясногляд. Едва последние лучи солнца коснутся земли, сила Светозарова поднимет всё небесное назад, в Заоблачные чертоги. Ты не сможешь меня удержать.

– А если я брошусь с утёса и разобью голову, ты встретишь меня в Садах, прекрасная Цицилия?

– Увы, любовь моя. Если ты лишишь себя жизни, то попадёшь на Мельницу душ, а не в Сады Ильян. Ты станешь песчинкой или былинкой и заново начнёшь круг перерождений. Ты не будешь помнить обо мне.

– Я не хочу забыть тебя. Но видеть тебя один день в году – мучение. Не целуй меня, если после этого ты меня покинешь. Прощай, Цицилия.

– Ты гонишь меня? И даже увидеть не хочешь?

– Моё сердце не выдержит, если я посмотрю на тебя.

Слёзы хлынули из больших глаз несчастной ильяны. Она поднесла руки к горлу, пытаясь остановить рыдания, и, спотыкаясь, побрела прочь.

Ясногляд не обернулся, так и стоял столбом, выглядывая что-то на горизонте, и волны накатывали на его сапоги.

Мне же стало любопытно, какие ощущения испытаю я, если меня поцелует ильяна.

Она не пошла в город, где царило шумное веселье, а поплелась по песку вдоль берега. Когда она скрылась за скальным выступом и не могла больше видеть своего осла-возлюбленного, я нагнал её.

– Я не хотел обидеть тебя, моя птичка, – сказал я голосом Ясногляда, – позволь мне осушить твои бесценные слёзы!

Ильяна обернулась, не веря своим ушам, и затрепетала от нахлынувших чувств; я развёл руки и подался ей навстречу, и она ринулась в мои объятья. Её порыв был таким сильным, что наши зубы дрогнули от удара, искорки вспыхнули и погасли перед глазами, но я лишь крепче прижал её к себе. Наш поцелуй длился и длился, и я успел испугаться, что я и есть та самая бездонная бочка, про которую говорил Легковес. Но ильяна сладко постанывала и не отнимала губ, и я понял, что она испытывала не меньше удовольствия, чем я, от нашего поцелуя.

– Вот как ты любишь меня, Цицилия!

Окрик настоящего Ясногляда застал меня врасплох, и я сразу потерял своё с ним сходство. Или это случилось раньше, когда я чуть не расплавился в объятиях пылкой ильяны?

Цицилия отпрянула в ужасе, переводя взгляд с меня на Ясногляда и обратно.

– Но… но я же думала, что он это ты!

– Ты не можешь отличить меня от чура суланжарского?

Я бы вырвал ему язык за оскорбление, но, видимо, небесная благодать снизошла на меня вместе с поцелуем ильяны, и я посмотрел на происшедшее глазами Ясногляда. Я бы тоже не стал выбирать приличные слова для негодяя, лобызавшего мою возлюбленную.

– Он был как ты… – Ильяна покраснела до корней волос.

– Тебе всё равно с кем! – не слушал её Ясногляд. – Если бы ты любила меня, то почувствовала бы разницу. Всё ложь. Всё обман.

Отчаянно взмахнув руками, сын мельника побежал туда, откуда пришёл.

– Что я наделала? – ильяна прислонилась к скале. У неё не осталось сил, чтобы поспеть за резвым Ясноглядом.

– Не отчаивайся. Я попробую вразумить его, – сказал я, кляня себя за непонятный порыв всё исправить.

Ильяна лишь обречённо покачала головой, но я всё равно отправился за Ясноглядом.

Он сидел на том же камне, что и ильяна, когда я впервые увидел их.

– Ты прекрасно знаешь, что я люблю только тебя, – сказал я, возникнув перед ним в облике Цицилии. – Твои подозрения ранят меня. С тех пор, как я поцеловала тебя в прошлом году, мне опостылели Небесные чертоги, ничто не радует меня. Весь вкус жизни остался на твоих губах. Один день, всего один день есть у меня, чтобы почувствовать себя живой, но ты, жестокосердный, лишаешь меня и этого! В чём я виновата перед тобой?

– О Цицилия! – соскользнув с камня, Ясногляд оказался на коленях и обнял меня за ноги. – Прости меня! Ты моё волшебство, моя судьба, моя птичка. Я никому не отдам тебя!

Он поднялся и обнял меня так, что всхлипнули мои девичьи кости. Но прежде чем его губы впечатались в мои, я вернул себе облик вредного, смуглого ахруна.

– Что происходит, Ясногляд? Ты тоже не можешь отличить ильяну от чура суланжарского?

Влюблённая мина сменилась гневной гримасой, он оттолкнул меня и тут же набросился снова, чтобы отметелить мощными кулачищами, но я увильнул от ударов. Мы в Суланжаре не любители мордобоя и предпочитаем состязания в красноречии.

– Вы… вы обитатели небес бесчувственны, как туманные химеры, и безжалостны, как звездопад. Вам лишь бы шутить над смертными! – сказал сын мельника, сообразив, что ему не удастся причинить мне физический вред.

– Мне – да, – не стал я отрицать очевидное, – но Цицилия? Разве можно назвать её бесчувственной?

– Откуда мне знать?

– Почему бы тебе не поговорить с ней?

– А что изменится? Иди и скажи ей, что моё смертное сердце не выдержало её небесной любви. Пусть побережёт её для светлоликих ильян и суланжарских чуров.

– Хорош обзываться, – проворчал я.

Он опять отвернулся к морю, чтобы не видеть меня, и закрыл уши ладонями.

– Как он? – спросила Цицилия, когда я вернулся.

– Ему нужно больше времени, чтобы понять, что он не сможет жить без тебя.

