Десятка кубков

– Госпожа, вы прекрасны!

– Свида, мы не поладим, если ты будешь врать мне в лицо.

Хромой управляющий топчется на месте, поправляет нарядный жилет на плечах. Ветте холодно и кажется, будто Свида теперь осуждает ее за желание потоптаться так же. Осуждает он, вся остальная прислуга, гости – только насчет матери Ветте так не кажется. Мать наверняка осуждает. Ее взгляд сейчас – ближайший источник тепла.

Осень, обувь на тонкой подошве, под ногами каменный пол. Платье сшито второпях, «скорее, пока наш жених не передумал». Зеленая парча куплена на его деньги, но сумма – ерунда, капля в море добытых в походе богатств, так что может еще и передумать. Тогда Ветта острижет волосы, которые ей сегодня заплетали все утро, возьмет меч пропавшего без вести брата и сама убежит в Хаггеду воевать.

– Где же его носит? – цедит госпожа Берта.

Приятно, что мать осуждает кого-то еще.

Вдруг – возбужденный ропот, оживление, открывается дверь большого зала. Напротив – точно такая же. Ветта Ольшанская медленно ступает по древним камням. Марко Ройда идет навстречу, полностью седой в свои двадцать шесть лет.

Все улыбаются, громко хлопают в ладоши, не слышно шагов жениха, хоть он и в сапогах. Одет в багрово-красное, как ходячий синяк. Ветта сцепляет пальцы в замок, чтобы с них не попадали кольца матери, говорит вполголоса:

– А я уже придумала, что делать, если ты не придешь.

Марко подает невесте руку, хотя на этом этапе еще не обязан.

– Куда я мог деться? Обратно в Хаггеду?

– Таков и был мой план.

– Извини. Мы с Дубскими спорили. Говорят, булаву на свадьбе носить не положено. Даже на собственной.

Ветта косится под багровый локоть: кинжал на поясе, а с левого боку – меч, будто Марко вынужден придавить себя к земле тяжелым металлическим грузом.

Здесь нужно остановиться, замереть плечом к плечу. Сами собой в руках появляются полные винные кубки. Пожилой господин Дубский, родственник жениха по материнской линии, перекрикивает всеобщую радость:

– Марко из Кирты!.. – Кругом резко становится тише. Лицо старика собирается в одну большую морщину. – А, простите! Сначала – семя и лоно!

Да, думает Ветта, осушая кубок. Вот все это к чему.

Мужчина честным именем клянется любить женщину и не делать детей на стороне. Хорошо бы. Землей клянется содержать. Куда денется – даже Хаггеда не спасет. И защищать клянется – при Марко столько оружия, что все женщины в зале должны чувствовать себя в безопасности.

– Ветта из Старой Ольхи!..

Все, что требуется взамен, – быть женой. Раздвигать шторы по утрам, а по ночам – ноги. Ветта клянется в этом кровью, пóтом и слезами. Надеется, что сегодня прольется не слишком много. От волнения едва замечает поцелуй.

Теперь – пот. Молодым нужно станцевать. Слышать музыку Ветту научил брат: будучи трезвым, Войцех двигался как настоящий артист – так здорово, что хотелось повторить за ним.

Марко Ройда оставляет у стола меч, но не кинжал – возможность для Ветты немедленно овдоветь. С другой стороны, не состоявшийся в постели брак недействителен, поэтому герою войны нечего бояться. Он отважно берет за руку дурнушку-жену, смотрит прямо в глаза – кошмар, сколько же раз ему ломали нос? – и обнимает за талию. Музыканты из бронтской академии искусств наигрывают красивую мелодию. Марко двигается мягко, как крупный кот, и теперь Ветта боится оттоптать ему сапоги.

– Ты хорошо танцуешь, – признает она, отдаляясь и выставляя ладонь.

Марко едва касается ее, задает длину следующего шага.

– Ты легко удивляешься.

Они кружат друг напротив друга, как поединщики.

– Не ожидала такого изящества от Крушителя Черепов. Тебя же «учили более нужным вещам».

На лице Марко появляется то, что у другого человека называлось бы улыбкой.

– А еще у меня самый разборчивый почерк в северной армии. – Он заводит руки за спину. – Может, мы, Ройды, и выскочки, купившие себе господское право, но не дикари.

Обходя его сбоку, Ветта шепчет:

– Откуда ты знаешь про «выскочек»?

– Все так считают, не только твоя мать.

