Десятая жизнь Персика

Щуплый кот невнятного цвета с облезлым хвостом жался в угол под электрошкафом у школы. Места тут было совсем немного, и исцарапанные мальчишеские руки легко доставали до рыжеватой морды. Кот отчаянно отбивался и шипел. Мальчишка зло рассмеялся, достал зажигалку и, заглянув под железный короб, попытался поджечь котячьи усы. Кот зажмурился и снова зашипел. Ужас перед огненным язычком окончательно заморозил его, он практически не шевелился и сжался до крошечных размеров.

Белый короткий ус закурчавился в опаляющем пламени. В этот момент послышался возмущенный крик, рука исчезла.

Две девчонки набросились на пацана сзади, колотя по спине и ушам острыми кулачками.

— Да что ты творишь? Пошёл отсюда, козёл! — вопили они высокими голосками, тормоша и валя мальчишку с ног. Тот подскочил и дал дёру. Девочки вместе заглянули под шкаф. Одна низенькая, в веснушках и красных сандалиях, вторая – повыше, с тёмно-медными густыми волосами и внимательными карими глазами. Кот постарался стать невидимым. Девочка с веснушками ласково пропищала:

— Кыс-кыс! Котик, выходи. Мы тебя не тронем!

А вторая серьезно сказала:

— Вряд ли он выйдет, Ольчик. Слишком напуган.

Но протянула вперед смуглую ладошку. Кот цапнул её когтем и зашипел. Девчонка отдернула руку и сунула расцарапанный палец в рот.

— Да, не выйдет.

— Очень больно, Катя?

— Да ерунда, до свадьбы заживёт. Ты не трогай его, он может бешеный.

Девочки некоторое время посидели рядом со шкафом, рисуя мелками на асфальте. Потом девочка Катя, которую он поцарапал, заглянула в убежище и сказала:

—Завтра молока ему надо принести.

И они ушли.

Кот остался сидеть, все ещё не веря в избавление от мучителя с зажигалкой. В животе урчало. Ближе к полуночи он выбрался из укрытия и пошёл на охоту. В ближайших же кустах удалось поймать небольшую полёвку, и утро он встретил вполне бодро, намываясь и щурясь на солнышко. Голова немного болела, и лапы ломило, но он не думал о таких вещах. Пока были силы ловить мышей, жизнь продолжалась.

Ольчик и Катя принесли молока в банке из-под майонеза. Кота на вчерашнем месте не оказалось, и они долго бродили вокруг школы, выкрикивая на разные голоса:

— Котик! Котик!

Потом Ольчик предложила:

— Давай имя ему дадим. Пусть будет Персик!

— Зачем давать имя тому, кого мы может больше не увидим? — рассудительно заметила Катя, и Ольчик надулась.

— Глупости какие, что значит – не увидим? Увидим. Персик! Персик! — стала звать она.

Кот выскочил из кустов и подошёл к девчонкам, не слишком приближаясь.

— Вот же он! А ты говоришь, не увидим. Персик, иди сюда, мы тебе молока принесли! — и она поставила заготовленное блюдечко на асфальт у школьной стены и сняла с банки затянутую резинкой полиэтиленку.

Кот осторожно приблизился. Молоко пахло восхитительно. Он дождался, пока девочки отойдут и стал жадно лакать. Прохладная влага наполнила его рот слюной и сливочным вкусом, и так это было хорошо, так напомнило мягкий мамин живот и тёплую возню с братьями за место у этого живота, что Персик начал даже немного мурчать. Ольчик присела рядом и погладила его между ушей указательным пальцем. Персик перестал мурчать, нахохлился и отодвинулся. Не трогай меня, ты, человек!

Катя прошептала:

— Погоди ты лезть к нему, убежит же!

— Давай его заберём?

— Куда? У меня дома Барсик, он его сожрёт. Да и Ба будет против…

— Я к себе возьму. Мама не будет возражать, она котов любит.

— А папа?

Они замолчали. Персик допил молоко и сел намываться тут же у стены. Девчонки, кажется, не были угрозой. Их грязные коленки и короткие платьица пахли песком, двором, тёплыми постелями и овсянкой на завтрак. Не пахли огнём, зажигалками и злостью.

Ольчик снова протянула к Персику ладонь, и он не стал шипеть и отодвигаться. Девочка ему нравилась всё больше. Она погладила его по тощей спине и почесала за ухом. Он ткнулся лбом в её грязную коленку, отёрся, оставляя на ней свой запах, чтобы легче узнать в будущем и тихонько муркнул. Курносый нос приблизился к палевой голове, и девочка прошептала:

— Пойдем со мной, Персик, дома тебе будет хорошо, — с этими словами оно подхватила лёгкое длинное тело и поволокла, прижав к пузу.

