День Святого Патрика

Пролог, в котором читатель знакомится с местом действия, тремя женщинами, наглым котом и получает исчерпывающее объяснение, откуда в средней полосе России берутся ирландские святые

Есть в средней полосе России такая особенность: если какой праздник забредёт в эти края, то обживается здесь надолго и на свой лад. Новый год, к примеру, умудряются встречать дважды — сначала по-старому, потом по-новому, и всё никак не нарадуются. Масленица тут вовсе не проводы зимы, а соревнование по поеданию блинов на скорость и выяснение отношений между соседями. А уж про Пасху и говорить нечего — яйцами бьются до хрипоты, пока скорлупа не кончится.

Но День Святого Патрика... этот гость явился в здешние палестины совсем недавно и совершенно случайно, как является всё иностранное: через форточку, в пьяном угаре телевизора или с подачи отчаявшихся женщин, начитавшихся глянцевых журналов пятилетней давности.

Местечко, где разыгралась наша история, называлось Лопухи.И название это, надо сказать, было удивительно точным. Деревушка раскинулась на семи холмах. правда, холмы эти были пологими, заросшими лопухами, крапивой да полынью, отчего к середине лета Лопухи напоминали заросший барский сад, брошенный и забытый всеми, кроме неугомонных комаров. Зимой же холмы становились белыми, тихими и пустыми, и тогда казалось, что деревню накрыли огромным ватным одеялом и забыли под ним до весны.

Была весна. Не та весна, что по календарю, с подснежниками и робкими ручьями, а та, что в российской глубинке называется «распутицей капитальной». Снег уже сошёл, обнажив всё то, что люди прятали под ним с осени: прошлогодние листья, бутылки из-под пива, потерянные варежки и невероятное количество собачьих следов, застывших в грязи, словно окаменелости мезозойской эры. Дороги развезло так, что даже трактор «Беларусь», дремавший у дома председателя, при виде этого месива тоскливо вздыхал промасленным радиатором и впадал в ещё более глубокую спячку.

В одном из крайних домов, стоявшем на пригорке у самого леса, жила Ирина Сергеевна, для своих — просто Ира. Было ей тридцать два года, и она преподавала английский язык в местной школе, что в здешних краях считалось профессией столь же экзотической, как профессия укротителя тигров. Тигров в Лопухах не водилось, а вот потребность в английском возникала редко, но метко: когда какой-нибудь заезжий иностранец, сбившись с пути в поисках Золотого кольца, случайно забредал в эти края и часами не мог объяснить, что ему нужно от местных жителей. Тогда вызывали Ирину, и она, краснея и путаясь в окончаниях, объясняла иностранцу, что Золотого кольца тут нет, а есть Лопухи, и если ему так приспичило увидеть кольцо, то пусть едет в Суздаль, а здесь только самогон, баня да огурцы малосольные. Иностранцы, как ни странно, чаще всего оставались.

Дом у Ирины был старый, от бабки достался, бревенчатый, с резными наличниками, которые каждый год красили в голубой цвет, и с огромной русской печью, занимавшей едва ли не треть избы. Печь эта была отдельным миром, со своим климатом и обитателями. Главным обитателем являлся кот Бегемот.

Звали его так вовсе не за размеры — хотя размеры были внушительные, килограммов под восемь, — и не за масть, ибо окрас имел он самый обыкновенный, трёхцветный, что для котов вообще-то редкость и причуда природы. Назвали его так за характер. Кот обладал удивительной способностью появляться именно в тот момент, когда его меньше всего ждали, и исчезать, когда его присутствие становилось необходимым. Он мог просидеть на подоконнике целый день, глядя в окно немигающим взглядом, и в этом взгляде читалась такая глубина презрения ко всему происходящему, что даже заезжие философы, окажись они в Лопухах, непременно бы удавились от зависти. Ну, копия Булгаковского персонажа...

Сейчас Бегемот возлежал на лежанке, свернувшись калачиком, и одним открытым глазом наблюдал за Ириной. Ирина сидела за столом, подперев щёку кулаком, и смотрела в окно. На столе стояла початая бутылка портвейна «Три семёрки», лежала раскрытая коробка конфет «Мишка на Севере» и стопка глянцевых журналов, привезённых ещё осенью из города.

