Der Alchimist

– Штайнова дочка, значит? – Сергей Михайлович щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету. – Как зовут-то?

– Анна.

Потомок журналистов в третьем поколении. Мультилингва с двумя высшими. Самое то для работы в бульварной газете.

– Слушай, Нюра, – мой новый босс затянулся ещё раз, – я, конечно, уважаю твоего отца. Легендарный обозреватель и мастер слова, что и говорить. Но ты молодая, без опыта. Наверняка хочешь о великом писать, но о великом, Нюра, уже никто не читает. О нем ютуб-каналы ведут, а дети в садике не космонавтами стать хотят, а блогерами – чтоб о космосе рассказывать, сидя дома перед экраном смартфона. Читать продолжает только горстка отключенных от сети аутсайдеров, и им мистику подавай. Масонские заговоры там, паранормальные явления. Чтобы печатное слово было как египетские письмена: загадочно, витиевато, а между столбцами текста голые бабы папирус собирают. Понимаешь?

Я кивнула. Не сообщать же ему, что иероглифы Египта каталогизировали еще в двадцатом веке, а обнаженные женщины среди цветов – это про минойские фрески.

– Сейчас байка об одном коворкинге ходит, Нюр, все местные знаменитости там в свое время зависали. Как и алкоголики с суицидниками. Тот, кто туда вошел, обратно выходит не всегда, но если выходит – то из грязи в князи, так говорят. Сходи, посмотри местность, сделай пару фото – зря, что ли, фотоаппарат в сумке носишь.

Он выбросил сигарету – искра чиркнула по асфальту, достал мобильный и скинул мне геометку.

– Напишешь годную статью – возьмем в штат. И нос не вороти от темы, мой тебе совет. Не все то золото, что блестит, детка.

Вообще-то я прямо сейчас могла не выбирая выражений отказаться от его предложения на четырнадцати разных языках, включая два мертвых, но вместо этого снова кивнула. Остаться без работы и вернуться в квартиру к именитым родителям, откуда сбежала сразу после выпускного, совсем не хотелось. Хотелось самой принимать решения, нести за них ответственность. И собрать денег на заветные курсы по искусству фотографии.

– Bene*, – голос мой был тверд. – Будет вам статья.

–Я тебе не Беня, а Сергей Михайлович Раппопорт, – строго ответил начальник. – Давай вперед, за материалом.

Таинственный коворкинг обнаружился на одной из старейших улочек города. Два этажа каменных стен с окнами, забранными решетками, венчала черепичная крыша с ржавым флюгером у водостока. Каменная кладка дышала такой древностью, что я не удержалась и провела пальцами по плотно притесанным булыжникам.

– Так и будешь в дверях торчать? Туда или обратно, реши уже.

Я посторонилась и обернулась. Нечто высокое, с огненно-рыжими волосами и ремнем сумки поперек мешковатого свитера распахнуло дверь и бесстрашно шагнуло в полутемный коридор коворкинга. Ноги перед входом тщательно вытерло.

Пришлось отбросить сомнения и идти следом. Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate. Назад пути нет.

Внутри было тепло и уютно. Рабочая зона щеголяла ультрасовременной мебелью на фоне нештукатуренных стен и вековых книжных полок. У корешков фолиантов, освещенных солнцем, плясали частички пыли; запах старины смешивался с ароматом кофе, что спускался сюда со второго этажа через проем винтовой лестницы. Я присела за свободный стол у окна, раскрыла ноутбук и приступила к работе.

Primo, история здания. Поисковик подсказал, что особняк принадлежал семье Шпренгеров, и два столетия до войны в нем размещалась единственная в городе аптека. Последний отпрыск фамилии, некто по имени Isaac, пропал без вести во время очередной бомбежки, и помещение отдали под госпиталь, а после войны – под библиотеку. Пять лет назад большую часть книг перевезли в университетский корпус, и чтобы особняк не пустовал, в нем организовали коворкинг. Который после нескольких удивительных совпадений обзавелся мистическим ореолом.

– Куришь? – мужская ладонь с аккуратным маникюром легла на мой стол.

– Не курю, – призналась я ладони и взглянула на ее владельца, улыбчивого мужчину в деловом костюме с иголочки.