Катя, подобрав пустое блюдечко, шла следом и приговаривала:

— Надо его только помыть. И у родителей попросить таблетку от глистов. А то он уличный.

Ольчик кивала. Она была совершенно счастлива тем, что теперь у неё будет свой кот. Персик не возражал.

Мир для Персика полнился запахами и предощущением движений. Он ярко чувствовал, когда на краю зрения должен был появиться голубь или полёвка. И ещё он видел золотистые нити в воздухе. Они тянулись редкими созвездиями где-то высоко в небе и иногда – от человека к человеку. Паутинка между Ольчиком и Катей была пузырчатая, лёгкая, из множества тончайших волокон, она колыхалась, когда девочки разговаривали, и повисала прочным сияющим мостом, когда они молчали, стоя рядом. Персику нравился этот золотистый свет. Когда Ольчик взяла его на руки, он увидел, что и между ними появился пока тоненький, но несомненный мостик. И это было хорошо. Казалось, нити предохраняют Персика от всяких бед.

Зачарованный сиянием, а также множеством запахов, что обрушились на него, стоило девочкам войти сначала в гулкий подъезд, а потом и в тесную квартиру, Персик не сопротивлялся, когда его потащили в ванну и посадили на холодный белый камень. Только когда откуда-то сверху полилась вода, он встрепенулся, взорал и бросился прочь, разбрызгивая воду и отчаянно цепляясь когтями за удачно подвернувшуюся занавеску. Выскочив из ванны, Персик помчался по комнатам, оставляя мокрые следы. Девочки, визжа, бежали следом. Они настигли его в гостиной, где он безуспешно пытался зарыться между диваном и стеной.

— Персичек, Персик, — причитала Ольчик, хватая его за мокрые бока и пытаясь отодрать от диванной обивки, — милый, надо помыться.

— Давай в таз воды наберём и посадим его, — рассудительно предложила Катя, — ему душ наверное не понравился.

— Давай.

— Пусть он пока тут посидит, не мучай ты его.

Девочки ушли, а Персик, дрожа и прижимаясь всем телом к полу, пытался найти укрытие. Безуспешно. Девочки обнаружили его там же, у щели между стеной и диваном, и легко выудили. Он попытался было царапаться, но Катя ловко накинула полотенце на худущее тело, спеленала и потащила.

Расплескав почти всю воду из таза, девчонки кое—как помыли кота и вытерли банным полотенцем. Взъерошенный и мокрый, он потрусил и забился под ванную, как только его отпустили на пол. Тут, в тёмном углу, он долго вылизывал тощие бока и живот, приводя себя в порядок. Лапы и голова болели пуще прежнего, и ему было страшно. Но золотистые ниточки между ним и Ольчиком никуда не делись, хотя порядком истончились.

Вечером пришли родители. Персик слышал два взрослых голоса и один тоненький, ольчиков.

— Ты понимаешь, что нельзя тащить с улицы всех подряд, Оля? — этот голос, мужской, басовитый, Персику не понравился, — всех не приютишь.

— И он наверняка заразный, — поддакивал второй голос, потоньше.

— Я его к врачу отнесу, — Ольчик говорила жалобно, растягивая буквы, голосок её дрожал от напряжения и страха.

Некоторое время была тишина. Потом свет в ванной зажёгся, и в укрытие заглянуло страшенное лицо с чёрными усами. Мужчина со вздохом произнёс:

— Он ещё и дикий какой-то, Оль.

— Он не дикий, — возмутилась Ольчик, — мы его просто с Катей помыли, он там сохнет. Он мне уже мурчал. И молоко пил.

Она заглянула под ванну, и пространство вокруг Персика озарилось золотом. Он даже подался немного вперёд, к знакомым добрым рукам. Но тут Чёрные Усы осклабились зубами, и Персик сжался и зашипел.

— Не дикий, как же, — строго сказало лицо, — шипит вон, как тигр.

— Он тебя боится, папа, — Ольчик чуть не плакала.

Назавтра пришла Катя с переноской. Персик уже выбрался из—под ванной и лежал в знакомом углу у дивана, благо, родители Ольчика ушли. Бок его тяжело вздымался, он чувствовал себя неважно. Нос горел, язык словно обметало болячками, даже утренняя порция молока не принесла облегчения и радости.

— Ну что, пойдем в ветклинику?

— Да.

