День сытых

К зимнему Дню сытых, в отличие от летнего, становище не принято было наряжать: с этим справлялась сама природа. Огромное белое покрывало задорно искрилось в лунные ночи, как пушистый мех северных зверей и россыпи алмазов — главные богатства этого сурового края, особенно в глазах чужеземцев. Сами кочевники выше всего ценили покровительство Лунной богини и верили, что капля ее прозрачной и холодной, как этот снег, крови, течет в жилах у каждого из них.

И сейчас она бесстрастно взирала с каменного алтаря — неподвижная, вырубленная из глыбы льда, с едва обозначенными резцом мастера-жреца чертами. Дочь верховного шамана Ньянгая, черноволосая красавица Игала, положила к ее ногам оленье сердце, которое по сей день хранилось в глыбе льда под надежными отцовскими чарами. Затем девушка всмотрелась в лицо богини, безмолвно и стыдливо прося о чем-то сокровенном — нужды племени ставились превыше собственных мечтаний.

Летом идолов мастерили из дерева, алтарь и жилища из шкур украшали цветными бусами и лентами, которые оттеняли угрюмость бледного солнца, подзолистой серой земли, охристых трав и мхов. Короткое время тепла было куда щедрее к отпрыскам Лунной богини, оно питало их кореньями, ягодами, мясом мелких грызунов, а иногда охотникам удавалось добыть медведя или лося. Дети могли полакомиться сладкой древесной смолой, а взрослые -отведать хмельного напитка из забродивших плодов. Летний День сытых был праздником мимолетного изобилия и вечной признательности.

Совсем другое дело — зимняя стужа. Ньянгай всегда толковал дочери:

— В это время, Игала, всякая небрежность и лень может стоить жизни: природа сама отсчитывает твои собственные мгновения. Зимний День сытых празднуют не те, кто хочет, а те, кто заслужил!

Животные, нагуляв жир за лето, спали в убежищах, а на бодрствующих дозволялось охотиться лишь под надзором лесных духов — те взамен забирали у людей крупицы живительной энергии для пропитания своей вотчины. Запасы трав, плодов и вяленого мяса тратились крайне умеренно: за этим, наравне со старейшиной племени Пилларом, следили Ньянгай и его дочь. Но им никогда не пришло бы в голову присвоить себе чужую порцию.

Впрочем, главное блюдо грядущей трапезы хранилось глубоко в мерзлой земле — туша оленя, убитого еще осенью, самая крупная и жирная, выбранная духами и охотниками. Ньянгай зачаровал ее перед погребением, чтобы мясо хранило все питательные вещества и наделяло людей силой и бодростью. Даже один кусочек придавал мужчинам сил, женщинам — плодовитости, а детям здоровья. И по обычаю этот кусок нужно было съесть, пока шаман отбивал сакральное число ударов в бубен, а луна стояла высоко над долиной.

Игале предстояло помочь отцу выкопать мясо и подать его к столу, который уже накрывали ее соплеменницы. Но у нее был свой запас, не менее драгоценный, о котором не знал даже всевидящий строгий Ньянгай.

Это были мгновения, отпущенные для встречи с возлюбленным — молодым лесным духом, покровителем волков, который показывал отцу и другим мужчинам оленьи следы, распознавал хилых зверей, которые уже не могли принести здорового потомства, и давал добро на их добычу. Никто не знал его истинного имени, но Игала прозвала его Тарьян, и он охотно это принял.

Она подкралась к опушке леса, который в зимнюю пору напоминал логово призраков — черных, исхудавших, тянущих к ночному небу искривленные, покрытые изморозью руки. При каждом дуновении ветра слышались их голоса — скрежещущие, завывающие, которые не то заранее оплакивали кого-то, не то хотели предостеречь. Игала знала, что живительной силы праздничного угощения может не хватить на всех и кто-то не дождется весны, как и указанные Тарьяном звери. Но старалась об этом не думать: отец учил ее верить в благой исход даже в пору самых лютых холодов.

Девушка на ходу распускала косы, и алые бусинки, срываясь с ее убора, мерцали на снегу как брызги крови. Тело под меховым одеянием покрывалось мурашками, по нему разливался томный жар при одной мысли о ждущем ее юноше. Наконец Игала увидела его среди деревьев — Тарьян не боялся холодов и стоял босиком, в одной легкой рубахе и штанах, которые она сама для него сшила. Его пепельные волосы растрепались от легкого ветерка, глаза светились серебром, снежинки поблескивали на одежде и на полураскрытой крепкой груди. Он протягивал когтистые руки навстречу девушке, едва не поскользнувшейся на снежной дороге от нетерпения.

