Держись подальше от сказок!

ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ СКАЗОК!

«Держись подальше от сказок, дочка!»

С этой мыслью я проснулась и села на постели.

Дочери не было в комнате, освещенной рассветными лучами. Эрна давно перебралась жить вниз, поближе к своему зверинцу. Но о ней – моя первая мысль.

Да, ей надо держаться подальше от сказок, от их сладкого яда. Вот я, старая дура, уснула над томиком волшебных историй – и увидела дивный сон.

Желто-зеленое, яркое лето. Ликующее пение птиц. Увитая плющом башня. Нежный мужской голос летит вверх от зарослей цветущего шиповника:

«Рапунцель, проснись! Спусти косыньки вниз!»

Наверху распахивается окно – и поток длинных золотых волос падает навстречу влюбленному принцу. Падает, чтобы стать лестницей к счастью...

А наяву – осень, в окно ползет холод. Я обуваюсь, натягиваю суконную юбку и старую кофту. Гляжусь в осколок зеркала – самый крупный из тех, что остались, когда я под горячую руку грохнула зеркало вдребезги.

Ох, смотреть – только расстраиваться. Состарилась я рано. Особенно уродует меня эта щетка волос – они перестали расти после того, как по ним прошелся острый нож госпожи Готель.

Поморщившись, повязываю платок.

Стук в дверь.

– Хозяйка, можно войти?

– Заходи, – откликаюсь я.

В дверь опасливо просачивается Кривой Нос и с порога начинает:

– Добыча идет в руки. Графский сын, чужеземец, мне его имя не выговорить. Едет в столицу, остановился в «Весле и багре». Обедать собирается у водопада, а там свернет на тракт. На постоялом дворе его секретарь выпил лишку и проболтался, что они везут подарок королеве.

– На тракте нам работать не с руки.

– Так мы их, может, вдоль реки пустим, по старой дороге? Помнишь, хозяйка, тот трюк с говорящей сорокой? Твоя дочка рада-радешенька, уже готова со своей птицей бежать к водопаду. И тебе бы надо поспешить, коли будет на то твоя воля.

Учтив-то как! Помнит, что кличку получил после того, как я ему нос сломала...

* * *

Гул водопада заглушает голоса, но я и так знаю, о чем говорят дворяне, остановившиеся на привал. И они, и охранники – все пятеро – потрясенно глядят в крону дуба, на сороку, что мечется с ветки на ветку и тараторит, тараторит...

Еще бы им не удивляться! В стрекот птицы вплетаются звонкие человеческие слова:

– На тракте засада! Людоед, людоед! Нельзя, нельзя!

Эрна, что прячется в густой листве, говорит звонко и отрывисто, словно и впрямь птица обрела дар речи.

Долговязый графский сын, щегольски разодетый, поворачивается к охраннику и жестом требует ружье. Неужто решил подстрелить говорящую сороку?

Я сжимаю пистолет, спрятанный в складках потрепанного плаща. Только подними ружье, графеныш, только посмей!.. Мне и на добычу плевать! Не хватало, чтобы всякие заезжие недоумки в мою дочку целились!

Но второй франт – наверное, секретарь – отговаривает дурака от стрельбы.

Птица, вспорхнув, улетает: получила знак от маленькой хозяюшки. Эрна любит дрессировать зверушек и птах, но успеха добилась только с этой сорокой...

А теперь мне пора.

Выныриваю из ивняка и ковыляю к господам, издали начав причитать:

– Какую встречу мне бог послал! Неужто благородные господа не сжалятся над старой Бертой, не подадут хоть медяк?

Графеныш явно хочет сказать что-то грубое, но секретарь его опережает:

– Ты, добрая женщина, хорошо знаешь здешние места?

– Каждую версту башмаками истоптала.

– Не скажешь ли: хорошая слава у этих краев или дурная?

– Ой, смотря для кого! Вам-то, молодым да смелым, можно и не слушать страшные сказки про здешний тракт. А вот я, старая, не стану ходить там, где люди пропадают, лучше окольными дорогами проберусь!

– Люди пропадают? – переспросил секретарь

А его хозяин тут же встрял:

– И птицы разговаривают!

– Птицы? – вскидываю я руки в притворном ужасе. – Да неужто вы, господа, говорящую сороку услыхали? Ой, к беде это! Люди говорят, что сорока – душа одной из жертв людоеда. Летает, предупреждает путников...

– Ну, мы-то с оружием... – неуверенно говорит графский сын.

– Приятно видеть храбреца! – отзываюсь я. – Правда, ходит молва, что людоеда пули не берут.

