Деньрожденный торт

– Задувай свечи. Загадай желание.

– Пауки. Хочу чтобы все пауки исчезли!

На укропный зонтик сел пушистый шмель, распугивая мелких черных мошек. Вася отвернулась от него, попинала разогретый летним солнцем шланг. Гибкая трубка плюнула остатки горячей воды на линолеум дачных дорожек.

— Закругляйся давай.

— Я только начала расслабляться, — Маргарита высунула голову из душа. Капли стекали по длинным черным волосам и с кончика вздернутого носа. — Потерпи еще пять минуточек.

— Бак новый. На троих хватает, — Вася скривилась, подражая сестре, и запустила в нее дырявым полотенцем, — Вылазь уже.

Шаг с бетонной ступени. Скрип резиновых шлёпок. Маргарита взвизгнула, взмахнула руками и завалилась вперед.

— Твою ж… Тут и без пенсионного можно ноги переломать.

Ее возмущение перебила злорадная ухмылка:

— Экономней надо быть.

Полосатый тент вокруг окрашенных столбов, сине-белый с ржавыми пятнами от саморезов, а между слоями брезента — металлический каркас. В прорехах: огород и уходящий в горку сад; забор, а за ним пыльная дорога, обрамленная зарослями камыша, и далекие участки соседнего товарищества.

Цветастые баночки на шаткой полке. Бутылёк шампуня старше самой кабинки. На пальцах остались белые кристаллы как от старого мёда. Пена разошлась мягкой шапкой по неровному срезу каре и поползла по лбу, в глаза.

Сквозь закрытые веки пробивалось вечернее солнце. Она начала с висков и словно залитого воском затылка. Соскребла сало под ногти. Попыталась втянуть забитым носом запах чистого тела или его подобие, но получился натужный свист, до боли в зубах.

Вентиль в потолке проскользил и выпустил из бака последние струйки:

— Скотиняка такая, — бабкина фраза, почти беззлобная, — Марго!

На соседней улочке, вверх по пригорку, визжала циркулярная пила. Свистел ветер, стряхивая с соседских ирисов пыльцу. Вася попыталась стереть мыло с ресниц, сбросить перистость, обтереть о скользкое тело. Принялась растирать кожу в рубцах и растяжках.

— Марго! Иди сюда!

Захрустела малина у ворот, словно сквозь куст пробивался молодой медведь или пьяный прохожий. На рыжем фоне, среди ветвистых артерий мелькнуло темное пятно. Длинная фигура прошаркала к рычажку под раскидистой вишней.

— Совесть проснулась?

В темечко ударили ледяные струи. Фигура появилась вновь. Слишком угловатая для фигуристой и приземистой сестры.

— Молчишь, да?

Фигура стояла и молчала, пока мыло не перестало пощипывать глаза.

Снаружи остались огромные, округлые, как копыта, следы. Стремянка лежала в стороне, а шланг напряженно прокручивался на краю бака.

Домик стоял на возвышении. С облупленной желтой краской поверх бетонной кладки.

В первую встречу он выглядел лучше.

В россыпи срубов дом выглядел ярким пятном. А людей, если смотреть с пригорка, можно было придавить пальцем к земле. Растереть до состояния перегноя на компостной куче. К последнему двору на улице Грозы, недовольная девочка в желтом платье и двое родителей шли медленно, с последней остановки рейсового автобуса. Изредка отец поднимал девочку на руки, и она тянулась к свисающим вишням или сухим веткам в попытках оторвать или сломать.

— Руки нужно будет помыть.

— Бе!

На высунутый язык женщина с округлым животом — погрозила пальцем, седой мужичок с граненым стаканом усмехнулся и похлопал по стулу, полненькая тетка у плиты грохнула поварешкой об решетку.

Человек в роговых очках наклонил голову, как дворовая собака.

— Васенька, познакомься, это твоя новая бабушка, а это теперь твой дедушка. — отец патетически перехватил палку.