Марко поворачивается, снова протягивает руку. Танец почти окончен. Ветта слышит музыку будто сквозь толщу воды.

– Извини за нее. За это. И заранее.

– На ней я бы не женился.

В поклоне Ветте удается спрятать смешок.

Они наконец-то садятся за стол и набрасываются на еду – Свида доволен больше всех, не зря муштровал кухарок. Музыка продолжает играть не впустую: госпожа Берта идет танцевать с самым плечистым гостем; кто-то увлекает за собой в середину зала даже грустную Нишку Тильбе. Положив на блюдо обглоданное кабанье ребро, Ветта промакивает губы салфеткой и говорит:

– Мне нужна твоя помощь.

Марко приподнимает серую бровь: правая потемнее левой.

– Гм?

– Меня возили в Столицу совсем ребенком, так что я просто выучила список сегодняшних гостей, но портретами он не сопровождался.

Сосредоточенно дожевывая хрящ, Марко указывает обломком кости на толстяка, который полностью заслоняет партнершу по танцу.

– Это господин Батенс. Он сейчас не на войне, потому что назначил себя наместником Рольны.

– Сам себя? А так можно?

– При нынешнем владыке, очевидно, да.

Ветта усмехается.

– И его наместники в военное время принимают приглашения на пиры?

Марко, хмыкнув, задумчиво кивает, потом тычет косточкой в другого гостя.

– Господин Венжега. Он не на войне, потому что у него много братьев и батраков, которых можно отправить вместо себя.

– Какой везучий. – Ветта делает глоток вина и натыкается взглядом на человека, который вручал ей обрядовый кубок. – А Дубский не на войне, потому что слишком стар?

– Слишком глуп. Глупые люди там только мешают. – Марко бросает кость к остальным. – Вот такие, как ты, пригодились бы.

– К несчастью для берстонской армии, я не мужчина.

– К счастью для меня.

Утомившиеся музыканты уже тянут не подходящую для танца мелодию. Гости возвращаются за стол. Ветта смотрит в затылок мужа, не в силах поверить, что он так сказал, а тот слушает торопливо шепчущего Свиду.

Надо поладить с управляющим. Он обожает господина, и теперь Ветта тоже хочет его полюбить.

Получив короткое распоряжение, старик с удивительной для хромого скоростью исчезает в тенях. Неожиданно для самой себя Ветта вскакивает с места. Музыка замолкает, но в ушах еще барабанит кровь. Взгляд Марко щекочет шею – или дурацкие серьги все-таки слишком длинные.

Самым торжественным тоном Ветта обращается к гостям:

– Хочу поблагодарить вас за то, что приехали, и поднять кубок за тех, кого здесь нет. – Мать стискивает в кулаке салфетку, думая о Войцехе; Нишка Тильбе, почти вдова, поправляет сыну воротник. – Выпьем и за воинов, которые сейчас бесстрашно сражаются на востоке. За Берстонь! За нашу победу!

Марко тоже встает, и все гости – следом, поднимают кубки высоко. Одновременно с крепким вином внутри разливается опьянение – Войцех сказал бы, что в этом деле, его любимом, длительные перерывы вредны. Ветта думает, как бы случайно не рухнуть обратно на стул, и Марко придерживает ее за талию – правда, не помогает сесть, а наоборот.

– Свида сказал, что спальня убрана, – у самого уха произносит он.

Опасаясь икнуть, Ветта кивает молча. Ловит настороженно-хитрый взгляд матери. С опозданием осознает, что ответила мужу на незаданный вопрос.

– День выдался долгий, – говорит Марко громче, и гости понимающе улыбаются. – Мы с женой удалимся. Если что-то понадобится, спросите управляющего. Наслаждайтесь вечером.

Ветта трезвеет с каждым шагом. Госпожа Берта, управляя уже доброй третью присутствующих женщин, расставляет сети у дверей.

– Прекрасно… Замечательно… Такой богатый стол… Теперь проводим мою девочку, поможем ей переодеться…

– Мы взрослые люди, – перебивает Марко, – справимся.

Он кладет ладонь на рукоять меча – разрывает сети; за правым плечом мужа Ветта прячет лицо от растерявшейся матери. Вместо молодой хозяйки хрипло смеется старушка Кирта – ее каменные стены щекочет эхо шагов.

Спальня и правда убрана: волны дорогих тканей, золотистый свет ламп, щедро смазанные петли. Марко запирает дверь и наконец избавляется от оружия.