Графеныш скис.

– А обходная дорога есть? – озабоченно спрашивает секретарь.

– Есть старая дорога, вдоль реки идет. Но там чужому человеку легко сбиться, кое-где все заросло, не увидишь, куда свернуть. Вашим милостям вернуться бы на постоялый двор да взять проводника...

– А ты можешь провести? – Графеныш, не дожидаясь моего ответа, оборачивается к охранникам: – Эй, кто-нибудь, возьмите бабку на седло!

– Да ни в жизнь! – воплю я. – Кони такие высокие! И не вздумайте меня силой на седло затащить! Я от страха дорогу забуду, все приметы перепутаю!

– И ведь перепутает, – вздыхает секретарь. – Придется, сударь, нам потерпеть эту дуру в карете, пока не минуем опасное место...

И вот еду я в карете, не хуже герцогини, да время от времени в окошко кучеру кричу, куда свернуть. Графеныш и секретарь успокоились, носами клевать начали.

Но враз проснулись, когда снаружи донеслись крики и выстрелы.

Ну, я-то знаю: на охранников упала с деревьев сеть. А мои парни довершают дело.

Выхватываю из-под плаща пистолет:

– Кто дернется – покойником сделаю! Я – Рапунцель!

У графенка отвалилась челюсть. Секретарь побледнел. Хоть и заезжие, а слыхали про грозную атаманшу!

Карета остановилась. Распахнулась дверца. Кривой Нос докладывает:

– Охранники сдались, хозяйка! Что с ними делать будем?

– Замотаем в сеть и оставим. Пусть сами разматываются.

Кривой Нос проорал приказ парням, а сам уселся в карету рядом со мной.

Кучер – уже наш – хлестнул по лошадям, и под бодрое «йо-хо!» карета рванула с места.

– А теперь, – говорю я, держа пистолет у самой графской рожи, – потолкуем о подарке, который вы везете в столицу.

Пленники пытаются отнекиваться, но одного тычка пистолетом в аристократический нос оказывается довольно, чтобы оба перестали геройствовать. Графский сын вытаскивает из-под сиденья бархатный мешочек.

– То-то же, – говорю я мирно, убираю пистолет за пояс и пропускаю между пальцев рубиновое ожерелье. – Королеве, да? Она рыжая, а рыжим рубины не идут.

Небрежно бросаю ожерелье Кривому Носу. Тот ловит его на лету и принимается жадно разглядывать камешки.

– Госпожа, – робко спрашивает секретарь, – а с нами что будет?

– Ну, я бы вас попросту повесила на березе, – отвечаю небрежно. – Но вот этот добрый человек, мой подручный, – он сегодня именинник. А в свой день ангела он всегда просит помиловать тех, кто попадет в наши лапы.

Кривой Нос отрывает взгляд от ожерелья и пытается напустить на себя великодушный вид. У него это плохо получается.

– Так что ваше счастье, – продолжаю я. – Мы и стражу не убили, и вас отпустим. Но не здесь.

Пленники не спрашивают – почему? А я не объясняю, что неподалеку рыбачья деревушка, где они могли бы получить лодку, добраться по реке до города и поднять шум. Завезу их подальше, пусть ковыляют пешком, а мы успеем сбыть в городе лошадей, пока стража не засуетилась.

Карета замедляет ход. Колеса медленно переваливают через древесные корни, что выползли на дорогу.

На графского сыночка нахлынуло облегчение: его не убьют! И сдали нервишки, разболтался глупый язык. Парень сам бы рад заткнуться, да не получается.

– Надо же, саму Рапунцель повидал... в столице расскажу, никто не поверит... Госпожа, а вам кличку дали в честь сказочной девы? Ну той, что у ведьмы в башне сидела, золотые косы до земли свешивала...

– Угадал, – ухмыляюсь я.

– Красивая сказка, верно? А на постоялом дворе мне ее по-другому рассказали. Мол, до сих пор живет в башне красавица, чешет золотые волосы, ждет спасителя... ууйаа!

Речь заканчивается вскриком, а тот превращается в хрипенье, потому что я, наклонившись вперед, вцепляюсь ему в отвороты белой рубахи и сдавливаю тканью тощее горло. Нахлынувшая злоба мешает соображать, я не сразу понимаю, что Кривой Нос повис у меня на локте, не дает мне задушить гаденыша.

– Госпожа, не надо! Госпожа, прости его! У меня же этот самый день... как его... ангела, вот!

Выпускаю графское отродье и прихожу в себя.