Никто словно не желал смотреть на человека в плетеном кресле. Он раскачивался, поджимая ноги носками назад. Как балерина, в тупоносых потертых ботнках. Несуразных, гигантских, отличных от пушистых тапочек, которые пыталась натянуть мачеха, или калош на слоновьих ногах бабки.

— Поздороваться можешь?

— Мам, она маленькая — женщина мягко подтолкнула девочку к высокому стулу. — Дай освоится.

— Ходить значит может…куда за стол с грязными руками? — Звяк-звяк поварешкой по краю кастрюли, — Направо и к колонке!

Из пяти взрослых почти все ели вилками, кроме странного человека в кресле. Его так и не представили, но усадили напротив Васи с большой тарелкой вареников. Горячие лодочки он подхватывал пальцами. Жевал с особым усердием и почти не моргал.

От тарелки пахло сметаной и картошкой. От старухи мокрой землей и зеленой ботвой. От старичка, который ей улыбался и размешивал чай в красивой полосатой чашке, — аптекой. Но чем пах тот незнакомый человек она разобрать не могла. Ему полагалось благоухать одеколоном, или сливочным маслом, как другим академикам, но он пах ничем. Пустым тазом.

Чтобы проверить свои догадки девочка оказалась под столом. Проползла, потянулась к штанине. Человек пах грязными носками.

— Куда пошла, паразитка? Есть не хочешь — иди.

— Паразитка! — Вася показала язык уже бабке и гордо ретировалась с веранды в дом.

В трех комнатах было прохладно и мрачно. Свет перекрывали кроны деревьев и расписной тюль. Статуэтки в шкафу: девочка и керамический козлёнок – выжидающе замерли на полках. «Чужое трогать нельзя» – так говорила мама, а мачеха просто кивала, как бы разрешая делать все, что придет в голову.

Минутная стрелка на огромных часах с кукушкой сделала два шага. Вася поковыряла стену и в носу, загипнотизировала чайник на плите и решилась. Подтянула стул.

На поле для игры развернулась драма. Козлёнок бодал хозяйку, а та, охваченная заботливыми руками девочки убегала под аккомпанемент из тяжелого дыхания и взрослых голосов.

Старенький ЗиЛ подпрыгивал от напряжения. Дрожь ударяла по ножкам серванта и поднималась к пятнистому сервизу. Глиняная старушка за десять лет так и не закончила шарф. Она стояла на странице из журнала, улыбчивая и смиренная.

Вася потянулась за кремом, задела жестянкой рамку. На фотографии дед улыбался и прижимал к груди ласковую лисичку. Животинка легко далась в руки, играючи куснула. А дед через месяц скончался, давясь водой. Коробки с вещами выносил тот странный сосед, и несколько месяцев подряд попадался у бабкиного подъезда.

— Не твое дело, соплюха, — так тоже говорила бабка и отворачивалась, чтобы смахнуть слезу или потереть мочку покрасневшего уха. — Твоего тут ничего нет.

Марго пропела невнятное и продолжила танцевать, прибивая невидимые сваи.

Полупустой коробок с самолетом. Пять спичечных головок и два огарка. Вася, не веря, тряхнула им у уха. Зажевала уголек, горький и хрустящий.

Плиту вынесли на остекленную веранду, к холодильнику, где из щитка торчали бесчисленные проводки. Красный газовый баллон зашипел, булькнул, развонялся. Пыхнул голубым под тяжелой кастрюлей. Щепки кололи десны. Жирные желтые корочки не таяли, и только смягчившись, сразу же застывали.

— Вот ты мне скажи, так сложно было предупредить?

Статуэтка стыдливо уставилась в петли.

Печь было нечем разогреть. На газетке, перед топкой, остались щепки и дохлая мышь. В зольнике у чистоплотной бабки скопились горы.