– Не булава, так проводы? – подначивает Ветта, роняя серьги с перстнями на прикроватный столик. – Свадьба без нарушенной традиции – не свадьба?..

На этот раз поцелуй сложно не заметить – от него в прямом смысле захватывает дух.

Она упирается ладонью в грудь Марко и, кажется, путает два сердцебиения. Он берет руку Ветты в свою, кладет на застежки под красным воротником, что-то бормочет, снимая с бедер невесты пояс из серебра, – вместо слов она слышит клацанья и шорохи. Помогать с раздеванием ей доводилось разве только братьям, умершим в далеком детстве, но и теперь пальцы щелкают крючки, как орешки.

«Не бойся», – вот что сказал Марко. Ветта не боится, просто все еще думает, будто он и под одеждой – сплошной кровоподтек. Но когда вслед за курткой рубаха повисает на спинке кресла, кончики пальцев обжигает чистая бледная кожа.

– А где боевые шрамы?

– Не на мне, – отвечает Марко, расшнуровывая правый рукав жены. – Я умелый боец.

– Или удачливый.

– И за доспехом ухаживаю как следует.

– Предусмотрительно! Здесь я сама, спасибо. Еще там, сзади…

Марко принимается за шнуровку на ее спине. Знает, что делает. Три вдоха – и он целует шею Ветты, потом плечо, а выдохи становятся длиннее. Между лопатками вдруг образуется узел, и спустя миг парча трещит под глухое рычание.

– Ой, – дрогнувшим голосом произносит Ветта, бессмысленно придерживая лиф порванного платья. – Хотя ты ведь за него и заплатил.

Марко замирает. Разворачивает ее к себе. Ветта смотрит мужу в глаза – серые, седые, как его волосы.

– Больше не думай об этом так.

Видимо, вежливые просьбы даются ему с трудом, но она ценит приложенные усилия.

– Думаю, я хотела сказать спасибо.

Зато улыбка уже похожа на правду.

– За исполнение клятвы не благодарят.

– Между прочим, – замечает Ветта, сквозь скомканный рукав тыча Марко в ребро, – мне предстоит в муках рожать от тебя, и я ожидаю какой-никакой благодарности.

Усмехнувшись, он говорит:

– Ты прекрасна, Ветта Ройда.

И совсем не хочется возражать.

Они осуществляют брак снова и снова до тех пор, пока внизу не стихает праздничный гам. В спальне кончаются запасы вина и засахаренных фруктов, хотя Ветта едва успевает к ним притронуться. Марко вытирает липкие пальцы и спрашивает:

– Хочешь поездить верхом?

Она стонет, закрыв руками лицо.

– У меня уже голова кружится! Понимаю, ты только что из похода, но…

– Я имею в виду, на лошади.

Ах, произносит Ветта. Так бы и сказал.

– На самом деле, хочу. Очень хочу.

– Как спровадим гостей, проедемся.

Она приподнимается на локтях.

– А куда? Где твое любимое место в округе?

– За рекой есть березовая роща, а за рощей – овраг. Мы с братом в детстве закапывали там сокровища.

В коридоре кто-то раскатисто хохочет – совсем немного напоминает Войцеха. Детьми они играли в прятки, и он всегда проигрывал, потому что не мог удержаться от смеха, из укрытия наблюдая за недовольной сестрой. Теперь Войцех спрятался так, что его не найти. Больше никто не смеется.

– Закопаем те серьги? – зевая, предлагает Ветта. – Я все равно ни за что не надену их снова.

– Хорошо. Пора тушить лампы?

Она кивает. Спальню окутывает темнота. Странный звон и стук раздается почти над самым ухом, пропадает быстрее, чем удается его распознать. Ветта чувствует взгляд Марко, направленный сверху, и поворачивается к мужу лицом. Он сидит, укрытый одеялом до пояса, под спиной и затылком – башня из подушек.

– Почему не ложишься?

– Всегда так сплю.

Лунный блик за резным изголовьем – там теперь висит перевязь с мечом. Вот откуда взялись подозрительные звуки. Пожалуй, Ветта могла бы и догадаться.

– Если сюда придут хаггедцы, я, честное слово, тебя разбужу.

– Благодаря тому, что я так сплю, – терпеливо объясняет Марко, – они умрут раньше, чем ты проснешься.

– Ладно, – вздыхает она. – Тогда доброй ночи.

