День Святого Валентина

Снежный зимний вечер. Сад и дом спят в ледяной темноте. Лишь фонарь на крыльце светит оранжевым маяком сквозь редкие искрящиеся в воздухе снежинки. Ласково смотрю на заиндевелые стволы яблонь через лобовое стекло. Мотор «Мерседеса» работает тихо, ровно — так, что кажется, ещё больше подчёркивает покойное ледяное безмолвие зимней дачи. Мне тепло. А от аромата сдобного багета в салоне как-то ещё теплее.

— …и как же он теперь будет в таком бабском коллективе? Один мужик! А представляешь, Шустов позвал Семёна Борисыча к себе в отдел…

Валерия болтает без умолку, восседая по правую руку от меня. Голос у неё праздничный.

Руль приятно рельефный под ладонями. Сижу и считаю секунды — просто так, по привычке. Потом тянусь к ключу, поворачиваю его до упора. Двигатель стихает, и пригородная тишина укутывает нас, как уютный плед.

Мы выходим из машины и не спеша идём к дому. Снег под ногами пенопластово поскрипывает. Жена смеётся, поправляет меховую шапку, что-то говорит про то, как красиво здесь зимой.

Входная дверь поддаётся — и на секунду мне кажется, что сам дом требует торжественной паузы.

Супруга не унимается:

— …Они, наверное, обиделись, что Семён не сказал о своём переводе, ведь столько лет в одном отделе. А я им шепнула! Они — хи-хи — не в курсе, а я в курсе! Теперь будет скандал!

Щёлкаю выключателем — свет медленно собирает пространство: комод, вешалки, коридор к кухне-гостиной. В прихожей пахнет холодным деревом и сухими полевыми цветами. Засохшие и осыпавшиеся, они стоят в простой вазе на комоде. Ромашки, кипрей, клевер… Частички давно ушедшего лета.

И на секунду мне вспоминается песня Ланы Дель Рей — "Summertime Sadness":

Kiss me hard before you go

Summertime sadness…

Невозможно далёкое, почти забытое лето. Девичьи губы, глаза, улыбка, которую уже не вернуть…

Букет свежих, жирно-бордовых роз в руках жены, запах её терпких дорогих духов разбивает это воспоминание — и оно растворяется.

Галантно принимаю у Валерии шубу, вешаю её на плечики, аккуратно расправляя рукава. Пока жена уходит в нашу комнату, чтобы привести себя в порядок, я прохожу на кухню с пакетами снеди. Расставляю закуски, зажигаю свечи. В центр стола размещаю большой торт «Наполеон» — любимое лакомство супруги. Достаю бутылку муската. Всё делаю спокойно, без спешки.

Можно начинать.

Жена появляется на кухне, оглядывается, оправляет платье, любуется обстановкой. Улыбается. Я отодвигаю для неё стул, жду, пока она сядет, и только потом сажусь сам. Кухня-гостиная наполнена тёплым, интимным светом. Окна закрыты тяжёлыми коричневыми шторами. Трепещут свечи.

Романтический ужин в День святого Валентина.

Я открываю бутылку вина.

Валерия сидит напротив меня. Уже заметны морщинки у ярко подведённых глаз и губ. Волосы длинные, как уши спаниэля, с завитыми концами. Чёлка аккуратно уложена слева направо. Мягкий подбородок. Бордовое сатиновое платье с декольте. Жирновато лоснящиеся обнажённые плечи.

Она старательно не стареет.

Мы поднимаем полные до краёв бокалы и чокаемся. Тонкий, хрупкий звон стекла.

— За нашу долгую любовь, — произношу я.

— За нас! — отвечает жена и делает жадный глоток вина.

— Хорошо, правда? — говорит Валерия, заедая и без того сладкое вино тортом. — Тихо. Спокойно. Никто не дёргает.

— Да, — отвечаю я.

— Вот видишь, милый! А ты всё куда-то рвёшься. Что тебе там, в этих твоих увлечениях, проектах?

Слово «рвёшься» она произносит с жалостью. Так говорят о дурацкой, но безвредной привычке.

— Я там… — ищу слово. — Я там реализуюсь…

Она слегка морщится, но тут же разглаживает лицо.

— Твоя так называемая «реализация» — это опасно. Ты же знаешь, как умеешь себя загонять. Ну котик, только я берегу тебя.

Я молчу.

— Ты ведь всегда был таким, — улыбаясь продолжает Валерия. — Спасающим. Помнишь море? Тогда, в Ялте?