– Ну и правильно. Пойдем тогда кофе пить, журналист. А то два часа глаз от монитора не поднимаешь.

– Как вы догадались…

– Взгляд у тебя особый. Открытый, цепкий. И фотоаппарат под рукой, – мой собеседник глянул на чехол Nikon рядом с ноутбуком, – чтобы чудо сфотографировать. Увы, чуда тут никакого нет, зато есть отменный кофе и ворох слухов, которые я на правах старожила тебе расскажу. Идем, я угощаю.

Я поднялась со стула и протянула руку.

– Анна. Вообще я фотограф, журналистика – это временно.

– Игнат, – он пожал мою ладонь. – Временный агент по продаже недвижимости, а вообще писатель. Близок к завершению своего романа в стиле иронической антиутопии, над которым пару лет так точно здесь просидел.

Кофе на втором этаже варили такой адской крепости, что от первого же глотка у меня потекли слезы. Игнат, за два года привыкший к местной кухне, записал влажный блеск девичьих глаз на счёт своей харизмы и с упоением распространялся о том, кто именно бок о бок с ним просиживал в коворкинге штаны. Молчаливый бариста, нынче владелец крупной сети кофеен. Развеселая тамада, которая за два дня до своей свадьбы ушла в монастырь. Студент юрфака, угодивший в тюрьму за кражу со взломом. Стрит-арт художница, чьими работами раньше любовались на стенах подъездов, а сейчас – в европейских галереях.

– Журналисты приходят за год раза три-четыре, – он подбоченился перед объективом фотоаппарата, – окидывают взглядом каменные стены и старые книги и уходят искать вдохновения в других местах. Наркопритон, мошенники, секта – в чем только бедных фрилансеров ни подозревали, но статистической закономерности их успехов или неудач так никто и не нашел. Что не удивительно, Аннет. Жизнь одинаково несправедлива и непредсказуема, как внутри, так и вне этих стен. О, Сашку ещё сфотографируй! Он фотогеничный до тошноты.

Я щелкнула затвором и обернулась. Рыжий парень в мешковатом свитере поднялся по лестнице и заказал кофе. Игнат отодвинул для него стул.

– Знакомься, Сашок, это Аннет Штайн, журналист анфас и фотограф в профиль. Пишет очередную статью о нашем притоне.

– Саша Лебедев, программист со всех сторон, – рыжик присел и присмотрелся ко мне внимательнее. – Погоди, это я с тобой в дверях сегодня столкнулся?

– Со мной, – я поджала губы. – Еще немного, и локтем бы отпихнул.

– Прости, – он запустил пальцы в растрепанные волосы. – Настроение было не очень. В качестве извинения могу показать, где здесь можно поймать хорошие кадры.

– Александр, между прочим, неплохо рисует, – добавил Игнат, – и с композицией на "ты". Такую обложку мне для книги сделал, глаз не оторвать! Советую его помощью воспользоваться.

Ракурсы, предложенные рыжиком, оказались крайне удачными, и я опомнилась уже глубоким вечером – после того, как отсняла каждый закоулок каменной обители вместе с ее обитателями.

Саша вызвался подвезти меня домой.

– Только кое-куда заглянем по пути, – сказал он, пристегиваясь, и старенькая Хонда помчалась сквозь туман в неизвестном направлении. Я напряглась и незаметно для водителя нащупала в сумочке холодный бок газового баллончика. Femme stupide. Зачем села в машину, я ведь его едва знаю.

Автомобиль затормозил под тусклым фонарем у старого здания; Саша схватил с заднего сидения какие-то пакеты, буркнул: "Я сейчас" и исчез в полумраке.

Я схватила телефон и вышла из машины. Ветер гнал клочья тумана, клонил деревья, покачивал вывеску перед крыльцом обшарпанной постройки. Я оглядела вывеску в надежде, что на ней указан адрес, и я смогу хоть как–то сориентировать службу спасения.

Адреса на вывеске не оказалось.

– “ДОБРЫЕ РУКИ. Приют для животных”, – прочла я вслух. И звонить никуда не стала.

– Ты чего, – Саша показался на крыльце и придержал дверь, чтобы та не хлопнула. – Садись, едем уже.