В дровнике, перед которым криво встала жёлтая Киа, низкая кладка из пересохших яблонь. Ничтожное число — не хватило бы на зимовку. Как свеч в серванте — их не было вовсе. Ни одной восковой палочки или огарочка, способного разогнать темень, если на линии опять коротнет.

Марго беспечно подпрыгнула и вытянулась, теряясь в огромных полосатых рукавах.

— Они ведь тебе мешают. Закатай. — учитель приподнялась со своего места.

— Не мешают, — Вася заерзала на узеньком плоском стуле. Бант давно лежал на столе, в стопке мятых листов — залитый дневным теплом.

— Мать твоя, куда смотрит?

— Сейчас? Не знаю. В окно, наверное.

— А когда тебя собирает в школу?

Вася собиралась сама. Рюкзак и сандалии. Колготки и юбка. Только блуза была не ее — из струящейся ткани, кремовая. Скользящая ткань со сладким эхом духов. Мачеха каждое утро перед работой поднимала над головой бутылёк. Нажимала на клапан несколько раз, и ароматное облако оседало на волосы и плечи, иногда доставалось и форменным ботиночкам, и рюкзакам. На вещах оставался след от мимолётных объятий.

— Дописала?

— Почти. — Ручка от напряжения треснула, на клетчатой страничке и пальцах оставались синие разводы. В коридоре расшаркивались в ожидании одноклассники. — Можно я не пойду на музыку?

— Сестричку забираешь?

Вася стушевалась под пристальным взглядом и прижала к коленям юбку. На месте блестящей пуговицы красовалась булавка. Острый кончик иглы выскакивал из лунки и впивался в бедро, шаг от шага.

Шаг. Не вписалась в поворот, влетела в дверной косяк.

Шаг. Разминулась с подругой и показала язык. Посмеялись.

Шаг. Между кабинетов, прямо на стенах висели цветы. Сухие листья и лианы летели прямо на пол, безжалостно содранные техничкой. Молодые побеги собирали и спешно вклеивали в гербарии должники и должницы.

Марго была одной из них. Прилежная. Прилично одетая. Несамостоятельная. Она не могла разогреть себе суп. Не могла перейти дорогу, потому что боялась рокота двигателей. Боялась города, в который Вася стремилась сбежать. Из душного и затхлого здания в большой мир.

Квадрат сквера пересекали зебры и канавки. Кармашки наполнились звоном пивных крышек, гнутых, в грязи. Наступая только на белые полосы, Вася побежала к столбикам-многоэтажкам. Между плоских домишек таились площадки и беспечные их обитатели. В песочнице совсем дети поливали куличики из цветастых ведер. Таскали воду в бутылях и скребли лопатками глинистое дно.

Больше всего воды собиралось у бордюра. Дети собирались и выставляли перед поливайкой лодочки-ладошки.

Вася отправилась напролом. За решетками кто-то жил. В подвале за третьим поворотом, куда не падал взрослый взгляд — лежал матрас. Пустой, пропахший тухлыми яйцами и телом. Большая находка для штаба, будущий диван или стол, мягкий пол, по которому можно ходить с кроссовками или спать в дождь.

Рывок. Угол поднялся вверх и рыжее пятно распалось на точки. Клопы веером разбегались по полу, их плоские тела мерзко лоснились.

Зуд на руках. Зуд в горле и чувство множества лапок ползающих по телу. Вася с визгом выбежала, распугивая прохожих. Нигде на земле у нее не получалось избавиться от противного чувства.

Короткие ногти. Палочки. Ствол.

Единственным спасением казалось старое ветвистое дерево, чьи узловатые сучья нависали над крыльцом. Почти не помня себя, Вася бросилась к нему, цепляясь пальцами за грубую, холодную кору. Она карабкалась вверх, обдирая ладони и прижимаясь всем телом к стволу, словно пытаясь слиться с ним, лишь бы оказаться как можно выше от копошащейся внизу мерзости.

Полупрозрачный бульон с кусочками мяса и битой картошкой на дне.