Графенок, до полусмерти напуганный, осторожно ощупывает помятую шею. По глазам видно, что он готов молчать всю дорогу, а если прикажу, то и всю оставшуюся жизнь. Секретарь в ужасе забился в угол кареты, даже не пытаясь спасти хозяина.

Кривой Нос прав. Нельзя убивать заезжего аристократа. Вообще лучше не убивать без необходимости. И без того хороший кус добычи приходится отдавать на взятки – и в нашем городе, и в столице. За это стража неусыпно ищет нас там, где нас нет, а столичные чиновники про мою шайку даже не вспоминают. Но сразу вспомнят, если погибнет сын графа. А здешние стражники перестанут разыгрывать из себя клоунов и займутся нами всерьез.

– Всем сидеть тихо! – приказываю я. Прислоняюсь плечом к дверце кареты и ухожу в воспоминания.

* * *

Красивая сказка? Еще бы! Но и вранья там много. Например, про близнецов, мальчика и девочку, рожденных от принца. На эту выдумку я не сержусь, она добрая. Но что мне режет сердце, так это последняя фраза:

«И он привез ее в свое королевство, где встретили ее с радостью, и они жили долгие годы в счастье и довольстве».

Встретили с радостью, да?

Словно наяву, слышу злобный голос королевы-матери:

«Ра-пун-цель? Это, кажется, огородная травка? Спасибо, сын, что не привез нам в невестки свеклу или морковь. Достойного происхождения нет, красоты особой тоже нет... ты рассказываешь про золотые косы, но где они? К тому же ее воспитывала злая ведьма. Могу себе представить, чему она ее выучила!»

Не знаю, что представляла себе королева, но госпожа Готель учила меня чтению, письму и арифметике. Приносила книги по истории и географии. А колдовству не обучала. Говорила: рано, молода ты, девочка, сожжет тебя магия... Ах да, еще рассказывала о целебных травах. Потому-то я и сумела вернуть принцу зрение, когда его ослепила госпожа Готель...

Голос короля-отца – спокойный, добродушный, воистину отеческий:

«Верно, мой мальчик, она вылечила твои глаза, но ведь и ослеп ты из-за нее. Юности свойственны увлечения, но для всех будет лучше, если это милое дитя возвратится к родителям».

К родителям? К тем, что продали новорожденную дочь за миску салата? Или к ведьме, что от злобы завела меня в лес, отрезала косы?

После того как принц послушался родителей и предал меня, я видела только один путь: головой в омут. К счастью, нашлась другая тропка: кривая, лесная, разбойничья...

* * *

Там, где дорога сворачивает от реки и идет вдоль Барсучьего хребта, я приказываю остановить карету. Здесь наши парни выпрягут лошадей и скатят карету с обрыва. Пленников заведут в лес и там оставят, а лошадей сбудут знакомому барышнику. Пока шум не поднялся, тот успеет отогнать их подальше или хотя бы перекрасить. Заодно продадим ценные безделушки, что взял с собой графский сын в дорогу.

Эту возню я поручаю Кривому Носу, даю ему в помощь двоих разбойников, а сама вместе с остальными – в долину, узкой тропой через Барсучий хребет.

Ожерелье, что дороже всей прочей добычи, остается у меня. Его черед настанет потом, когда уляжется суматоха, когда «темные скупщики» перестанут притворяться испуганными: «Ты рехнулась, Рапунцель, что ты нам суешь? Стража носом землю роет, эти камушки ищет...» Рубины пить-есть не просят, пусть подождут своего часа – за них правильную цену дадут.

Но для меня-то главное, что рыжая королева не будет красоваться в этом ожерелье!

Она третья жена у моего принца... теперь-то уже короля. Двух первых он отправил в монастырь – за бесплодие. А третья жена его порадовала – обзавелся-таки дочкой на старости лет. По слухам, балует ее, дрожит над ней.

Говорили мне, что бывший прекрасный принц растолстел и подурнел. Я, идиотка, решила его увидеть: может, выну из сердца отравленную иглу!

Тогда как раз принцессе исполнилось десять лет. Пир был, горожанам выставили мясо, вино и сласти, на всех площадях играли музыканты. Вот в толпе я к самому дворцу и пробралась – как раз когда там остановилась карета. Стою в первых рядах зевак, гляжу, как выходят из кареты мой принц и его рыжая.

Постарел? Подурнел? Растолстел? Не знаю, не заметила. Оглядел он толпу синими глазищами, скользнул по мне взглядом, как по прочим... мне этого хватило. Обжег этот взор мое сердце, музыка на площади превратилась в соловьиное пение, закружил голову запах шиповника. «Рапунцель, проснись! Спусти косыньки вниз!»