– Испугалась. Завез меня в глухомань, ничего не объяснил и ушел куда-то.

– Понимаешь, – он запустил пятерню в рыжий вихор, – я кошку утром сбил. Ерунда какая-то, сама под колеса бросилась, дура. Я ее в шарф заворачиваю, а она орет, царапается. В крови вся. Привёз сюда, лекарства обещал вечером завезти. И корм. Я хотел к тебе сначала заехать, но подумал, что в приюте потом уже никого не застану.

– Между прочим, твое имя с греческого переводится как защитник людей, а не животных, – я вернулась в машину, положила телефон в сумку и забросила ее на заднее сиденье.

– Но люди ведь тоже животные, – Сашка повернул ключ в замке зажигания. – Ведь так? Этот факт даёт Александрам моральное право спасать сбитых кошек?

– Mein Gott. Странно, что ты айтишник, а не ветеринар.

– Хотел им стать, но родители сначала в художку отдали, а потом, когда я ее забросил, настояли на техническом образовании.

– Жалеешь, что не отстоял свое увлечение?

– Раньше жалел, сейчас не знаю. Если помимо квартиры и машины могу позволить себе оплатить ветуслуги для бездомной животины и купить ей месячный запас корма, значит, все не так уж и плохо. Думаю теперь на постоянной основе приюту помогать. Нужна же в жизни какая–то благотворительность.

Я нашла его ладонь и молча сжала. Фары летящей по шоссе машины легко рассеивали тьму, сгустившуюся по обе стороны дороги.

Через пять дней Саша пришел ко мне на ужин. Через десять – остался на завтрак. К тому времени одну из стен моей крошечной гостинки, которую я за символические деньги снимала у знакомых, снизу доверху занимали фотографии коворкинга и портреты его удачливых выходцев, найденные мной в сети.

– Должна же быть какая–то закономерность, – я отхлебнула чай из кружки и оглядела стену. – Хотя бы кошки. Те, кому улыбнулась фортуна, держат дома котов, а те, у кого их нет, достигают успеха, если помечены их символикой. У баристы, – я ткнула пальцем в одно из фото, – татуировка с тигром на полспины. А у художницы, – ткнула в другое, – любимая чашка с "Hello, Kitty". И все их везение – проделки Баст, египетской богини веселья и любви, которую часто изображали с кошачьей головой. Как тебе такой вариант?

– Мне тогда век удачи не видать, – Саша вышел из душа и принялся вытирать волосы. – Я ее чуть ли не насмерть задавил. А вдруг это всё дед Азя?

– Кто?

– Уборщик в коворкинге. Насылает проклятия на тех, кто ноги плохо вытирает.

Я вспомнила как будто невзначай разлитую чашку кофе, что заказал мне Игнат, выражение лица старого уборщика при виде беспорядка – и кисло улыбнулась.

– Тогда проклятой окажусь уже я.

– Не бойся, я тебя в беде не брошу.

– Знаю, – кладу ладони на широкие плечи – влажные, пахнущие гелем для душа "Морская свежесть", который стоит теперь в ванной рядом с моим "Ванильным наслаждением". – Tum mere ho.

–Чего?

– Ты мой. На хинди.

– Ааа. А ты моя. Навечно.

Утром четырнадцатого дня все изменилось.

– Игнат покончил с собой, – отрывисто произнес Сашин голос по телефону. – Закончил книгу и выбросился из окна. Разбился так, что его даже опознали с трудом. Знаешь, как он назвал свой ироничный роман? "Белая кошка, рыжее ушко". Мне под колеса именно такая и попалась...

– Сейчас буду! – не дослушав, я бросилась к двери как есть – в домашней одежде и не накрашенная – поймала попутку и уверенно назвала адрес.

Своего рыжика я застала на пороге подъезда – в спортивном костюме и с чемоданом под мышкой.

– Сашка! – я бросилась к нему, но он отстранился.

– Девушка, вам чего?

– Как это чего? – я опешила. – Ты ж мне сам звонил, рассказал про кота, про Игната.

– Какой Игнат? – он нахмурился. – Вы что-то путаете, в этом подъезде еще три Саши живут, но Игнатов нет.