Вдвоем они кое-как запихали бедного кота в переноску, и отправились в путь. В клинике Персику сразу не понравилось. Тут пахло кровью, болью и смертью. Персик прижал уши и приготовился шипеть.

Они долго сидели в очереди с другими несчастными. Персик через тонкое дно переноски жался к коленкам девочки и дрожал.

Врач, большая женщина с подведёнными синим глазами, прощупала ему живот, заглянула в пасть и сказала:

— Ну, вы его подобрали, да? А родители где? Ладно, сейчас сделаем укол. И приносите его завтра тоже. И послезавтра. Ну а вы как думали? За животным следить надо.

Она достала огромный шприц, и заднюю лапу Персика пронзила боль. Персик взвыл и попробовал откусить тетке палец. Но она ловко увернулась и погрозила ему:

— Ишь, чего удумал, бандит!

Следующие две недели обернулись для кота сущей пыткой. Каждый день девчонки таскали его в клинику, и там тетки в белых халатах проделывали с Персиком ужасы – тягали, кололи, впрыскивали в пасть какую-то остро пахнущую дрянь. Он орал, царапался и бился, благо, сил в нем прибавлялось, но всё равно каждый раз дело заканчивалось болючим укусом в заднюю лапу, и там потом ныло.

Одно радовало Персика — золотистый мостик между ним и Ольчиком с каждым днём становился всё крепче и ярче. Этот свет даже немного притуплял боль от уколов. Персик стал понемногу толстеть и лосниться.

Прошло двенадцать лет. Ольчик выросла и стала Олей, невысокой курносой девушкой с заливистым смехом и привычкой цокать языком, когда ей что-то не нравилось. Персик обожал валяться на её коленках, и у них были свои ежедневные ритуалы – помурк перед сном, утренние совместные потягушки и неизменное блюдце молока. С возрастом, впрочем, молоко Персик стал плохо переносить, после него стрелял и пучился комом живот.

У него частенько тянуло и ныло где-то между рёбрами, и каждый раз он приходил к Оле, если она была дома, чтобы в золотистом свете немного облегчить боль. Когда она уходила, тёплый лучик между ними истончался и не работал. Персик не любил бывать один.

Впрочем, он подружился и с родителями Оли, и между ними тоже покачивалась золотая сеточка, но она была недостаточно прочной и сильной, чтобы помочь.

С каждым днём своего последнего лета Персик слабел и слабел. Уже не хватало сил запрыгнуть на любимые коленки, он просто подходил и тёрся о ножку стула, и Оля подхватывала его на руки, почёсывая живот и за ушком. Персик улыбался ей, как умел.

Однажды папа, глядя на Персика, задумчиво произнёс:

— Не хочу накаркать, но он стал какой-то вялый. Отнеси его к ветеринару, Олькин, с котом что-то не то.

— Да всё с ним хорошо! — запальчиво буркнула Оля, но на следующий же день достала переноску, и пришлось Персику опять терпеть дорогу до клиники и долгое ожидание в очереди, пахнущей кровью, болью и смертью.

Врач, молодая и весёлая девушка, погрустнела, осмотрев Персика и сказала, что надо сдать анализы. Персик по прошлому разу помнил, чем заканчиваются походы в этот кабинет, и решил дорого продать свою заднюю лапу. Но оказалось, что он слишком слаб, чтобы всерьёз сопротивляться. Женщина воткнула в тельце иголку, и некоторое время держала её там. Персик тихонько выл. Оля держала его обеими руками и шептала в персиковый лоб:

— Потерпи, миленький, потерпи, совсем немножко.

На обратном пути она почему-то плакала. Персик этого не понимал: чего расстраиваться, они же домой идут! Золотистый мостик между ними налился ярко-оранжевым, и обдавал кота волнами тепла и света. Ему было хорошо.

Его пришлось усыпить через два месяца лечения. Оля не могла выносить мысли, что её кот мучается от боли. Она сама отнесла его в клинику и поцеловала на прощание, поглаживая худой бок. Иголка кольнула его, и он стал засыпать.

В этот момент Персик увидел, что его золотистый мост вспыхнул ярче солнца, стал плотным и осязаемым. Он взмуркнул, вскочил на него, как на ветку дерева, и побежал в сторону Оли.