– Доброй ночи.

Просыпается Ветта одна, посередине кровати, под пледом. Обнимает подушку, а потом, потягиваясь, подбрасывает к потолку. Никто не стреляет по ней из арбалета, пух не летит в разные стороны. Ветта улыбается собственным мыслям, встает, раздвигает шторы. Из-за окна смотрит мир, в котором она – жена.

Свида приготовил ей платье и туфли на утро: одежда новая, обувь ношеная, но не слишком долго, – Ветта готова расцеловать светлую лысину. Никакой лишней шнуровки. Добрый, крепкий лен. Подол расшит узором из осенних листьев. Марко заходит в комнату, когда Ветта любуется собой в зеркале, и приносит запах сухого сена.

– Дубские уехали, – сообщает муж, встретившись взглядом с ее отражением, и снова поворачивается к двери. – Завтрак почти готов. Идем.

– У меня есть просьба. – Ветта берет Марко под руку. – Предложи моей матери остаться жить с нами.

На его лице появляется ужас – тот, что всегда испытывали женихи, глядя на молодую госпожу Ольшанскую. Только Марко глядит на дверь супружеской спальни, за которой – мир больший, чем они вдвоем.

– Я не хочу, чтобы она жила с нами.

– Думаешь, я хочу? Не волнуйся, она откажется. Слишком любит Ольху. Но если не предложить, останется нам назло.

Марко ведет себя как боец: сжимает и разжимает кулаки, напряженно высчитывает шансы. Садясь за стол, спрашивает вполголоса:

– Она точно откажется?

Ветта кивает и даже опускает при этом веки, чтобы окончательно развеять сомнения.

– Доброе утро, дети! – Вместе с госпожой Бертой в зал врывается прохлада. – Хорошо выглядите.

Подумав, Марко решает ответить на выпад зеркально:

– Вы тоже.

– Я не напрашивалась на комплимент, – смеется мать, – но спасибо, сынок.

– Я вам не сынок.

Семейный завтрак Свида подает в тишине, звенящей столовыми приборами.

– Чечевичная каша с хлебом, – скромно объявляет он. – Свиная колбаса.

Ветта благодарит полушепотом. Управляющий смотрит с неподдельным сочувствием, позже скажет: «Я и рад бы унести вас оттуда в опустевшей миске». Марко дышит громче, чем жует мясо. Госпожа Берта держит ложку как кинжал – пока еще острым концом к себе.

– Должна сказать, Кирта расцвела при новом хозяине.

– Может, тоже здесь поселитесь?

– Нет, благодарю. Меня ждет усадьба.

Прикрывая рот рукой, Ветта искоса глядит на мужа. Он отвечает глубоким красноречивым вздохом, бесшумным, как все передвижения Свиды. Легкий десерт на столе. Завтрак съеден.

– Спасибо за все, мама. Я скоро тебя навещу.

После обеда конюшонок – тощий, будто не видит даже объедков с богатого господского стола – носится по двору, провожая последних гостей. Семилетний Отто Тильбе, прежде чем залезть в повозку, желает молодым, чтобы брак оказался крепким, как замковые стены. Ветте становится жаль мальчика, который возвращается в деревянный дом.

Вслед за Тильбе уезжают Венжега и Батенс. Скрестив руки, Марко наблюдает из окна.

– Где эти люди были, когда я поминал брата?

«А кем же был твой брат?» – хочет спросить Ветта. Уж точно не прославленным героем войны. Как и Войцех, Гельмут Ройда – пьяница и игрок. Никто не придет поминать Войцеха, даже если тело когда-нибудь найдут.

Конечно, Ветта не говорит об этом вслух – просто обнимает мужа как можно крепче. В тот же день Марко дарит ей славную рыжую кобылу, отводит к оврагу сокровищ и рассказывает о Гельмуте.

Их отец имел привычку читать при свечах – непременно при трех сразу, воткнутых в подсвечник, украшенный благородными камнями. Гельмут имел привычку выигрывать любой ценой. Однажды он принес в овраг целую горсть гранатов и, разумеется, превзошел Марко, который раздобыл всего лишь оселок. Мальчишки гуляли до вечера, а когда вернулись домой, услышали, что отец в гневе мечется по библиотеке с погнутым подсвечником в руке. Кто-то сковырнул все камни – испортил, присвоил собственность господина, – и управляющий уже хромал вверх по лестнице, чтобы понести за это наказание. Обогнав Свиду, Марко предстал перед отцом и указал на истинного виновника. Гельмут до самой смерти думал, что его сдала прачкина дочка.