Как из толпы выбралась – не помню. И с тех пор не пыталась с ним встретиться. Не лечится моя любовь, не лечится моя обида, с ними и умру...

* * *

За невеселыми мыслями и не заметила, как мы в долину пришли.

Навстречу с веселым лаем бросаются псы. Кашевары от костров машут нам руками.

Не узнала бы госпожа Готель свой дом. Вокруг башни – шалаши и хибары из досок, меж ними курятся костры. Это летние жилища. Близка зима, скоро парни переберутся в башню, займут вповалку, в тесноте, нижние этажи. Одна я буду жить наверху, в светелке. Даже Эрна от меня ушла: спит в своем зверинце, приглядывает, чтоб разбойники не сожрали зайцев и голубей.

Мои спутники ринулись к кострам, к запаху горячего, сочного мяса. Подтрунивают над кашеварами, наперебой рассказывают о захваченной карете. Псы прыгают на них, ставят лапы на плечи, лижут бородатые лица.

Эрна плетется мне навстречу. Недовольная, капризная.

– Как за сороку стрекотать, так это я, да? А как самое интересное, так без меня?

– Не злись, птаха. Хочешь примерить рубиновое ожерелье?

Девчушка с некоторым интересом глядит на украшение, тянет к нему смуглую, в цыпках, лапку – но отдергивает:

– Бабские глупости! Хочу папино ружье!

– Рано тебе! Оно тяжелое, тебя отдача с ног собьет!

(Мне нравится, как Эрна произносит слово «папино». Я ей порой рассказываю про покойного атамана: каким он был храбрым, суровым, как своих в беде не бросал. Как честно делил добычу, каким был мне заботливым мужем...

А разбойников накрепко предупредила: убью того, кто брякнет девочке, что она – приемыш...)

Дочка готова издать протестующий вопль – но замолкает, уставившись мимо меня. Зато разбойники поднимают крик, а собаки – лай.

Я оборачиваюсь.

К башне, прихрамывая, бредет перемазанный в грязи паренек. Зрение у меня уже не то, что прежде, однако узнаю племянника Кривого Носа. Парнишка служит на дворцовой конюшне, держит ушки на макушке и уже не раз присылал нам интересные весточки.

Всей ватагой бросаемся ему навстречу.

– Я скакал коротким путем, – гордо заявляет мальчишка. – У Серой гати оставил лошадь у лесника, а сам – по болоту, по вешкам... Принцесса, сюда едет принцесса! Ну не сюда, а мимо, на север, по дороге!

Гам замолк.

– Что врешь? – рявкаю я. – Что принцессе в нашей глухомани делать?

– Мне она не доложила! Я издали видел, как она садилась в золотую карету... в белой шубке...

– Золотая карета! – взвыла шайка за моей спиной.

– Большая охрана? – спрашиваю я.

– Только лакеи да форейторы.

А вот этого быть не может. Или парень врет, или это ловушка. Но я все равно пойду встречать принцессу. И посмотрим, выдержит ли ловушка атаманшу Рапунцель!

– Карета тяжелая, едет медленно, – продолжает паренек. – Если поторопитесь наперерез, по ущелью – как раз успеете перехватить.

– Все за мной! – приказываю я. Шайка восторженно орет.

В глазах дочки – хитрый блеск.

– Я ногу подвернула, когда с дерева слезала, – сообщает она. – Я за вами не успею. А тоже хочу!

Ах, лисичка! Покататься ей захотелось!

Мне хочется обнять ее и поцеловать. Но знаю: вырвется, крикнет: «Телячьи нежности!»

Правильно. Я сама учила ее этому. Подрастет – и не попадется в западню из ласковых слов и поцелуев.

«А главное, Эрна, держись подальше от сказок!»

Вытаскиваю из шалаша короб с ременными лямками. Эрна с веселым визгом забирается в него. Поднатужившись, вскидываю короб за спину. Это родная тяжесть, мне она в радость.

* * *

Эрна, ты сама не знаешь, что ты для меня сделала.

Ты вернула мне страх.

Когда я прибилась к ватаге, я ничего не боялась. В поножовщину лезла, пулям не кланялась.

Однажды ночью мы, нарвавшись на засаду, отошли к речному броду. И тут в лунном свете всплыла Серая Утопленница, ужас здешнего края. Сказала хрипло:

«Первого, кто ступит в воду, к себе заберу, остальных пропущу».