Наше знакомство. Я помню.

Холодную морскую воду.

Её руку, судорожно вцепившуюся в моё запястье.

— Ты был тогда с ней… Но её не нужно было спасать — она благоразумно сидела на берегу, а я рискнула искупаться в шторм… хи-хи… и не прогадала!

— Если бы не ты, — говорит она спокойно, — меня бы не было.

Пауза.

— А значит, и тебя — такого, какой ты сейчас, — тоже.

— Мы не одно и то же! — отвечаю я.

Она смотрит на меня с искренним удивлением.

— Как не одно? Ну милый, мы же всегда были вместе. Ты — это я. Я — это ты.

В голосе Валерии нет пафоса. Это констатация. Как «мы живём здесь» или «так принято».

Она накрывает мою руку своей мягкой ладонью. Ладонь тёплая, чуть влажная. Я ловлю себя на желании незаметно вытереть пальцы о салфетку.

— Зачем тебе ещё что-то? У тебя же есть я, котик. Сама судьба свела нас!

— А если мне мало?

— Ты обижаешь и меня, и нашу любовь! — говорит Валерия, напустив плаксивый, беззащитный вид. — Милый, ты ранишь мои чувства, как ты не понимаешь? И вот это твоя благодарность… Любовь — это всё!

В этом «всё» нет места ничему лишнему.

От её слов мне становится физически душно. Галстук удавкой сжимает горло, на лбу проступает испарина.

В глазах мутится, и я бессмысленно смотрю, как воск тонкими струйками стекает по свечам. Их живые огненные язычки тщетно противостоят искусственному уюту оранжевой подсветки кухонного гарнитура.

— Ты ведь не такой, — добавляет она ласково, нарочито медленно облизывая перепачканные сливочным кремом губы. — Ты хороший. Ты не бросаешь тех, кого спас, котик.

Я тянусь к бутылке.

— Давай ещё! За твоё спасение тогда, в Ялте, двадцать лет назад…

Она кивает с облегчением.

Я смотрю на неё. Лёгкий алкогольный румянец на щеках. Он ей даже идёт.

— Как чудесно, — говорит Валерия, снова заедая вино очередным куском «Наполеона». — Надо чаще выбираться! А то всё работа да работа…

Она имеет в виду — повторять. Так же. Здесь же.

Конвекторы сушат воздух, делая его тяжёлым, настоенным на запахах старых досок, вина, закусок и чего-то ещё неуловимого, мутного, похожего на сладкий прозрачный кисель. Плечи и красные щёки жены влажно лоснятся от проступивших на коже мельчайших капелек пота.

— За тебя, дорогая. Ты, как всегда, права!

Выпиваем.

Тем временем рот Валерии не закрывается. Сыплет сплетнями о знакомых. Лицо её всё больше краснеет, на лбу и шее выступают уже явно видимые капли пота.

— …И эта Наташка говорит… — вдруг обрывается жена. — Ой… что-то душно мне…

Я замираю. В комнате на мгновение становится по-настоящему тихо.

— Голова… Ой… боль-то какая… — Валерия морщится, резко вскакивает из-за стола, прижимая ладони к вискам.

Падает к моим ногам.

Проверяю пульс — сердце бьётся тяжёлыми рывками.

Хватаю телефон. Экран вспыхивает бледно-голубым светом, абсолютно чужим здесь. Набираю цифры. Гудок… слишком громкий. Резко отменяю звонок. Прячу телефон в карман. Возвращаюсь за стол…

Kiss me hard before you go

Summertime sadness…

Наливаю остатки вина в свой бокал и выпиваю, не чокаясь.

Из-за спины доносятся сдавленные, влажные хрипы.

Похоже инсульт. Всё может закончиться сейчас.... И я свободен! Но может и случиться иначе... Памперсы. Таблетки. Кресло-каталка.

Нет. Она не в чём не виновата.

Быстро выхватываю телефон и набираю номер.

— Вовремя мы приехали! Повезло, — буднично констатирует врач прибывшей «скорой». Голос его звучит будто из-под воды. — Может, обойдётся без последствий. Молодая ещё…

Я не слушаю. Аккуратно укутываю жену, лежащую на носилках, её шубой.

— Прости, котик… — говорит она.

— Не переживай. Всё будет хорошо. Летом поедем на море…

— В Ялту… — чуть смазанно шепчут её бледные губы.

— Да.

Достаю сигареты. Рука дрожит. Закуриваю.