– Да не нужно мне трех! Что с тобой? Ты что, не узнаешь меня?

К подъезду подкатило такси, шофер услужливо распахнул дверь.

– Ты… ты уезжаешь? Как, куда? Зачем? – я отступила на шаг, споткнулась о кадку с цветами и едва не упала – Саша удержал. Бережно поставил на ноги, после чего спустился по ступеням и обернулся. Глаза его вспыхнули особым, неведомым мне прежде огнем, как будто некая тайна наконец раскрылась ему, коснулась его сердца и навсегда там поселилась, вытеснив все лишнее.

– Если вы от моих родителей, девушка, передайте, что я не передумал. И обязательно им позвоню.

Дверь машины хлопнула, водитель дал по газам. Опомнилась я только тогда, когда перестала различать черно-желтый плавник Сашкиного такси в шумном потоке автомобильного океана.

Сочинения Руми – персидского знатока тайных мистерий зороастризма и ислама – я в оригинале не осилила, поэтому вспомнила перевод.

"Самое худшее одиночество – это остаться среди тех, кто не понимает тебя."

Я развернулась и направилась вниз по улице – туда, где между двумя пятиэтажками стоял каменный особняк. Ржавый флюгер предостерегающе скрипнул, когда я распахнула дверь и шагнула в полутемный коридор, пропахший крепким кофе и старинными книгами. Erchomai se esas. Будь, что будет.

Рабочая зона была безлюдной и пустой. Куда-то исчезла ультрасовременная мебель, вековые книжные полки растворились в воздухе. Остались лишь каменные стены, раньше запыленные, а теперь сияющие, будто были сложены не из серых булыжников, а из бриллиантов. У окна, где я любила работать, стоял старый уборщик и поливал из лейки фикусы.

При виде его фигуры, возрастом не сломленной, а неизмеримо облагороженной, обрамленной золотистым ореолом, меня окатило волной ярости, и я накинулась на него едва ли не с кулаками.

– Это всё вы! Вы заставили Сашу меня забыть, вы убили Игната, вы…

Старик поднял взгляд – и я захлебнулась словами. Глаза его горели тем же огнем, что и Сашины, но не просто горели – жгли насквозь, не зная пощады и жалости.

– Я никого не убивал, – он опустил голову и снова принялся поливать фикусы. – И воспоминания чужие мне ни к чему. Своих хватает.

От его руки, сжимающей дужку лейки, волнами расходился пульсирующий свет. Фикус жадно тянулся к этому свету, беспокойно шуршал листочками и время от времени высовывал из горшка тонкие корешки.

Я воззрилась на старика в ужасе.

– Что вы такое?!

– Гораздо важнее, Steinmädchen, – он указал на меня пальцем, – знать, что такое ты.

Я ответила. И в конкретике простых слов попыталась нащупать рациональную опору для рассудка, но здравомыслие меня покидало. Голова кружилась, перед глазами плыли багровые пятна.

– Я Анна. Фотограф и потомственный журналист…

– Семьи Штайн, – он милостиво кивнул, – которая, как и семьи твоих друзей по коворкингу, осела на этих землях во времена ее оккупации австрийскими монархами. А в Австрию попала из мусульманской Испании аккурат в Реконкисту. Интереснейший был период, я хорошо его помню. Тогда за перевод Библии на арабский, а Корана на латынь никто никого на кострах не жег. А европейский ученый и восточный суфий могли беседовать на равных, не опасаясь гонений. В интересные времена рождаются удивительные люди, Ханна. Люди-семена, которые из поколения в поколение ждут своего сеятеля.

Смысл его слов доходил до меня с трудом. В ушах шумело; мурашки бежали по спине, забирались за воротник блузки.

– Саша говорил, вас зовут Азя. Азя... Айзек? Вы – Isaac Sprenger?!

– Clever girl, – старик улыбнулся так торжествующе, будто устраивал проверку моих умственных способностей, и я ее прошла.

– Нет. Этого не может быть. Вы простой уборщик, а это все сон, – я замотала головой и попятилась к выходу, но налетела бедрами на стол и ударилась о его угол. Бросила взгляд за спину.

Еще мгновение назад сияющий каменный зал был пуст, но теперь позади меня стоял деревянный стол с услужливо приставленным к нему стулом.