В журналах было зелено. Зелёные лужайки, зелёные шляпы, зелёное пиво, зелёные трилистники и улыбающиеся люди в зелёном. «День Святого Патрика, — гласил заголовок, — праздник удачи и весны! Отмечаем ирландские традиции!»

Ирина вздохнула. Посмотрела в окно, где вместо зелёных лужаек простиралось бурое месиво грязи. Посмотрела на «Три семёрки». Посмотрела на кота. Кот смотрел на неё с выражением: «Ну и чего ты ждёшь?»

— А ведь и правда, — сказала Ирина вслух. — Чего я жду?

Вопрос был риторический, но Бегемот на него не ответил. Он вообще редко отвечал на вопросы, предпочитая хранить молчание, полное достоинства и скрытой угрозы.

В сенях заскрипела дверь, потом ещё одна, и в комнату ворвался свежий весенний ветер, а с ним — Катя.

Катерина, или просто Катя, была художницей. Это означало, что в Лопухах она считалась человеком ещё более бесполезным, чем Ирина с её английским. Катя писала картины маслом и продавала их изредка заезжим дачникам, которые вешали эти полотна на стены своих московских квартир и рассказывали гостям: «А это у нас настоящая деревенская живопись, примитивизм, понимаешь ли, очень душевно». Катя на это не обижалась. Она была убеждена, что её время ещё придёт, а пока можно писать лопухи, лес, покосившиеся заборы и небо, которое в этих краях было удивительно высоким и синим, особенно весной.

Катя была полной противоположностью Ирины. Если Ирина отличалась плавностью, медлительностью, мягкими движениями и тихим голосом, то Катя вся состояла из порывов. Она говорила быстро, размахивала руками, вечно что-то теряла, находила, забывала и вспоминала. Волосы у неё вечно выбивались из-под платка, на щеке могла оказаться краска, а на юбке репейник.

— Ирка! — закричала Катя с порога, скидывая сапоги и чуть не падая оттого, что один сапог застрял, а второй вылетел. — Ты представляешь! Я такую идею придумала! Такую!

— Какую? — лениво спросила Ирина, отодвигая портвейн в сторону. С Катей следовало быть осторожной: её идеи редко ограничивались разговорами.

— Смотри! — Катя выхватила из сумки помятый журнал, тот самый, с зелёной лужайкой. — Святой Патрик! Ирландия! А у нас что? У нас тоска зелёная! Надо отметить!

— Чем отметить? — Ирина кивнула на бутылку. — Этим?

— Этим тоже, — Катя махнула рукой. — Но главное — антураж! Зелёный цвет! Мы всё украсим зелёным! Я краски принесла, зелёные есть всякие: изумрудная, болотная, травяная...

— Ты собралась дом красить? — насторожилась Ирина.

— Зачем красить? Мы лица разрисуем! Как у них там, в Ирландии! Или не лица... В общем, что-нибудь придумаем! — Катя заметалась по комнате. — Надо Маринку позвать. Она без дела сидит, скотину свою лечит. Пусть идёт. Сегодня же семнадцатое марта! Сегодня!

— Кать, семнадцатое марта уже было, — вздохнула Ирина. — По календарю. Третьего дня.

— Ну и что? — Катя остановилась как вкопанная. — У нас что, Патрик — чиновник, что ли? Чтобы по графику ходить? Он святой! Святой может и опоздать. Тем более в такую распутицу.

Логика была, безусловно, железобетонной. Ирина даже не нашлась, что возразить. Кот на лежанке приоткрыл второй глаз и посмотрел на Катю с лёгким интересом. Такая наглость в перекраивании календаря ему импонировала.

— И потом, — Катя понизила голос до заговорщического шёпота, — ты видела, что на улице делается? Мужики все по домам сидят, пьют потихоньку. А мы чего? Мы тоже люди. Или не люди?

— Люди, — согласилась Ирина.

— То-то же! — Катя упёрла руки в боки. — Надо, чтобы и у нас праздник был. А то весна, бабы говорят, тоска зелёная... Вот мы им и устроим тоску. То есть зелень. То есть праздник!

Бегемот зевнул, широко и сладко, показав розовый язык и внушительные клыки. В этом зевке читалось полное одобрение плана. Кот вообще любил, когда в доме что-то происходило. Особенно если это что-то можно было потом безнаказанно стащить со стола.

— Ну, зови Маринку, — сдалась Ирина. — Только чур я убирать потом не буду.