Она шла по улице, утирая слёзы, с пустой переноской в руке. Персик догнал её и пошел рядом, озирая улицы с нового ракурса, словно стал одного с девушкой роста, ну может чуть пониже. Навстречу им шли и шли люди, проезжали машины, птицы пели в деревьях, гул города наполнял персиковы уши привычными звуками, но всё для него изменилось – ничего не болело, лапы, погружаясь в золотой свет, не ощущали соприкосновения. Персик завидел стаю голубей у скамейки, прижал уши, присел, крутя задом перед охотой, но, когда бросился вперед, голуби даже разлетаться не стали, а он просвистел между ними невидимой стрелой и затормозил уже за скамейкой. Вот дела, подумал Персик, но не стал размышлять об этом слишком сильно. Он вдруг испугался, что потерял свою хозяйку, но золотистый мост между ними никуда не делся, и кот легко нашёл девушку, бредущую по улице в слезах. Он вился вокруг неё и пытался сесть на плечо, мяукал в ухо: «Я тут, дурочка, не рыдай!» и прыгал перед ногами. Так сильно скакал, разбрызгивая золото под лапами, что Оля наконец что-то почувствовала. Она остановилась, посмотрела на небо, на летящих птиц, на шумевший у дороги клён, чему-то легко улыбнулась и пошла дальше без слёз, только чуть печальная.

Так они дошли до дому. В тот вечер Оля грустила и Персику пришлось изрядно помурчать, чтобы она наконец успокоилась и заснула. Он не знал, что она не слышит этих стараний, для него почти всё осталось по-прежнему. Только блюдце молока теперь ему не ставили, да и живот никто не чесал. Но Персик был не в обиде, утренние потягушки и вечерний помурк остались за ним.

Однажды Оля возвращалась домой поздно после института, уже стемнело. Персик трусил рядом с ней по золотистому мосту, невидимый, но существующий. Он поздно заметил человека, что появился из чёрного провала арки и заступил девушке путь. Она вскрикнула и попятилась, потом развернулась и побежала: человек напугал её сразу.

Ему нравилось догонять своих жертв, наслаждаясь исходящим от них запахом страха.

Оля бежала пустынным огромным двором, Персик – рядом. Он пытался броситься на человека, но бесполезно – тот ничего не почувствовал. Тогда Персик изменил тактику. Он стал наворачивать вокруг Оли круги, наматывая золотистое сияние вокруг неё, как защитное поле. Он чувствовал, что это отнимает его силы, но какая разница? Надо было спасать своего человека. Золотистое сияние множилось и ширилось. Оно окружало девушку невидимым коконом, но тёмному человеку было плевать, он не видел и не чувствовал никакого света и быстро нагонял свою жертву. Персик из последних сил метался вокруг, ширя и ширя круги, чувствуя, что время его на исходе. Он словно истончался, становился прозрачным сам для себя, окончательно переходя в другое существование, и надеялся только, что небывалый свет заметит кто-то ещё. Так и случилось.

По улице шёл Пётр. Он возвращался с тренировки, уставший как чёрт, но и довольный, иногда поправляя на плече лямку спортивной сумки. Его мысли витали где-то далеко, он не смотрел на мир пристально, был рассеян, и может поэтому краем глаза уловил странное свечение. Ему вдруг подумалось, что можно срезать путь дворами, и он свернул в тёмную подворотню. Во дворе сразу увидел бегущую к арке девушку, и как она уронила с плеча сумочку. Потом разглядел догоняющего её человека. Не раздумывая, он крикнул: «Эй!» и бросился им навстречу.

Оля выдохлась очень быстро, сердце колотилось в груди молотом, в висках стучало. Она неслась к арке, что вела на людную улицу и понимала: не успевает. Под ноги как назло подворачивались кирпичи, ветки, один раз она запнулась и чуть не упала, потеряла сумочку. Дёрнулась подобрать, но шаги и тяжёлое дыхание сзади подстегнули ее, она кинулась дальше, мельком понадеявшись, что этого мужчине и надо, подберёт сумку и не станет дальше преследовать. Она видела вокруг себя свет, но подумать об этом было совершенно некогда. Потом в круге этого света появился какой—то парень, он крикнул «Эй!» и бросился навстречу. Оля проскочила мимо него в арку и остановилась уже на ярко освещенной улице. Стояла некоторое время, тяжело дыша, уперев руки в колени.

Свет разливался кругами, как пламя. Ей вдруг вспомнился Персик, и она некстати и глупо улыбнулась. Чего только не придёт в голову на стрессе… Эту её глуповатую улыбку и свечение вокруг лица увидел первым делом Пётр, выходя обратно из арки с её сумочкой в руке. Золотой свет, затопивший всю улицу на много метров вокруг, дрогнул, скрутился спиралью и стал таять. Но в этот момент тонкие его нити побежали от Петра к Оле и обратно. Где-то уже далеко Персик улыбнулся как умел и растворился золотистыми искорками.