– Сложные у меня обязанности, – Айзек поставил лейку на пол и вытер ладони друг о друга, – неоднозначные. Как понять, что из себя представляет человек, если он даже на исповеди кривит душой? Где найти истину о нем? Я искал ее в смерти, когда был каменной плитой со спиральным узором и закрывал вход в усыпальницу звёздного короля. А затем и в жизни – когда меня, черный гранит из храма Пта, необразованные крестьяне превратили в мельничный жернов. Я был под ногой у Ибн Сины, когда он завещал искать правду у постели больного – ведь болезнь приносит боль, которая как лакмусовая бумажка проявляет истинные стороны человеческой натуры. Перед лицом боли ложь невозможна, поэтому два столетия после прибытия в эту страну я был аптекой, а потом и госпиталем. И скажу тебе, mon chéri, что таких пылких молитв и страстных признаний не слышал, даже когда был алтарем Соломонова храма, и на животе моем покоился Ковчег Завета.

Пока он говорил, я медленно подавалась назад, чтобы меня от него отделял хотя бы стол. Старик щелкнул пальцами – на столешнице передо мной материализовался матово-черный ноутбук без опознавательных надписей на крышке.

– Изобретение пенициллина избавило людей от болезней тела, – продолжил он как ни в чем не бывало, – а болезни духа принялись лечить книгами. Печатное слово легло в фундамент архитектуры человеческой души, во власти над мирским и духовным писатели и поэты сравнялись с врачами и богословами, и я решил стать библиотекой. По книгам, которые человек уносил отсюда, и по тому, сколько слез он над ними пролил и сколько мудрости из них почерпнул, я мог судить о том, какой мир сокрыт у него внутри. Но времена продолжают меняться, Ханна, и теперь история браузера говорит о вас больше, чем сказали бы вы сами, ваши родители и даже господь бог. То, на что раньше уходили недели и месяцы, сейчас решается за мгновение после того, как ваши устройства подключаются к интернету в пределах этих стен. За миг короче человеческого вздоха я ясно вижу, кто из вас воистину достоин волшебного превращения в божественном тигле, а кто так и останется мутным осадком на дне пробирки и золотом никогда не станет.

Второе образование в области религиоведения я получила заочно и одновременно с первым, лингвистическим. Папа любил говорить, что вера – это тема, которая никогда не потеряет актуальности, и религиозно окрашенным словом можно разжигать или усмирять конфликты между целыми государствами. Поэтому я точно знала, как следует назвать того, кто стоял передо мной и прожигал взглядом насквозь.

– Der Alchimist, – мои ноги подогнулись, и я неловко присела на стул. Старик вновь торжествующе улыбнулся.

Старик вновь торжествующе улыбнулся.

– Айзек Шпренгер им был, Ханна. Пока не понял, что философский камень отыскать нельзя. В него можно только превратиться.

В здании, которое было человеком, что стоял сейчас передо мной, воцарилась тишина. Торжественная и одновременно зловещая.

– Открой ноутбук, – приказал старик, и его голос заполнил пустой зал, загрохотал под потолком.

Я послушно приподняла черную крышку. Руки почти не дрожали. На экране замелькали символы, многие из которых я знала, о значении остальных догадывалась.

– Это я, – я тупо уставилась в монитор. – Моя жизнь, мои мысли, желания, промахи. Оцифрованная пиктограмма, которая содержит мое прошлое, настоящее и, – я сглотнула, – будущее.

Старик довольно засопел.

– Легко мне с тобой. Всё понимаешь. А вот другу твоему, писателю, пришлось преобразовывать знаки в видео.

– Вы убили его, – отрезала я, не поднимая глаз.

– Вовсе нет. Я просто показал ему, что его первый роман никто не захочет читать, – беззлобно парировал мой собеседник. – А вот четвертый сделал бы его знаменитостью. Его суждено было прочесть одному влиятельному человеку, который изменил бы мировой порядок вещей. Но твой огненный друг не стал досматривать видео до конца – схватился за голову и выбежал вон. А я насильно никого не удерживаю, – старик вздохнул. – Так что для этой задачи мне придётся искать другой инструмент.

