День Три. Разлом.

Осколок

Москва. 8 утра.

Катя приехала без двух минут восемь. Тимофей слышал её шаги в коридоре — торопливые, но ровные, без спотыкания о ступени. Сорок лет назад так ходили только опытные санитарки, которых уже ничем нельзя было испугать. Теперь Катерина Соколова, доктор наук, биологически сорокапятилетняя, с осанкой и привычками, намертво вбитыми Брестской крепостью.

Она вошла без стука. Сняла шубу, повесила на крючок, поставила на стол термос и оглядела Тимофея так, как смотрит хороший врач: быстро, цепко, сверху вниз.

— Не спал, — констатировала она. — Чай уже холодный. Ты вообще его пил?

— Нет.

— Понятно. — Она налила из термоса, поставила перед ним кружку и только потом села напротив. — Рассказывай.

Он рассказал. Всё — Нирвета, блокировку, выбор, Раздор. Катя слушала не перебивая, держа кружку двумя руками. Лицо у неё было то, что Тимофей про себя называл «военным лицом» — когда человек уже видел достаточно, чтобы не удивляться новому, а просто обрабатывать информацию.

Когда он замолчал, она долго смотрела в окно.

— И ты позвонил мне в три ночи, потому что хотел спросить про свободу воли, — сказала она наконец. Не вопрос — утверждение.

— Да.

— Тимофей Владимирович. — Она повернулась к нему. — Ты дал мне ещё сорок лет жизни. Я вылечила за эти годы семь тысяч человек. Двое из них стали потом моими учениками и вылечили ещё восемь тысяч. — Пауза. — Я не знаю, свободна ли я была в своём выборе работать в твоём Институте. Может, ты где-то по дороге чуть подтолкнул меня ментальной магией, сам не заметив. Я не знаю. Но мне всё равно.

— Почему?

— Потому что результат настоящий. Семь тысяч живых людей — это не иллюзия. — Она встала, подошла к окну. Внизу шли люди с портфелями, везли детей на санках. — Твой Нирвет говорит, что ты сломал механизм смены поколений. Может, так. Но ты не думал о другом: поколение, которое ты омолодил, — это не только генералы. Это учёные. Учителя. Врачи. Инженеры. И у них у всех есть внуки, которые растут рядом с бабушками и дедушками, которые *помнят*. Это тоже механизм.

Тимофей молчал.

— Ты двести раз принимал решения за других людей, — продолжила Катя. — Коллинз, Бенеш, все они. Ты так и не научился просто спрашивать. — Она обернулась. — Вот ты меня спросил в три ночи. И что? Легче стало?

— Да, — сказал он честно.

Она кивнула:

— Значит, не разучился. Это главное.

Телефон на столе зазвонил. Тимофей посмотрел на него. Внутренняя линия Института, третий корпус.

— Игорь Семёнович? — поднял он трубку.

— Тимофей Владимирович, — голос молодого целителя был напряжённым. — У нас проблема. В лаборатории шестнадцать что-то произошло с установкой. Энергетический контур разорван. Все инструменты показывают нуль, но… там что-то есть. Мы чувствуем.

*Целители чувствуют то, чего не чувствую я. Потому что мои ядра заблокированы.*

— Никого не пускать в шестнадцатую. Оцепите коридор. Я буду через пять минут.

Он положил трубку и встал.

— Идёшь? — спросила Катя, уже натягивая шубу.

-----

Лаборатория шестнадцать находилась в подвальном крыле, там, где стояли установки для работы с тонкими энергетическими структурами. По сути — магические реакторы, только без этого слова в документации. Официально — «приборы биоэнергетической резонансной терапии».

У двери стояли трое молодых целителей. Все трое были бледными.

— Докладывайте, — сказал Тимофей.

— В четыре утра дежурный почувствовал… разряд, — сказал Игорь, невысокий парень двадцати семи лет, лучший из третьего выпуска. — Не физический. Энергетический. Потом тишина. А потом — в шестнадцатой появился кто-то. Мы чувствуем присутствие, но войти боимся. Там холодно. Аномально холодно.

— Сколько градусов?

— Термометр за дверью показывал минус двенадцать. Но на улице плюс три.

*Раздор. Она не стала ждать семидесяти двух часов.*

— Все отойдите к лестнице, — сказал Тимофей. — Катя, ты тоже.

— Не командуй, — ответила она. — Я врач. Если там кто-то раненый—

— Там никто не ранен. — Он посмотрел ей в глаза. — Там то, о чём я тебе рассказывал. Уйди, пожалуйста.