— Договорились! — Катя метнулась к двери, на ходу натягивая сапог. — Я мигом! Ты пока зелёное ищи! Всё зелёное, что есть!

Дверь хлопнула, и в комнате снова стало тихо. Только муха билась о стекло, пытаясь выбраться на волю, да где-то за стеной скреблась мышь, на что Бегемот немедленно навострил уши, но с места не сдвинулся — мышь была старая и хитрая, гоняться за ней в его возрасте считалось ниже кошачьего достоинства.

Ирина встала, подошла к шкафу и задумалась. Зелёное... Что у неё было зелёного? Зелёный халат, мамин ещё, старый, выцветший до салатового оттенка. Зелёная кофта, которую она купила лет пять назад и ни разу не надевала, потому что цвет оказался «ядовитым», как сказала тогда Катя. И бабушкин палантин. Вот палантин был хорош. Тяжёлый, шерстяной, тёмно-зелёный, с длинной бахромой. Бабушка его из города привезла ещё в пятидесятых, носила по праздникам, а потом завещала Ирине с наказом: «По большим дням надевай, он счастливый».

— День Святого Патрика — это большой день? — спросила Ирина у кота.

Кот подумал и кивнул. По крайней мере, Ирине показалось, что кивнул. Она достала палантин, расправила его на кровати. Тяжёлая шерсть пахла нафталином и чуть-чуть — бабушкиными духами, которые назывались «Красная Москва» и которые давно уже не выпускают. Ирина прижалась щекой к прохладной ткани и закрыла глаза.

В сенях снова затопали, и на пороге появилась Марина.

Марина была ветеринаром. Это в Лопухах звучало гордо, потому что скотины в деревне держали много, и лечить её приходилось часто, а главное — без лишних сантиментов. Марина как раз сантиментами не страдала. Крупная, коренастая, с короткой стрижкой и руками, которые могли и телёнка принять, и лошадь заковать, она производила впечатление человека надёжного и не склонного к истерикам. Было ей тридцать пять, муж имелся, но какой-то незаметный, работал на пилораме и в семейной жизни, кажется, играл роль декоративного элемента. По крайней мере, все серьёзные вопросы Марина решала сама.

— Здрасьте, — сказала Марина, снимая телогрейку. — Катька прибегала, орёт, что праздник какой-то ирландский. Я уж думала, случилось что. А это, значит, пить будем?

— Вроде того, — улыбнулась Ирина. — Ты как?

— А что я? — Марина пожала плечами. — Свинья у Сидоровых опоросилась, я принимала. Руки чисто вымыла. Можно и выпить. Только зелёного у меня ничего нет.

— Найдём, — пообещала Ирина. — У меня вон палантин, у Катьки красок полно... Что-нибудь придумаем.

Марина с сомнением оглядела палантин, потом перевела взгляд на кота. Бегемот, почуяв вошедшую, спрыгнул с лежанки и подошёл к Марине, чтобы потереться о её ногу. Кот уважал Марину. Марина, когда приходила в гости, всегда приносила что-нибудь вкусное — то ливерной колбасы кусок, то рыбу сырую. Коты это ценят.

— Здоров, Бегемот, — Марина потрепала кота по загривку. — Жирный какой. Мышей ловишь?

Бегемот промолчал. Мышей он ловил редко, предпочитая выпрашивать еду у людей. Но признаваться в этом не любил.

— Ну что, — сказала Марина, усаживаясь за стол и с интересом разглядывая «Три семёрки», — дожидаемся Катьку?

— Дожидаемся, — кивнула Ирина.

За окном темнело. Весенний день короток, а в Лопухах он ещё и серый, без закатов и рассветов — просто медленно сереет небо, и всё. Где-то залаяла собака, ей ответила другая, потом всё стихло. В домах зажглись огни — жёлтые, тёплые, дрожащие. Деревня готовилась к ночи.

Катя влетела через полчаса, запыхавшаяся, с огромным пакетом, из которого торчали какие-то тряпки, бутылки и свёртки.

— Всё! — объявила она с порога. — Я такое нашла! У Петровны зелёный самогон! Она на травах делает, на полыни, на чём-то ещё... Он зелёный! Представляете? Настоящий ирландский!

— Самогон? — уточнила Марина. — Ирландский?