— С Днем сытых, Игала! — тихо промолвил Тарьян, заключая ее в объятия. Нежная щека девушки прижалась к его щетине, колкой как древесная кора, — но для Игалы сейчас не было ничего приятнее этого прикосновения.

— Ты же знаешь, самое главное наступит лишь когда мы откопаем запасы, — сказала Игала. — Я каждый раз боюсь: вдруг богиня не благословила добычу и мясо не напиталось силой, а то и вовсе испортилось? Как мы тогда переживем зиму?

— Этого не случится, — заверил Тарьян и погладил ее по щеке. — Твой отец все лето и осень служил ей, а ты охраняла становище от злых духов. Если уж вы не заслужили милости Лунной богини — кто же заслужит?

Игала благодарно кивнула, хотя на душе у нее было неспокойно. Не все люди в племени отличались смирением и трудолюбием: некоторые куда охотнее бы отняли добытое и заготовленное другими, не оглядываясь на одобрение богов. Одним из таких был Вадьяк, сильный и умелый охотник, давно заглядывающийся на ее красоту. Но Игала чуяла, что его душа пахнет гнилью, и не подпускала близко, а Вадьяк из-за этого невзлюбил Тарьяна и заодно с ним всех лесных духов.

Но когда Тарьян игриво куснул подругу за ухо и прикоснулся губами к ее шее, мысли быстро выветрились из головы. Игала потянулась к нему, поцеловала в щеку и запустила пальцы в волосы, пахнущие снегом и дымком. Руки Тарьяна уже проникали под теплый мех и нижнюю рубаху девушки, ласкали ее налитую, белую, как зимняя луна, грудь, а она не думала его останавливать — тело молодого духа, полное волшебного тепла, согревало в самые суровые ночи.

Но когда их губы встретились, из тепла разгорелось пламя — стремительное, жадное, ненасытное, готовое сжечь все ее размышления и страхи в угоду желаниям плоти. Дух уже был готов повергнуть девушку на колени, так, чтобы ее черные волосы разметались водопадом по снегу, а нежные ладони оставили на нем алые отпечатки. Ей сейчас было не до холода и не до стыда, пусть он ей не муж и никогда не смог бы им стать. Их счастье не было мирным и безмятежным: оно то опаляло огнем, то ранило острыми ледяными зазубринами, и все же для обоих оставалось самым дорогим на свете.

Игала знала, что другие девушки из племени завидовали ей, несмотря на обреченность этого чувства — кочевники никогда не задерживались по много лет на одном месте, чтобы не истощить его природные запасы. И однажды ей предстояло уйти, а ему — охранять лес, привечать новые становища, напутствовать других охотников и миловаться с другими девушками. Но пока они были вместе и рассчитывали уединиться вновь после трапезы и последнего ритуального звона.

Сейчас же прозвучали первые звуки священного бубна, и Игала с досадой отстранилась:

— Отец уже начинает обряд, Тарьян! Значит, другие вот-вот станут дробить землю. Я должна быть там и готовиться вместе с другими женщинами.

— Разумеется, — вздохнул Тарьян, целуя ее в лоб. — Я буду ждать, когда ты снова придешь сюда, сытая и спокойная. Пусть нынешний День сытых закончится мирно!

— Пусть, — кивнула Игала, памятуя, что иногда наиболее грубые соплеменники пытались оттолкнуть тех, кто послабее, и урвать их порцию. Порой так делал и Вадьяк, и лишь гнев старейшины и шамана мог его сдержать. Неохотно разжав объятия, влюбленные расстались, и Игала поторопилась к отцу. Распущенные волосы она спрятала под меховой повязкой, расшитой бисером, и только румянец на щеках выдавал ее. Впрочем, Ньянгай был слишком занят приготовлением к ритуалу и не обратил на это внимание.

Под гулкие удары в бубен кочевники откинули в сторону ветви, которые прикрывали хранилище. Они держали наготове кирки, чтобы раздробить холодную землю, однако в следующий момент остолбенели и выронили их — яма была уже разрыта и совершенно пуста. Ньянгай прервал воззвание к богам и заглянул в нее как в пропасть, готовую затянуть и похоронить все надежды племени.

Женщины заохали и бестолково заметались над ямой, мужчины жаждали найти и покарать вора. Старейшина и шаман быстрее прочих взяли себя в руки и принялись рассуждать.

— Яма аккуратно раскопана и прикрыта теми же ветками, что и прежде, — сказал Пиллар, — соответственно это не могло быть хищное животное. Может быть, ночью сюда прокрался какой-нибудь бродяга или кочевник из враждебного племени?

— Едва ли это мог быть кто-то из своих, — кивнул Ньянгай. — Но как бы чужаку удалось провернуть все это, не разбудив никого в становище?