— Хоть бы гренок нажарила. Невозможно ведь пустой гонять.

— Ты же не ешь хлеб. — Вася наполнила тарелку до края и поднесла к губам.

— Жалко тебе. Так и скажи, что жалко. Мои хлебцы схомячила и довольная.

— В пакете посмотреть не думала?

— О! Крошки одни!

— Ничего мне для тебя не жалко, — Вязкая слюна. Вася плюнула сестре в тарелку и как ни в чем не бывало поставила ее на стол, — В хлебницу лапы запусти.

— Да иди ты.

Не в пример Марго, бабка была бережлива, и после себя оставляла не корочки и крошки, а полноценные сухари. Солоноватые кубики соседствовали с мешочками крупы, консервами, порошковым молоком и сушеными ягодами. Дача была почти готова к зимовке, если бы не тяжелые ворота и остановка почти в трех километрах от поселка.

— Нет, ну живет же она как-то до ноября.

Урожай вывозился постепенно. Партиями — кабачки и картошку в сетках, огурцы, помидоры и яблоки в пластиковых ведрах. Бобы ждали дольше прочих, и именно их нужно было собрать.

— Чтобы не пропали, — Вася оттащила один из мешков, спрятала на черный день, и задумалась, вспоминая каждый пропущенный угол.

Найти ключ. Не отмычку или спицу для ворот. Не крючок от веранды и не лом, брошенный за топчан под навесом.

Мансарда над кухней. Огромное, манящее полупустое помещение. Вася бросала вверх короткие взгляды до середины порции. Зажевала палец, заерзала и в нетерпении потянулась к лестнице.

Падение и гипс на всё туловище. Ключица сломалась в двух местах, но больница не стала ее новым обиталищем. Чтобы никто не позвонил в опеку — она ходила в школу.

Неделю, или две — совсем одна, пару дней ощущала внимательный изучающий взгляд на белый панцирь. Потом к ней присоединился Мишка.

Лопоухий и патлатый. Следом. Рядом. Под руку.

Мишка подарил ей первую нашивку, сжёг первую челку, принес первую бутылочку светлого. Украл первый поцелуй, а она все звала и звала гулять: по папкам, по домам и скотомогильникам.

Бездомный вальяжно возлежал у забора, на размякшей картонке. Безучастный, мягкий, растянулся на солнце с драным мешком. Кот под засаленной дублёнкой мурчал и массировал спутанную бороду молочным шагом.

— Камешек в ботинке.

— Точно камешек? Не натирают?

— Нет. Еще нет.

— Тогда чего ты? — он пихнул ее к заваленному столбу. — Рассказывай давай, Заяц.

— Мы с тобой будем жить вместе. Батя только рукой махнул и сказал, чтобы помещиками пользовались. — она отмахнулась, отгоняя назойливую зеленую муху, — У твоего дома же «этих» нет почти.

— Нет конечно, сам гоняю всякую шушеру. — он занялся, поковырял носком землю, — Переночевать ладно, если со своими поругалась. Но если жить — это ты зря. Мамка не одобрит.

— Мамка…

Сползла лямка рюкзака, на дне бряцала связка брелков. Вася пожала плечами, спешно развернувшись на пятках.

— Ты чего, обиделась?

— Я ради него…а он, даже ответственность взять не может!

Впереди замаячила остановка. Мимо пробежали три автобуса, но Вася села в старенький троллейбус. Забилась в дальний угол заткнула уши, как полагается трагичному подростку.

Контролерша круг за кругом проверяла мятый проездной, толкались школьники и рабочие. Их лица смешались, вслед за шумом в наушниках. С каждым открытием дверей пятнышко пара на окне становилось все шире.

Последний рейс, неспешный как обзорная экскурсия по меркнущему городу, начался со гудка. Рогатая махина влетела в колею и резко затормозила. Последний пассажир выскочил на остановке, а Вася, ставшая частью сидения пока дремала сползла на пол. Сухие щеки и в глазах с полтонны невидимого песка.