— А чем Ирландия хуже? — парировала Катя. — Там тоже пьют. И потом, Петровна сказала, что это рецепт старинный, ещё от бабки. А у бабки откуда? Может, её предки из Ирландии были? У нас в Лопухах кто только не жил!

Логика Кати была неотразима. Против неё не попрёшь. Ирина только рукой махнула, а Марина одобрительно крякнула.

— А это что? — спросила Ирина, указывая на тряпки.

— А это костюмы! — Катя принялась вытряхивать содержимое пакета на лавку. — Я у кого только не просила! Вот это — зелёная юбка, Зинка дала, она ей велика, а нам в самый раз. Вот это — кофта, правда, болотного цвета, но сойдёт. А вот это, — она извлекла на свет божий нечто неописуемое, напоминающее останки армейского кителя, — это мы перевернём, там подкладка зелёная! Будет стильно!

Бегемот, наблюдавший за этим складом тряпья с возрастающим интересом, вдруг навострил уши. Ему почудилось, что в куче мелькнуло что-то, напоминающее мышь. Но это оказалась только старая мочалка, зелёная, разлохмаченная. Кот разочарованно зевнул.

— Ладно, — подвела черту Марина, — давайте накрывать. Чего ждать? Пока стемнеет, всё равно никуда не пойдём.

— А почему мы никуда не пойдём? — удивилась Катя. — Праздник же на улице надо отмечать! У них там в Ирландии парады, шествия...

— Кать, — ласково сказала Марина, — ты в окно давно смотрела? Там такое шествие начнёшь — до утра из грязи не вылезешь. Будем здесь сидеть. У Ирки тепло, уютно, кот есть. Что ещё для счастья надо?

— Мужиков нет, — резонно заметила Катя.

Наступила пауза. Мужиков действительно не было. То есть мужики в Лопухах, конечно, водились, но либо спившиеся, либо женатые, либо такие, что лучше бы их и не было. Ирина вздохнула, Марина нахмурилась, Катя задумалась.

— А на фиг они нужны? — вдруг сказала Марина. — Нам и без них хорошо. Сейчас выпьем, поговорим по душам, Бегемота погладим... Красота.

Бегемот, услышав своё имя, дёрнул ухом. Он не любил, когда его обсуждали в третьем лице. Кот считал, что разговоры должны вестись либо с ним, либо вообще не вестись.

— Ладно, — Катя махнула рукой, — уговорила. Давайте накрывать. У меня ещё пирог есть. С капустой. Тоже зелёный, если присмотреться.

Ирина зажгла керосиновую лампу — на всякий случай, свет в Лопухах отключали часто и без предупреждения — и достала из буфета тарелки. Марина открыла банку с огурцами. Катя водрузила на стол пирог и бутылки.

В бутылках, которые принесла Катя, жидкость действительно имела зеленоватый оттенок, особенно если смотреть на свет. Самогон Петровны славился на всю округу — крепкий, пахучий, с лёгким оттенком полынной горечи. Говорили, что после двух рюмок человек начинает видеть сны наяву, а после трёх — понимать язык животных. Последнее Ирину немного беспокоило: кто знает, что наговорит Бегемот, если разойдётся.

Бегемот тем временем уже сидел на табурете в углу, сложив лапы и не сводя глаз со стола. В его взгляде читалась надежда. Кот надеялся, что сегодняшнее безумие женщин обернётся для него куском колбасы или, на худой конец, рыбными консервами.

— Ну, с Богом, — сказала Марина, разливая самогон по рюмкам. — То есть, тьфу ты, со Святым Патриком!

— Со святым! — подхватила Катя.

— С праздником, — тихо добавила Ирина.

Чокнулись. Выпили. Закусили огурцом.

За окном совсем стемнело. В лампе тихо потрескивал фитиль. Бегемот, прикрыв глаза, замурлыкал, предчувствуя долгий и, возможно, весёлый вечер.

А в небе над Лопухами, если бы кто-то мог его видеть, зажглась первая звезда. Может быть, это была просто Венера, а может, и впрямь Святой Патрик, заблудившись в среднерусской возвышенности, зажёг свой фонарь, чтобы разглядеть, что за чудаки собрались в крайнем доме у леса и собираются его чествовать с помощью полынного самогона и старого бабушкиного палантина.

Кто знает? В российской глубинке и не такие чудеса случаются.