Дешевле было умереть

Таверна «Последний Грош» врала своим названием. За тот мутный, отдающий кислятиной напиток, что хозяин именовал пивом, он требовал два гроша, и это была еще не самая наглая ложь в этих стенах. Главной ложью был сам факт ее существования. Это заведение не было ни домом, ни пристанищем. Оно было просто временной закупоркой сквозняка на тракте, местом, где путники могли перевести дух, прежде чем снова окунуться в промозглую грязь и отчаяние Северных пределов.

Гидеон сидел за самым дальним, самым шатким столом. Спиной к влажной от конденсата стене, лицом к залу. Старая привычка. Его левая рука лежала на столешнице ладонью вниз, скрывая то, что под ней. Даже так, в тусклом свете сальной свечи, он чувствовал под кожей змеиное шевеление черных линий. Печать Скорби. Сегодня она вела себя тихо, лишь изредка напоминая о себе ледяным холодом. Это было хорошо. Когда она тихая, ее легче прятать.

Он бежал уже три недели. На север. Туда, где, по слухам старых пьяниц и безумцев, существовала долина, в которой замерзает не только вода, но и сама магия. Мертвое место. Идеальное для того, у кого на руке растет живая смерть.

— Эй, ты.

Голос был низким и пропитанным той дешевой самоуверенностью, какую дает лишняя кружка пива. Один из местных бугаев, что минуту назад с преувеличенной громкостью обсуждали цены на свинину, стоял над его столом. Приятель остался сидеть, но вся его поза говорила о готовности сорваться с места.

Гидеон медленно поднял глаза. Он ждал.

— Руку покажи, — приказал бугай. — Левую. Слыхал я про таких, как ты. Носители скверны.

— Моя рука тебе чем-то не нравится? — Голос Гидеона прозвучал спокойно, почти лениво, но в таверне вдруг стало тише. Даже трактирщик перестал протирать кружку.

— Есть у нас подозрение, что на ней богомерзкая дрянь, — прорычал мужик. Его взгляд был прикован к тыльной стороне ладони Гидеона. — У сестры моего свояка такая же была. Ее потом жрецы Огненной Чаши на костре сожгли, чтоб скверна не пошла. И весь дом ее спалили. Для верности.

Гидеон мысленно выругался. Снова. Проповедники Огненной Чаши поработали на славу. Теперь каждый мужлан с соломой в голове воображал себя борцом за чистоту.

— Рука как рука, — спокойно ответил Гидеон. — Ничего интересного.

— А я проверю.

Бугай протянул свою лапищу, но Гидеон убрал руку со стола быстрее, чем тот успел среагировать. Пьяница нахмурился, его лицо побагровело от уязвленной гордости. В этот момент мимо проходила бледная девушка-служанка, чтобы забрать пустые кружки с соседнего стола.

Не найдя прежней цели, бугай схватил ее за плечо. Девушка испуганно пискнула.

— А ну-ка, попроси его, милая, — рыкнул он, встряхнув ее. — Может, тебя он послушает.

Он двигался без предупреждения. Не вскочил, а скорее вырос из-за стола, словно тень, обретшая плотность. Его правая рука метнулась вперед, но не с ножом. Она схватила протянутую руку бугая, ту самую, что сжимала плечо девушки. Пальцы Гидеона сомкнулись на запястье противника.

Хруст был коротким и сухим, как треснувшая ветка.

Мужик взвыл, его лицо исказилось от боли. Он отпустил девушку, инстинктивно пытаясь отдернуть покалеченную руку. Гидеон не дал. Он рванул противника на себя, через стол, и его левое предплечье с силой ударило пьяницу в горло, под подбородок. Удар был не смертельный, но достаточный, чтобы выбить воздух и заставить захлебнуться собственным сипом. Бугай повалился на колени, хрипя и кашляя.

Второй, который до этого сидел, наконец опомнился. Он вскочил, выхватывая из-за пояса короткий мясницкий нож, и бросился на Гидеона.