Она ушла неохотно — до лестницы, не дальше.

Тимофей это знал, не оборачиваясь.

Он взялся за ручку двери.

*Без магии. Без восприятия. Без силы.*

*Просто человек, входящий в комнату.*

Потянул на себя.

-----

Лаборатория была залита белым светом — не от ламп, те не горели. Что-то светилось само по себе, рассеянно, как снег в пасмурный день. И в центре этого света, у разрушенного энергетического контура, стояла она.

Высокая. Чёрное пальто, как он и видел снаружи. Лицо — теперь он видел его — молодое, почти красивое, если бы не глаза. Глаза были не того цвета, который бывает у людей. Не карие, не зелёные. Что-то между серым и золотым, и в этом цвете было движение — как в костре, который горит слишком ровно, чтобы быть настоящим.

В руке она держала то, что Тимофей видел из своего окна ночью.

Осколок. Размером с монету. Тускло светился — живым, пульсирующим светом.

Он сразу понял, что это такое.

Часть его четвёртого ядра — магия речи. Та самая, которую он использовал в Skunk Works, в Bell Labs, в десятках других мест. Он никогда не замечал, что каждый раз, когда он «вкладывал власть в слова», уходил крошечный фрагмент.

Сорок лет. Сотни операций.

Она собирала их всё это время.

— Элиор, — сказала она. Голос был обычным. Даже мягким. — Ты выглядишь уставшим.

— Раздор, — ответил он.

— О. Нирвет уже успел представить меня. — Она повертела осколок в пальцах. — Он всегда так делает. Называет меня страшным словом, не объясняет ничего, и уходит. Очень удобно — потом ты боишься меня заранее, не разобравшись.

— Что тебе нужно?

— Поговорить. — Она присела на край стола, совершенно непринуждённо. — Нирвет предложил тебе выбор: остаться или уйти. Но он не сказал тебе кое-чего важного.

— Что именно?

— Что третий вариант существует.

Тимофей не двигался. Без магического восприятия он не мог понять, лжёт она или нет. Это было похоже на допрос, когда нельзя видеть лицо — только слышать голос.

— Слушаю.

— Аэтерн нуждается в тебе — это правда. Нирвет не солгал. — Она смотрела на осколок. — Но Аэтерн нуждается в тебе *сейчас*, потому что там идёт война, которую ты мог бы остановить. Если ты уйдёшь через портал, который он откроет, ты попадёшь прямо в эпицентр. Без подготовки, без времени на адаптацию, с ядрами, которые сорок лет работали в мире без магии и теперь перегружены.

— Ты говоришь, что я умру.

— Я говорю, что шансы невысокие. — Она подняла взгляд. — Третий вариант: ты берёшь это. — Она протянула осколок. — Это твоя же сила, собранная и сконцентрированная. Части четвёртого ядра — магии речи — которые ты терял. Я не использовала их. Я хранила. Верни их себе прямо сейчас, не дожидаясь, пока Нирвет снимет блокировку. Твои ядра разблокируются раньше. У тебя будет время подготовиться к переходу.

Тимофей смотрел на осколок.

*Анализ. Что она получает от этого?*

— Зачем тебе это? — спросил он.

Она помолчала. Первая настоящая пауза за весь разговор.

— Нирвет говорит, что я питаюсь аномалиями, — сказала она наконец. — Это правда, но неполная правда. Я не *пожираю* их. Я их… изучаю. Ты — самая интересная аномалия, которую я видела за долгое время. Маг жизни в мире без магии. Сорок три года. Это невозможно, но ты сделал это. — Пауза. — Если ты умрёшь в Аэтерне в первую же неделю, я ничего не узнаю. Если ты подготовишься и выживешь — я смогу наблюдать дальше.

— Ты просишь меня поверить, что вся твоя мотивация — любопытство.

— Я прошу тебя принять, что это *часть* мотивации. — Она чуть улыбнулась. — Как у тебя с Коллинзом. Ты использовал его, но ведь не желал ему смерти. Просто он был инструментом, а ты — нет.

Это было точно в цель — и она знала, что это точно в цель. Тимофей почувствовал, как что-то холодное прошло по спине. Не от температуры в лаборатории.

— Если я возьму осколок — что произойдёт?

— Твои ядра получат импульс. Блокировка Нирвета не рассчитана на внутренний толчок — только на внешний. Треснет. Не сразу, через несколько часов. Но у тебя будет полные сутки дополнительно — не семьдесят два часа, а девяносто шесть.

— Или взорвётся изнутри.