На экране отобразилось три пропущенных: один от мачехи и два от Марго.

Телефон сел, и свет в салоне погас. Троллейбус вилял и затормозил только в депо. За бетонным забором заглохли моторы и не искрили провода. Водитель салон не проверил, но старенькая уборщица прошлась веничком между рядов.

— Ты что тут делаешь?

Вася стыдливо шмыгнула носом.

— Сейчас полицию вызову.

— Не надо, я просто уснула и сейчас пойду.

— Куда ты пойдешь-то?

— Меня брат заберет.

Брат существовал в одних лишь фантазиях. Гордость щекотала мочку. Вася нашла косую скамейку.

Тянуло вечерней свежестью. Днем комната нагревалась из-за железных листов на крыше, и дышать без открытого балкончика становилось невозможным. Ночью бетонный пол остывал, ковры не спасали.

Вася потерла глаз разгоняя серую рябь. Обвела подозрительным взглядом пол.

— Брусчатка, — Она мизинцем тронула мягкую выпуклость, приподняла, и обнаружила огромную майку с жирными пятнами у самого ворота. Брезгливо сморщилась.

Впереди маячил диванчик. Заправленный, с принятыми простынями, словно кто-то недавно на нем лежал.

На втором этаже Вася бывала часто, если мачеха не отпускала на речку, или бабка причитала о разбитых коленях и лбах: «Фирма‌ не наша, верните производителю». В пузатом экране телевизора отражался огромный плюшевый медведь, шкаф и створчатая ниша. За запертыми дверьми хранили ящики с фарфором, магнитофон и с полтонны винила. Раньше. Во враждебном доме настоящего деревянные доски перекрывали проход.

Громкий чих застал ее у тумбы с разряженным фонарём.

— Будь здорова.

— Чего? — Марго внизу со скрипом сдвинула кастрюлю, — Ты где вообще?

— Ничего. Пытаюсь оставить твои и мои почки целыми.

Резиновый пупс с верёвкой на шее. Без правого глаза, брошенный и измазанный. Он покачивался, кулачками постукивая по несущей балке. — Раз залезла — закрой балкончик.

— Так я за этим и… — рык поднялся вместе с дрожью и сосущим чувством под ложечкой. Паутина в бледном свете засверкала ярче. — Да я тебе… — в яростном порыве Вася схватилась за ручки и дернула на себя несколько раз.

Грохот ударов заставил сердце биться быстрее. Странное ощущение аквариума, стеклянного купола, за которым непременно кто-то наблюдает.

— Ты там долго?

— Нет! Иди и залипни наконец в экран!

— Чего ты дерганая такая?

Толчок. Окошко задребезжало. Она сорвала отрез тюля, кривой и выцветший. Ткань приятно обвила похолодевшие пальцы.

— Да я вот так тебя… — шепот был свистящий, резкий, как рывок, за которым последовал треск ткани. — И ещё… и ещё.

Лоскуты соскальзывали и летели к ногам, аккуратной кучкой покрывая ноги. Рывок за рывком уходила ярость, а с ней и горькое давление в груди. Последний, широкий пласт ткани она намотала на указательный палец. Провела по складкам и подцепила ногтем петлю. Ниша молчала. Сад молчал. Болгарка давно не визжал. Фонарик светил прямо в щель. Внутри никого не было, только болтался старый тремпель.

Позади раздался на натужный вдох, и Вася вторила ему. Попыталась под стрекот. Паук потянулся, очищая жвала. Луч метнулся в угол, прыгнул бликом от старой автомобильной покрышки.

— Марго?

— Что? — Марго определенно дулась.

— Принеси, пожалуйста, кочергу.

— Пожа-а-луйста. Так запела. Если там осинник — разбирайся сама.

— Нет.