Гидеон отпустил первого и шагнул навстречу второму. Он не стал вынимать свое оружие. Вместо этого он схватил с соседнего стола тяжелую глиняную кружку. В тот момент, когда мясник замахнулся для удара, Гидеон швырнул кружку ему в лицо. Раздался глухой звук, и противник, выронив нож, со стоном схватился за расквашенный нос. Этой секунды было достаточно. Гидеон шагнул вперед, подхватил с пола его же нож и приставил его к горлу первого бугая, который все еще стоял на коленях, баюкая покалеченное запястье.

В «Последнем Гроше» повисла мертвая тишина.

— Кто-нибудь еще хочет проверить мои руки? — тихо, почти вежливо спросил Гидеон, обводя взглядом замерший зал.

Молчание было ему ответом. Трактирщик стоял бледный как полотно. Девушка-служанка прижимала ладони ко рту, глядя на Гидеона не только со страхом, но и с чем-то еще. С удивлением.

Он отпустил мужчину и выпрямился, брезгливо вытерев нож о его же рубаху и бросил оружие на пол. Затем подошел к девушке.

— Ты в порядке? — спросил он. Голос его был все таким же ровным.

Она судорожно кивнула.

Гидеон развернулся к стойке и бросил на дерево две серебряные монеты. Гораздо больше, чем стоило его пиво.

— За беспокойство, — сказал он трактирщику, не глядя на него.

Затем он накинул капюшон на голову и, не оглядываясь, толкнул скрипучую дверь наружу. Ледяной ветер и колючий дождь тут же вцепились в него. Тракт, черный и бесконечный, терялся во мгле.

Дверь захлопнулась за его спиной, отсекая тусклый свет и запах кислого пива. На мгновение его окутала полная, бархатная чернота. Затем глаза привыкли, и ночь обрела очертания в тысяче оттенков серого. Ветер рванул полы плаща, пытаясь залезть под одежду, принести с собой сырость и холод, пропитавшие этот край до самого основания.

Он сделал шаг, и сапог с чавканьем увяз в размокшей глине тракта. Дорога. Черная лента грязи, теряющаяся во мгле. Впереди и позади — одно и то же: пронизывающий до костей мрак и шепот ветра в голых ветвях придорожных кустов.

Гидеон двинулся вперед, на север. Он не ускорял шаг. В такую ночь спешка — верный способ сломать ногу в какой-нибудь колдобине. Он просто шел. Размеренно, экономя силы, превратившись в еще одну бесплотную тень среди прочих ночных теней. Мысли текли медленно, в такт его шагам.

Глупцы. Но их глупость была заразна, как чума, и куда опаснее для него. Раньше Печать Скорби была лишь его личным проклятием, тихим убийцей, которого он носил на собственной руке. Теперь, благодаря фанатичным жрецам Огненной Чаши, она становилась клеймом, видным всем. Мир сужался. Глухих троп и безлюдных пустошей, где можно было скрыться, становилось все меньше. Это была уже не просто гонка с тем, что шло по его следу. Теперь это была гонка и с человеческим страхом. А что может быть быстрее страха?

Он прошел, может, с милю, когда его ухо уловило дисгармонию в ночной симфонии ветра и дождя. Он замер, превратившись в камень, и прислушался. Тишина. Но это была неправильная тишина. Слишком глубокая. Даже ветер, казалось, обтекал это место стороной.

Впереди, метрах в пятидесяти, тракт делал небольшой изгиб. И там, на фоне чуть менее черного ночного неба, угадывался громоздкий, неестественный силуэт. Гидеон сошел с дороги на раскисшую обочину, и медленно, пригнувшись, начал сокращать дистанцию.

Это была повозка. Большая, крытая просмоленным брезентом, из тех, на каких путешествуют небогатые торговцы или зажиточные переселенцы. Одно колесо было сломано, ось почти касалась земли. Лошади нигде не было видно. И никакой охраны. Никаких криков, стонов или света костра. Лишь мертвая тишина.