— Это тоже вариант, — согласилась она спокойно.

— Четыре ядра плюс сконцентрированный осколок — система нестабильная. Вероятность критического сброса… — она наклонила голову, — процентов двадцать. Может, двадцать пять.

— Ты говоришь мне о двадцатипятипроцентном шансе умереть прямо сейчас.

— Я говорю тебе об этом честно. — Она встала. — Нирвет не сказал тебе о шансе умереть в Аэтерне. Я говорю. Выбирай, чья честность тебе нужнее.

Тимофей смотрел на осколок в её вытянутой руке.

Собственная сила. Сорок лет его же магии, аккуратно собранные кем-то, кто называет себя Раздором.

*Зачем она собирала их, если не собиралась использовать против него?*

*Или использовала — просто не так, как он думает?*

Он вспомнил слова Нирвета: *Ты встречал её следы в каждой крупной операции.* Значит, она присутствовала там. Значит, когда он вкладывал власть в слова — она была рядом. Видела. Учитывала.

*Бенеш. Коллинз. Маршалл. Nike-X. Все они.*

Она наблюдала за каждым.

— Ты влияла на исходы? — спросил он вдруг. — Не напрямую. Косвенно. Подталкивала события, чтобы они разворачивались интереснее для тебя.

Долгая пауза.

— Иногда, — сказала она наконец. — Совсем немного. Чтобы не было слишком просто.

Это был честный ответ. Тимофей это почувствовал — не магией, просто опытом сорока трёх лет работы с людьми.

И именно поэтому он протянул руку.

Осколок лёг в ладонь.

Тепло. Своё.

Секунда тишины — и потом внутри что-то сдвинулось. Не взрыв. Не боль. Тихий щелчок, как когда вправляют вывихнутый палец. Четыре ядра ощутились сразу — слабо, будто сквозь толстое стекло, но они были там.

Живые.

— Работает, — сказал он.

— Пока только чувствуешь. — Она отступила на шаг. — Полная разблокировка — к вечеру. — Она подобрала пальто. — Элиор. Один совет, бесплатно.

— Говори.

— Нирвет откроет портал ровно через семьдесят два часа, считая с ночи. Не спрашивай его, готов ты или нет. Он ответит «да» — потому что ему нужно завершить коррекцию, а не потому что это правда. — Она направилась к выходу. — Спроси себя.

Она вышла.

Тимофей остался один в белёсом свете лаборатории, с осколком в руке, который уже растворялся — медленно, как сахар в тёплой воде, уходя обратно туда, откуда был взят.

За дверью послышались быстрые шаги.

— Тимофей Владимирович! — Катя влетела в лабораторию, огляделась. — Она ушла? Кто это был?

— Долгий разговор. — Он сжал руку в кулак — осколка уже не было, только тепло. — Катя. Мне нужны трое лучших из второго выпуска. Прямо сейчас. Конференц-зал.

— Зачем?

— Я собираюсь уйти. — Он произнёс это вслух впервые. Вышло неожиданно легко. — И прежде чем это случится, кто-то должен знать всё — не версию для документов, а настоящую историю. Кто я, откуда, что делал и почему. — Он посмотрел на неё. — Институт должен продолжить работу без меня. Для этого нужны люди, которые понимают, ради чего всё строилось.

Катя смотрела на него долго. Потом кивнула — один раз, коротко.

— Я соберу их через двадцать минут, — сказала она. — И сама тоже приду.

— Ты и так всё знаешь.

— Знаю. — Она уже уходила. — Но хочу послушать ещё раз. Чтобы запомнить правильно.

Он смотрел ей вслед.

За окном лаборатории — узкое, высоко у потолка — была видна полоска неба. Серое, январское, московское. Снег не шёл. Просто облака.

*Семьдесят два часа — сейчас уже меньше. Скорее шестьдесят пять.*

*В Аэтерне идёт война.*

*Там моё тело.*

*Здесь мой дом.*

Тимофей Корнилов, маг жизни третьего круга, сорок три года назад потерявший имя Элиор, — повернулся и пошёл в конференц-зал рассказывать правду.

Впервые за сорок три лет — всю, без изъятий.

-----

Через пятьдесят метров за ним в коридоре шла тень — тихая, почти невидимая. Раздор не ушла. Она просто стала незаметнее.

В её руке не было осколка. Но на губах была улыбка.

Осколок она отдала.

А вот маленький фрагмент второго ядра — восприятие и связь — она держала ещё с 1962 года.

Тимофей об этом не знал.

Пока.