— Волей Лунной богини мы в эту ночь спали крепко, — заметил старейшина. — Однако на моей памяти ни один чужак не решался на подобное! Ведь чары могут его покарать, не так ли, почтенный Ньянгай?

— Верно, — ответил шаман, взяв за руку подбежавшую дочь, которая с ужасом смотрела на пустое хранилище. — Значит, это все же кто-то из нас? Но это же неслыханно!

— Всякое может быть, — хмуро проговорил кто-то из стариков. И тут вмешался Вадьяк, гневно раздувая ноздри:

— Это неслыханно для человека, но ведь здесь бывают и нелюди! И кому, как не твоей дочери, почтенный Ньянгай, знать об этом?

— При чем здесь моя дочь? — жестко спросил шаман.

— А не ее ли любовник умеет становиться незримым, видит ночью ясно как днем и может своими когтями разрыть самую промерзшую землю? Спорю на что угодно: он выкопал мясо и скормил его своим волкам! Они же ему куда ближе, чем самая сладкая людская девка! — сказал Вадьяк и взглянул на Игалу с ухмылкой.

— Не смей наговаривать на Тарьяна! — вспыхнула девушка. — Может быть, ты сам подсыпал людям какое-то сонное зелье и раскопал яму? Слишком уж суетишься!

— Ты слышишь, почтенный Ньянгай? Твоя дочь оскорбляет соплеменников, оставшихся без еды, чтобы защитить нелюдя! Не пора ли его проведать?

— Я думаю, Игала, что нам стоит поговорить с Тарьяном и проверить волчье логово, — промолвил Ньянгай, не глядя на охотника. — А уже потом мы испытаем всех остальных. Вадьяк прав, как ни крути: человек прежде всего должен верить человеку…

— Я в этом совсем не уверена, — поморщилась Игала, — но если такова твоя воля, мы пойдем к Тарьяну! Он наверняка ответит тебе с достоинством.

Старейшина и шаман направились к лесу вместе с Игалой, Вадьяк и еще несколько сильных мужчин сопровождали их. Там Ньянгай быстро отыскал логово волков, о которых заботился Тарьян, и Игала невольно ахнула — по земле были разбросаны рваные жилистые куски мяса и обломки костей, а несколько худых волков лениво дожевывали добычу возле оврага, поглядывая на людей желтыми глазами.

Сам Тарьян через несколько мгновений появился рядом и изумленно уставился на хмурых людей. Затем шагнул назад, будто хотел прикрыть своих питомцев от человеческого гнева.

— Что я вам говорил? — торжествующе воскликнул Вадьяк.

— Мало ли что ты говорил! — огрызнулась Игала. — Будто волки не могли поймать и задрать какого-нибудь другого оленя! Ведь наш запас не единственный в лесу. Или ты хочешь запретить им питаться своей исконной едой?

— Девочка, ты, конечно, дочь колдуна, но в такие чудесные совпадения даже тебе не пристало верить! — усмехнулся охотник, и Игале захотелось выцарапать ему глаза. Отчаянно взглянув на отца, она выпалила:

— Я и не верю в совпадения, Вадьяк! Я просто знаю, что Тарьян не виноват.

— Это с чего бы? — прищурился Вадьяк, а Ньянгай настороженно нахмурил седые кустистые брови.

— С того, что я всю ночь провела с ним, — заявила девушка, сцепив руки и прикусывая до боли губу, чтобы не выдать волнения. — И могу поручиться, что он не подходил к хранилищу!

— Ты ушла из становища на всю ночь? — тихо спросил отец, и в его голосе зазвучала сталь гнева наряду с недоверием.

— Да! — ответила Игала, но тут молодой дух приблизился и решительно взял ее за плечо.

— Не надо оговаривать себя, Игала, — сказал он. — Я действительно пробрался ночью в становище, раскопал яму и взял немного мяса для волков — они совсем захирели от холода и бескормицы! Но я забрал лишь небольшой кусок и засыпал яму землей. Им бы этого хватило, ведь мясо насыщено чарами, так зачем бы мне красть все и оставлять вас без пищи?

— Ты все-таки украл? — прошептала Игала.

Тарьян горестно кивнул и добавил:

— Я не смею просить твоего прощения, Игала, и твоего — почтенный Ньянгай, но ведь я думал, что у вас еще есть другая еда, сушеные плоды, вяленое мясо! Ее-то никто не тронул? А у волков ничего такого нет, у них в лютые морозы на меня вся надежда! Я лишь хотел подарить им немного сил…

— Ты мог просто попросить у нас, — строго произнес старейшина, а Ньянгай лишь вздохнул и отвел глаза.

