Держатель

Когда узел срывается, это не похоже на катастрофу. Сначала город просто становится тише. Шаги теряют звук, колёса экипажей катятся без скрипа, слова обрываются, не доходя до конца фразы. Как будто сама реальность делает вдох и задерживает дыхание.

Потом начинается забывание. Названия улиц исчезают с указателей. Подписи в документах расплываются, словно их никогда не было. Камень в стенах темнеет, утрачивая уверенность в собственной форме. Дома не рушатся — они оседают, будто перестают помнить, зачем стоят.

Гера Кришинская почувствовала это ещё до сигнала. Она стояла у окна служебных апартаментов, считая дыхание, как учили много лет назад, и вдруг поняла: город за стеклом стал слишком ровным и послушным. Так бывает только перед срывом.

— Где? — спросила она, не оборачиваясь.

Секретарь задержался в дверях. Он всегда так делал. Даже спустя десять лет рядом с Держателем так и не научился входить сразу.

— Второй квартал. Нижний. — Он сглотнул. — Узел не отвечает.

Гера закрыла глаза. Значит, умер. Официально это назовут истощением. Или внезапным разрывом связи. Или несчастным случаем. Формулировки подберут аккуратные, проверенные. Но истина была проще и неприятнее: его перегрузили.

Она накинула плащ и вышла, не задавая больше вопросов. Улицы вокруг Нижнего квартала уже держали военные. Их присутствие само по себе служило подпоркой. Люди обходили район стороной, будто чувствовали: сюда лучше не смотреть.

Узел находился в старом архиве. Каменное здание, пережившее перестройку, пожар и одну войну. Теперь оно выглядело так, словно пыталось вспомнить, зачем вообще существует. Гера переступила порог, и город выдохнул. Это ощущение приходило всегда одинаково. Будто на плечи наваливался чужой груз, и мир с готовностью отдавал его, не спрашивая, готова ли она. Пол под ногами стал плотнее. Воздух разошёлся, позволяя дышать легко, без усилия. Бумаги на столах перестали шевелиться, как живые. Магия не светилась и не звучала. Она просто переставала позволять реальности распадаться.

— Где он? — спросила Гера.

Тело лежало в центральном зале. Без видимых искажений. Слишком умиротворенное для человека, который ещё вчера удерживал целый квартал столицы.

Держатель второго уровня. Молодой. Слишком быстро продвинутый. Совет настаивал, что нагрузка допустима. Совет всегда настаивал. Гера опустилась на колено и коснулась его запястья. Пусто. Связь была не оборвана — вырвана. Как будто кто-то перерезал нить, оставив мир висеть на остатках.

— Когда? — спросила она.

— Около часа назад. — Командир говорил осторожно, словно боялся задеть что-то хрупкое. — Мы держали периметр, но…

— Но вы не Держатели, — закончила Гера.

Она поднялась и встала точно в центр зала — туда, где стоял он. Узел сопротивлялся. Это было новым. Раньше узлы принимали замену, как рану принимают повязку. Сейчас пространство сжималось, проверяя её на прочность. Гера стиснула зубы и впустила узел в себя. Сначала пришло давление. Потом холод. Потом ощущение, будто чужая память лезет под кожу, ищет, за что зацепиться. Она удержала. Город подчинился.

— Временно, — сказала она, не открывая глаз. — На несколько дней. Не больше.

— А потом? — спросил командир.

Гера посмотрела на него.

— Потом район придётся закрыть. Полностью.

Он понял. Где-то за пределами столицы прокатился глухой гул. Там, где границы мира были тоньше, снова что-то прорвалось. Искажённые существа. Следы второго мира, о котором официально не говорили. Совет использует это. Как всегда, это уже повторялось множество раз. Гера знала это ещё до докладов и заседаний. Она была Держателем достаточно долго, чтобы понимать: внешняя угроза никогда не бывает случайной.

Когда она вышла из архива, город снова начал дышать. Но теперь — на ней. Чужим дыханием. Чужой болью. И где-то глубоко, под слоями дисциплины и долга, впервые за много лет возникла мысль, от которой стало по-настоящему страшно.

А если узлы рвутся не потому, что мир слаб? А потому что кто-то решил, что пришло время?

Гера шла дальше, не замедляя шага. Город держался. Пока она держала его.