Скрипнули доски, из-за кресла на мгновение появилась сгорбленная тень.

Марго оставила грязную тарелку на столе.

Тарелка. Сдержанно-белая, именно на такой хорошо видно жирные. Вася сложила большой и указательный пальцы, оторвалась от мытья и дунула. Пузырь взлетел, переливаясь цветными разводами.
— Хозяюшка. — послышалось с балкона. — Вот скажи, ты вообще пила?
— Чуть-чуть, для вкуса. А потом ловила Галю. — Она поправила фартук и стряхнула в карман джинс несколько карамелек. — Слушай, а от желудка что-то есть?
— Должно быть. В верхнем ящике глянь.
Обувная коробка с красным крестом, внутри беспорядок и десятки блистеров. Желтые пилюльки в баночке, блистеры с белыми пластинками, двухчастные капсулы, пластыри, странные ватные палочки, спрей, ампулы. В тот же карман отправилась добрая половина этого добра: обезболивающие, что-то для печени, от кашля, для сердца.
Сонные и помятые, как коробки от пиццы, обитатели квартиры поднимались с кроватей и пола. Натягивали майки, искали очки и сумки. Галя заперлась в туалете.
— Ничего не осталось? — парень с балкона, имени которого Вася не вспомнила, потер глаза и заглянул на кухню. — М? Даже морковного.
— Даже морковного. — она прислонилась к стене и подтянула поближе сумку.
В старом рюкзаке была вся ее жизнь.

Злополучная ночь в троллейбусном парке кончилась кашлем. Глубоким и вязким. Учителя на выпускном оборачивались, и даже на фотографии Вася стояла в болезненном румянце, с искаженным от приступа лицом.
Синий аттестат в колледже даже не открыли, поставили печать и задним числом заверили согласие от родителя. Мачеха написала его за несколько минут и мучительно долго жевала одну и ту же мысль: «Василис, ты такая самостоятельная, такая молодец. Наверное, Марго пойдет в тебя… А мальчик? Мишка твой, не обижает?»
Мишка написал через месяц, когда она успела сходить «в гости» ко всем бывшим одноклассницам и порядком всем надоесть. Не извинился, не позвал гулять — пожелал хорошей учебы и исчез окончательно. Вася от злости подавилась сухариком и заплевала сменщицу — Галину.
Суетливая, любопытная Галка — сначала делилась сплетнями, потом обедом и в конце концов начала забирать Васю из колледжа, в компанию своих друзей.

— Кто-нибудь мой кошелек видел?
На время гуляний рюкзаки и авоськи сбрасывали в центре большой комнаты. Об них спотыкались, и раз в час кто-то да подходил проверить добро.
— Вась, а моя зарядка?
— Я ее обратно положила.
— Куда?
— В наружный карман.
— Ага, у меня там и кошелек лежал.
— Когда я ее складывала — уже нет. Под зеркалом глянь, припадошный. — бабка вновь вылезла из нее, осталась в нервных жестах. В туго затянутых шнурках, в застиранных майках.
Вася спешно ретировалась из квартиры. Грохнула дверью. Позади послышались громкие шаги, переходящие в бег.
Знакомый город. Она метнулась к толпе и заспешила к перекрестку.
Светофор моргнул, машины загудели по очереди срываясь с мест. Скрежет песка на бетонной плитке.
Она ерзала в нетерпении, ожидая что преследователь вот-вот появится из-за угла. Подпрыгивала на месте от напряжения и мяла капюшон.
Сбоку, на бордюрчик присела девочка и застучала по ведерку. Рабочий шмыгнул носом, почесал за воротом. Они не пахли горячей солью или манной кашей. Дорога не пахла бензином, только выхлоп неприятно щипал широко открытые глаза.
Зелёный загорелся, и она выскочила вперёд, врезаясь плечами в прохожих, не слыша их возмущённых окриков.
На середине перехода боковым зрением она зацепилась за фигуру на противоположной стороне — деловой костюм, знакомая осанка, седина на висках, которой раньше не было. Сердце пропустило удар, ноги на секунду стали ватными, но толпа вынесла её вперёд, и когда она обернулась, мужчина уже говорил по телефону, равнодушно скользнув по ней взглядом. Он не умел видеть сквозь ткань и давно отпустил.