– А Саша?

– А вот он не убежал, – Айзек покачал головой. – Поэтому он теперь в другой реальности, где люди, устремляясь за целью, плавятся и теряют форму, чтобы закалиться и приобрести качества драгоценного металла. Самый большой грех в жизни, – алхимик глубокомысленно поднял к потолку узловатый палец, – это не иметь в ней цели. Или не обладать достаточной храбростью, чтобы последовать за ней. Твой Александрос улетел в крупнейший ветеринарный университет в Азии – в качестве программиста, разумеется. Но через несколько лет, если не опустит руки, вместе с коллегами изобретет программу ранней диагностики раковых заболеваний у животных, которую затем успешно внедрят и в человеческую медицину. Помнить ему о своих будущих успехах не нужно, поэтому память я ему стёр. И что примечательно, mein Steinmädchen, на его решимость это никак не повлияло. Обычно так и происходит с теми, кому из свинца суждено превратиться в золото.

– Но почему он…

– Забыл тебя? – Айзек ухмыльнулся. – А о чем ему помнить, mon chéri? Пока у тебя нет цели в жизни, ты для него невидима.

– А как же кошки?

– Какие кошки?

– Тот, кто добивается успеха, отмечен кошачьим символом…

Старик рассмеялся.

– Ерунда. Человек всегда видит то, что хочет видеть. Но значение имеет лишь то, что у него внутри. То, чем он горит. И горит ли.

Пока он говорил, я всматривалась в секцию пиктограммы, что отвечала за мое будущее. В смутно знакомых иероглифах проступило древнеханаанейское письмо – те символы, о которых говорил нам однажды преподаватель в университете.

“Перед вами не расшифрованный предшественник финикийского письма, родоначальника всех современных языковых систем. Тот, кто раскроет его секрет, внесёт в историю человечества больший вклад, чем любой другой лингвист.”

Я помню, как загорелась тогда этой тайной. И как страстно хотела найти к ней ключ. В глубине души даже дерзновенно чувствовала, что смогла бы – но жизненная рутина захватила меня как волна, накатывающая на берег, тащит в пучину обыденности беспомощный прибрежный камушек.

Символы вдруг обрели понятный мне смысл, сложились в короткое слово. В имя.

"HANNAH"

Голова закружилась. Я схватилась за край стола так, что побелели костяшки пальцев.

– Дешифровка займет много времени и усилий, – склонившись надо мной, шепнул Айзек. – Но ты с ней справишься. Причем так хорошо, что денег хватит на поступление в Йельскую школу искусств, на факультет фотографии. Ты сможешь заниматься тем, что любишь, но только после того, как сделаешь то, что должна. Вот уже шесть тысяч лет, Ханна, мир загадывает мне загадки, а я подбираю подходящие инструменты для их разрешения. Увлекательная игра, конца которой я не предвижу! Так что скажешь?

Я молчала, чувствуя, как внутри разгорается жгучее желание отправиться пешком в пустыню навстречу Сфинксу и разгадать все его загадки, пусть даже ценой собственной жизни.

А потом выхватила из кармана мобильный, вытащила карту памяти, где были наши с Сашей фото, и крепко зажала ее в руке.

Он не доберется до них, пока карта не в его сети. Я не позволю ему до них добраться.

Айзек усмехнулся и повел руками над моей головой. Стол исчез; я медленно провалилась в бездонную пустоту, зная, что приду в себя уже другим человеком – одержимым целью, устремленным к мечте. Но думала совсем не о том.

Мы обязательно встретимся снова, Саш.

На равных.

__________

*перевод использованных иностранных слов (хотя дядя Азя уверен, что вы clever readers и все прекрасно поняли без перевода):

Bene (лат.) — хорошо

Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate (итал.) — оставь надежду, всяк сюда входящий

Primо (лат.) — во-первых

Femme stupide (фр.) — глупая женщина

Mein Gott (нем.) — мой бог

Tum mere ho (хинди) — ты мой

Erchomai se esas (греч.) — иду к тебе

Steinmädchen (нем.) — каменная дева

Clever girl (англ.) — умница

Mon chéri ( фр.) — дорогуша

Der Alchimist (нем.) — алхимик