— Я боялся, — покачал головой Тарьян. — Я знаю, что многие в племени меня не любят, и это могло повлечь еще больше ненависти и злости. Мне казалось, что никто не заметит…

— Да что вы его слушаете? — вмешался Вадьяк. — Сейчас он вам такого наболтает, что мы еще виноватыми останемся! Сам же признался, значит, должен быть наказан!

Игала в ужасе прикрыла руками лицо. Но ее отец твердо сказал:

— Увы, Вадьяк прав: даже если ты действительно забрал не все мясо — твоя ложь не может остаться безнаказанной, Тарьян. Боги послали тебя к людям, чтобы ты приглядывал за порядком, а не нарушал его, и я не допущу, чтобы это сошло тебе с рук.

— Нет! — отчаянно выдохнула Игала, вцепившись в руку любимого. Но Тарьян стоял неподвижно, и его ладони стали холоднее той самой мерзлой земли.

— Что вы со мной сделаете, почтенный Ньянгай?

— Я должен бы проклясть и изгнать тебя, но ты молод и руководствовался добрыми порывами, — промолвил шаман, — поэтому я лишь запрещаю тебе приближаться к нам в человечьем облике. Охраняй свой лес, заботься о волках, но только незримым, как родился на этот свет! А весной наше племя все равно покинет этот край…

— Если, конечно, переживет зиму, — жестко добавил старейшина.

От этих слов содрогнулись все присутствующие, Игала едва сдержала рыдания, а Тарьян лишь безропотно склонил голову.

— Я не могу вам прекословить, — тихо сказал он, — но обещаю оберегать ваше племя даже невидимым, пока вы остаетесь здесь. И ты, Игала, знай: все это время я буду поблизости, я прикоснусь к тебе хоть ветерком, хоть дымом костра, хоть каплей весеннего дождя. А тот, кто забрал остальное мясо… что же, я надеюсь, что ему хватит сил сознаться и вернуть украденное, не обрекать соплеменников на гибель.

У Игалы все же потекли слезы, и она со стоном вцепилась в собственные щеки, когда отец начал произносить заклинание. Бросив последний взгляд на любимую, дух стал растворяться в воздухе под жалобный вой волков, бросивших объедки и обеспокоенно скребущих когтями землю. Вадьяк зло усмехался, другие охотники мрачно смотрели в сторону, и лишь Игала и Ньянгай провожали взглядом Тарьяна до тех пор, пока от него не остались только порхающие в воздухе снежинки. Девушка невольно протянула к ним руку, и горсть серебристых кристаллов осталась на ее ладони, не тая от человеческого тепла.

Обратно к становищу Игала шла словно тень, не чуя ног, забыв про голод. Ей казалось, будто из нее вытащили нечто такое, что не восполнишь уже никакой едой и чарами. Что ждало впереди? Люди немного порадуются, что разоблачили вора и изгнали вероломного духа, сгоряча позабыв, что остались без еды. А тем временем настоящий виновник, опустошивший хранилище и подкинувший объедки волкам, припрячет мясо понадежнее, если уже не успел этого сделать. Он останется безнаказанным, а племя — голодным и лишенным магической защиты. И разве то, как поступили с ней и Тарьяном, может чем-то помочь людям?

Постепенно ужас всего происшедшего вставал перед ней, огромный и черный как зимнее небо. Нынешний День сытых оказался самым ужасным за много лет, он превратился в день голода, разлуки и безысходности. И придет ли за ним весна?

В отчаянии Игала отвернулась от отца и пошла прочь, невзирая на его гневные окрики. Девушка спешила к изваянию Лунной богини, надеясь обрести хоть немного покоя и веры перед беспощадным будущим.

Склонившись к ногам покровительницы, Игала разжала кулак, в котором оставались снежинки, и с изумлением увидела вместо них горстку золотистых зерен. От них исходило тепло и еле уловимый пряный запах жизни, как прежде от зачарованного мяса. Девушка обронила несколько зерен на снег, и он стал стремительно таять, обнажая черную землю, покрытую белым налетом. А та вскоре смягчилась, заблестела, будто по ней скользили солнечные лучи, завибрировала в готовности принять волшебное живительное семя.

«Неужели Тарьян оставил нам на прощание семена, которые прорастут и дадут урожай даже в холода? — подумала Игала. — Или это воля самой Лунной богини, не пожелавшей бросить племя в беде? Только заслужили ли мы это!»

Но времени на раздумья не было: теперь Игала знала, что ей нужно делать. Зерна предстояло уберечь и вырастить, вкладывая не только чары, которым научил отец, но и благодарность, которая подчас давалась людям куда сложнее, чем самое сильное волшебство. Следующий День сытых определенно стоило заслужить.