– Времени почти не осталось, – побледнела она. – Другие ильяны дарят надежду, а я сделала его несчастным. Как мне с этим жить?

Как же я устал от этих слёз, закушенных губ, заломленных рук. Почему я до сих пор не покинул этих страдальцев? Они должны мучить друг друга, а не меня!

– Я не хочу с этим жить, – ещё раз проблеяла ильяна.

– Яду? – предложил я.

– А у тебя есть?

– Конечно. Всегда ношу с собой.

Я протянул ей пузырёк, круглый, украшенный драгоценными камнями и с крышкой в форме головы утки чак.

– Такой маленький, – повертела она пузырёк изящными пальцами. – Я быстро умру?

– Мгновенно. Это Слёзы Лотоса. Достаточно нескольких капель.

Цицилия решительно свинтила голову утки чак и вылила содержимое пузырька себе в рот. Её подбросило, когда свет волнами покидал тело. Сияние растворилось, и в воздухе разлился волнующий аромат. Ильяна обмякла и завалилась на песок.

Я поскорее забрал пузырёк и крышечку из её вялых рук. Чувствовал, что меня скоро найдут. Набрав в пузырёк морскую воду, я сунул его в тайный кошелёк под кафтаном и увидел, что к нам снова бежит Ясногляд.

– Цицилия, не уходи! Не уходи! – кричал он.

Увидев её тело, он покачнулся, затем бросился к ней.

– Цицилия!

И обратил ко мне свой гневный лик.

– Она не хотела жить без тебя, – ухмыльнулся я так, как умеют только суланжарские чуры.

– Ты убил её?

Солнце стремительно опускалось к горизонту, и я решил не дразнить его больше.

– Я убил её небесную сущность. Поцелуй её, и она проснётся человеком. Идите домой и будьте счастливы.

Он недоверчиво выслушал меня. Ахруны вечно морочат смертных. Всё же он поцеловал её.

– Ясногляд! – вскрикнула она, взмахнув темными стрелами ресниц.

Она обвила руками его шею, а он поднял её с песка.

Я лишил их возможности видеть меня. Наконец сын мельника внял моему совету и побежал домой с бесценной Цицилией на руках.

“А ведь я исполнил его желание! – подумал я, испугавшись собственной щедрости. – Поучаствовал в их судьбе. То-то удивится Легковес!”

Приятное тепло возникло в том месте, где должно быть находится сердце у коварных ахрунов. Пританцовывая, я шёл по берегу, любуясь закатом. Мне хотелось исполнить ещё какие-нибудь желания смертных, – вот что сотворил со мной поцелуй ильяны.

“А вдруг мне удастся вернуться в Суланжар, не встретив Быстроглаза?” – подумал я и достал из другого потайного кошелька миниатюрную лодку, которую он мне подарил.

Я поставил её на мокрый песок, и она начала расти.

– Ты понимаешь, что мне достанется от владыки, если он узнает, что я упустил тебя? – мрачный, как аист пру, Легковес появился на берегу. – Мы должны вернуться в Небесные чертоги вместе, я же твой сопровождающий.

– Скажи, что я отчалил в Суланжар. Мне очень понравился праздник поцелуев, но пора и честь знать! Поверь мне, владыка обрадуется, узнав, что я уже нагостился.

Я подтолкнул лодку к морю.

– Стой!

Увы, не вышло избежать встречи с Быстроглазом. Он впопыхах наступил на край своей туники и чуть не растянулся на песке передо мной и Легковесом.

– Мне нужно поговорить с нашим гостем, отойди в сторону, – рявкнул он ильяну, и тот поспешно удалился.

– Ты нарушил договор, – прошипел он мне.

– Я же ахрун. Мы ненадёжные.

– Я искал тебя весь день! И не позволю уехать, пока ты не отдашь мне Слёзы Лотоса.

– Прости, запамятовал. Увлёкся праздником. Вот они, всё ещё у меня.

Я достал пузырёк и пристально посмотрел на ильяна.

– Подумай, ты действительно хочешь это сделать? Управлять небесами над двумя огромными странами – это большая ответственность. Удобно, когда этим занимается кто-то другой.

– Я и так всё делаю сам, – он смерил меня холодным взглядом. – Первый советник. Правая рука. Вестник и соглядатай. Уверен, я справлюсь.

Быстроглаз протянул руку, и я вручил ему пузырёк.

– Теперь можно ехать?

– На все четыре стороны, – усмехнулся Быстроглаз и свистнул, призывая небесную кобылицу.

Самоходная лодка рассекала волны, а я смотрел на вереницу лошадей, возвращающих светлоликих ильян в Небесные чертоги.

Слёзы Лотоса можно добыть только на заветном озере Йом у нас в Суланжаре, и они запрещены на всех небесах. Мне было интересно посмотреть, как лишится небесной сущности один из четырёх великих владык неба, и я легко согласился на предложение Быстроглаза почтить своим присутствием новогодний праздник ильян. Нам в Суланжаре всё равно, кто правит небом над Барбенией и Зелоданией, но если честно, Светодар Всеугодный понравился мне больше тщеславного Быстроглаза. Не страшно, что ему не досталось ахрунского яда.

Зато Ясногляд и Цицилия могут донимать друг друга своими чувствами не один день в году, а все триста три! По-моему, это было лучшее применение Слезам Лотоса.

***

“Воистину велик и неубиваем, – думал Быстроглаз, не сводя заворожённого взгляда со Светодара, осушившего кубок женьшвейна с ядом и требующего подать следующий. – И Слёзы Лотоса не берут его!”

День Светлоликих Ильян давно закончился, но праздник в Небесных чертогах продолжался, и в суете пира и весёлых плясок никто не заметил, что одна из ильян не вернулась домой.