Обогнув повозку широким полукругом, Гидеон убедился, что в засаде никто не сидит. Он подошел со стороны кювета и заглянул под нее. Пусто. Затем он выпрямился и замер у заднего борта. Он не искал наживы. Он искал ответы. Разбойники обычно забирают лошадь и товар, но оставляют после себя шум и следы. А это… это было другое. От повозки веяло тем же могильным холодом, что иногда исходил от его собственной руки.

Он взялся за край брезента и резким движением откинул его.

Внутри, вповалку, лежали трое. Мужчина, женщина и мальчик лет десяти. Их глаза были широко открыты и смотрели в брезентовую крышу с одинаковым выражением застывшего, нечеловеческого ужаса. На их телах не было ни капли крови, ни следа борьбы. Но их кожа была белой, как зимний снег, а на щеках и руках проступил тонкий узор инея, несмотря на то, что ночь была хоть и холодной, но дождливой, а не морозной. Их словно высушили изнутри, забрав не только жизнь, но и само тепло.

Гидеон перевел взгляд на руки мужчины, потом женщины. Чистые. Без печатей, без меток. Обычные люди.

Он отпустил брезент. Тот глухо шлепнул по борту, снова скрывая мертвецов. Гидеон на мгновение замер, прислушиваясь к ночи. Ветер, тишина, отдаленный шорох дождя. Ничего более. Никаких следов того, кто это сделал. Оно пришло, взяло свое и растворилось.

Эта мысль не принесла ни облегчения, ни страха. Это был просто факт. Новый фактор в уравнении выживания.

Он обошел повозку и заглянул на место возницы. Под сиденьем обнаружилась видавшая виды сума из грубой мешковины. Внутри — черствый хлеб, полкруга сыра, несколько вяленых яблок. Он без колебаний переложил все это в свой мешок. Его собственные припасы подходили к концу, а следующая деревня, если верить обрывкам карт в его голове, была в дне пути, если не больше.

Рядом с сумой нашлась фляга, обтянутая кожей. Гидеон отвинтил крышку, понюхал. Вода. Он сделал небольшой глоток. Чистая, без привкуса. Он прицепил ее к своему поясу, а свою, почти пустую, засунул вглубь мешка.

Затем он снова вернулся к задней части повозки. Снова откинул брезент. Холодный воздух, казалось, стал гуще. Он не смотрел на лица. Его взгляд искал полезные вещи. На мужчине был крепкий кожаный пояс — лучше, чем потертая веревка, которой сейчас подпоясывался Гидеон. Но расстегивать его на окоченевшем теле он не стал. Слишком много возни. А вот на полу, у ног женщины, лежало толстое шерстяное одеяло. Сухое. Намного лучше того тонкого, что было в его скатке.

Мертвым одеяла не нужны, а живым они могут спасти жизнь.

Он наклонился, подцепил край одеяла и резким движением вытянул его из повозки. Стряхнул, насколько это было возможно в темноте, и туго свернул, приторачивая к своему дорожному мешку. Наконец, он заметил на шее мужчины маленький кожаный кошель. Он потянулся, срезал шнурок своим ножом и высыпал содержимое на ладонь. Четыре серебряные монеты и семь медяков. Скудно. Но лучше, чем ничего. Он ссыпал монеты в карман.

Больше здесь делать было нечего. Он в последний раз заправил брезент, чтобы повозка не так бросалась в глаза с дороги. Это была не дань уважения мертвым, а простая предосторожность. Чем меньше шума и странных находок на тракте, тем спокойнее по нему идти.

Гидеон закинул на плечи потяжелевший мешок, поглубже натянул капюшон и снова шагнул на разбитую дорогу. Он не оглядывался. Повозка со своим страшным грузом осталась позади, еще одно безымянное несчастье на бесконечном Северном тракте. Ветер усилился, швыряя в лицо колючие капли дождя. Гидеон брел вперед, в ночь, чувствуя на плечах приятную тяжесть нового одеяла и зная, что следующая ночь будет чуточку теплее. В этом мире это было единственным утешением, на которое стоило рассчитывать.