Возвращаться было бессмысленно. На теплотрассе не осталось пустых мест. На двери подвалов навесили замки, а контролеров заменили электронные терминалы.
Вася села в парке и присмотрелась к горизонту. В кармане почти час подпрыгивал от сообщений телефон.
Галя писала, что они во всем разобрались. Бывшие одногруппники ждали встречи. Марго ждала ответа почти час:
— Алло, да?
— Ну наконец-то дозвонилась! Вась, привет! Бабушка ногу сломала, а на даче свекла тухнет. У тебя когда выходной?

— Ты к нам вообще редко заходишь. Может, на годовщину?

— Зачем, если я там никого не знаю?

— Кого ты можешь там не знать? — Марго ворочалась из стороны в сторону и тянула время, словно маленький ребенок не желающий засыпать, — Мама, папа, я, пара тётушек. Все, кто был на их свадьбе, ты их, между прочим — даже видела. И они тебя ждут. Мы все тебя ждем.

Марго продолжала что-то бормотать, пересыпая речь глупыми шуточками и смешками, но Вася её не слышала — слова пролетали мимо, как назойливые ночные мошки. Всё её существо сосредоточилось на физическом дискомфорте: расчесанная нога горела и нестерпимо зудела, а старая перьевая подушка кололась, протыкая наволочку острыми стержнями.

Хлипкий навес не выдержал бы и кошку. Если то был человек он не мог никак кроме двери.

Чтобы унять бьющееся в горле сердце, Вася приподняла руку, всматриваясь в причудливую тень на стене: не она ли напугала её минуту назад?

Пальцы согнулись, имитируя жутковатый силуэт, но сходство было зыбким, неубедительным.

Тревога тянула шею назад.

Стену, к которой примыкала печь, отделали плиткой. В темноте Вася касалась тоненьких швов между зелёными прямоугольниками, грела колючий плед и прижимала к щекам.

Тяжелые шторы поглощали набегавший с улицы шелест и концерт сверчков. Над ухом звенел комар. Кружил под потолком, от одной постели к другой.

Лунная дорожка разрезала комнату неровно, наискось. Освещая арку входа и картину над широкой кроватью. Марго беспокойно ерзала: каталась с боку на бок, и раз в полчаса вздрагивала всем телом.

— Когда ж ты успокоишься наконец.

Картина качнулась, выжженные на деревяшке олени шлепнулись на подушку, туда, где секунду назад лежала беспокойная голова. Комар смолк. Сверчки замолчали.

Из логова вышел Паук. Пополз над головой. Взвел шерстистую лапу и подцепил крючком винт. Прокрутил. Зашаркал подтягивая тело. Глухо ударилась об ковер заслонка.

Паук скользил брюхом вперед, вдох за вдохом раздуваясь. Вася перевернулась, отпуская пружину.

Чирк. В коробке на уголёк больше. Маленькое пламя дрогнуло, черня фитиль. Церковная свечка поплыла, воск облепил пальцы горячими потеками, застывая на выпуклых ногтях. Паук устроил праздник. Коржи-хлебцы и крем-сметана. Молча пожелал себе счастья и смахнул с морщинок пыль. Капля на торт.

На нем была старая дедова штормовка, засаленная до блеска, ставшая второй кожей. Он не прятался, он просто замер. Взгляд у него был пустой, выжженный годами по чердакам и подвалам.

В первую встречу Он выглядел лучше.

Гантель под раскладушкой была неподъемной, ледяной. Огонек мелькнул и погас. Вася поднырнула в проход и взвела орудие над головой.

Паучихи едят пауков.