Парни струхнули, а я вбежала по пояс в воду и крикнула:

«Вот она я! Плыви сюда, падаль мочёная, я тебе патлы выдеру!»

Говорят, Серая когда-то покончила с собой из-за несчастной любви. Наверное, она почувствовала, что во мне жизни не больше, чем в ней. Не подплыла, пропустила нас через реку.

После этого атаман меня замуж позвал. Сказал: «Я такой отчаянной сроду не встречал...»

Страх вернулся позже. Муж к тому времени погиб, я стала атаманшей. Шайка промышляла за Барсучьим хребтом. Власти взялись за нас всерьез, хоть сдавайся и бодро маршируй на эшафот. И тогда я вспомнила про башню, что опустела после смерти госпожи Готель. Трудно было убедить разбойников перебраться в «проклятую долину», но они все-таки поняли, что ведьма-то – далеко, в аду, а вот я с пистолетом – рядом.

Потайных горных троп мы тогда не знали, шли через болото, прощупывали шестами дно, ставили вешки. Я брела по пояс в вонючей воде, несла в коробе за спиной трехлетнюю Эрну и на каждом шагу думала: ох, поскользнусь сейчас, корова неуклюжая, завалюсь, прижму телом короб! Деточка и проснуться не успеет, зальет ее бурой жижей!

И только когда прошли болото, поняла я, как мне было страшно. И удивилась: неужели я жива?..

* * *

Дорога идет в гору. Сверху видно, как медленно катит тяжелая карета, как играет вечерний свет на золотых дверцах, как уверенно ставят копыта белые кони. Охраны и впрямь нет. На лошадках форейторы, на запятках пара лакеев.

Поспешно отдаю приказы парням: кому где засесть, кому откуда стрелять.

– Хочу белую лошадь, – говорит над ухом Эрна.

– Любую из этих, – отвечаю сквозь зубы, не сводя глаз с кареты.

В душе закипает злоба.

Вот она, моя долгожданная месть!

Она едет сюда, дочь моего принца! Говорят, она рыжая – в мать. И толстушка – в отца. А глаза какие? Синие?

Да я ее королю по кускам пошлю! Или подкуплю дворцовых поваров, чтоб приготовили ему обед из дочкиного мяса! Или...

Тут я спотыкаюсь. На моем пути невесть откуда возникает девушка. Юная, прелестная, подпоясанная собственными косами, золотыми и невероятно длинными. Она вскидывает руку, чтобы остановить меня. В огромных глазах ужас и слезы...

Возникла – и исчезла. Никто, кроме меня, ее не увидел.

А мне кровь бросилась в голову.

В какое чудовище я превратилась! Как же я испоганила свою сказку, разменяла ее на бессмысленную месть! С таким ужасом глядела на меня юная Рапунцель!

А карета уже рядом – и парни с ревом и выстрелами на нее набрасываются.

Выстрелы так, для острастки. Кучер, лакеи, форейторы кинулись наутек, а кто не успел – упал навзничь и притворился мертвым.

Я спешу к карете.

Как бы ни обернулось дело, принцессу я не трону. И парням не позволю.

Распахиваю дверцу...

С подушек поднимается бледная от страха девочка в белой шубке. Худенькая, русая, сероглазая.

– Ты кто?!

– Я Герда. Я ищу моего названного брата Кая. Пожалуйста, отпустите меня!

Тяжесть сваливается с моего сердца. Это не принцесса!

Но надо разобраться, что девчонка делает в королевской карете. А для этого полезно ее припугнуть. Разговорчивее станет!

Корчу зверскую гримасу и говорю людоедским голосом:

– Ишь, какая славненькая! А какова на вкус будет?

И тут же – резкая боль. Эрна, паршивка, вцепилась зубами мне в ухо!

Ругаюсь под хохот разбойников, а дочь, ловко спрыгнув наземь, подбегает к Герде. Выхватывает нож и совершенно моим голосом орет на парней:

– Эй вы, уроды не той породы! Это моя добыча! Кто ее тронет – увидит свои кишки!

И покровительственно, через плечо – Герде:

– Не бойся. Никто тебя не убьет, пока я на тебя не рассержусь!

– Молодец, Маленькая Разбойница! – веселится шайка.

Только мне не до смеха. Я чую материнским сердцем – над лесом, над дорогой раскинула крылья новая сказка.

Лучше бы тебе, Эрна, держаться от нее подальше.

Но если, родная моя, настигло тебя это чудо, неотвратимое и прекрасное...

Ну тогда держись... держись...

Тогда держись достойно в своей сказке, дочка!