– Отчасти он был прав, – говорит Ветта, устроившись в седле. – Моя мать раньше покупала у прачки все киртовские новости.

Марко стоит к ней спиной, хлопает белого Ворона по шее и, кажется, смеется.

– А Свиде Лянка в подробностях доносила, как дела в Ольхе.

Дома они долго-долго молчат вместе – библиотека к такому располагает. Марко с толстой тетрадью в руках сидит в потертом кресле, учится у поколений управляющих Кирты этой самой Киртой успешно управлять. Три свечи горят на столе. Поверх страниц с давно знакомыми стихами Ветта разглядывает лицо мужа: крупную челюсть, обветренные скулы и искривленный, как злополучный подсвечник, нос. Крушитель Черепов – такой хороший боец, что на его теле невозможно оставить шрам. Кто тогда ломал нос Марко? Очевидно, те, с кем он дрался, не надевая шлема.

Вернув книгу на полку, Ветта садится на колени мужа и забирает тетрадь у него из рук. Две свечи гаснут от порывистого дыхания, а последнюю задувает ночь.

С каждым новым закатом она становится длиннее, но жизнь отвоевывает место под солнцем – наступает излом года, ночи укорачиваются. Одним зимним утром белесая прачка Лянка, снимая с кровати простыни, подает голос:

– Крови вашей давно, госпожа, не видно.

Призадумавшись, Ветта откладывает едва начатый толстый роман.

– В самом деле. Передай-ка господину, что я его зову.

Погрустневшая прачка уносит корзину с бельем – Ветта встает перед зеркалом и видит, как на пороге Лянка одними губами произносит ругательство. Дверь закрывается, чтобы почти сразу открыться вновь.

– Что случилось? – спрашивает Марко.

Ветта оборачивается и пожимает плечами.

– Похоже, я беременна.

Она не ожидает бурных проявлений радости, но не готова мириться и со строгим:

– Уже?

– Чтоб тебя, Марко! Если хотел повременить, это было в твоей ответственности.

Он подходит вплотную, кладет руки на ее талию – что ж, она еще на месте, – трогает живот большими пальцами едва-едва, как если бы тот раскалился докрасна.

– Смелее, – бормочет Ветта. – Беременная не значит стеклянная.

Марко подхватывает ее под бедра и довольно смело роняет на кровать.

Лежа рядом с ним, Ветта слушает на удивление пространные рассуждения о посевах и урожае – в следующем году батраки наконец возьмутся за обширные земли Ольшанских. Госпожа Берта наверняка станет жаловаться на мужицкие песни, а старая Гавра – ворчать, что молодежь пашет неправильно. Все это не грозило бы им, оставайся хозяином Войцех.

– Вот же потеха будет, – невесело усмехается Ветта, – если мой брат объявится.

– Мой уже не объявится, – отвечает Марко.

В его голосе та же боль, с которой он говорит о Гельмуте всегда, только в этот раз – тише, надсаднее, гораздо злее. Ветта приподнимается, смотрит мужу в глаза, но ничего не разглядеть в сумрачном тумане.

– Если что-то тебя гнетет…

– Расскажу, когда придет время.

Отведя взгляд, Марко снова касается ее чрева. Он знает, что Ветта не стеклянная, а она понимает, насколько ему дорога. Не одна она – их семья, их будущие дети.

Но нельзя забывать и о той семье, в которой Ветта родилась.

– Письмо уже объемом с модную поэму, – говорит она, потрясая конвертом со сломанной печатью Ольшанских. Облако кабинетной пыли, поднятой перестановкой, рассеивается, а Марко отвлекается от бумаг покойного брата. – Пора нанести госпоже матушке визит.

Само собой, Ветта тоже не в восторге от этой идеи, но кто-то должен что-нибудь предпринять. Марко, впрочем, находит еще одно решение.

– Я отвезу тебя в Ольху и поеду к Тильбе.

Он складывает бумаги стопкой, убирает в ящик. По тону ясно, что дело серьезное.

– Можем поехать вместе.

Тяжелый вздох.

– Вернер болен. Скорее всего, умирает. Тебе это надо?

Ветта прижимается к мужу. Теперь и ей хочется поберечься, обнять округлившийся живот.

– Не особенно. Не такие уж мы друзья.

– Это недалеко, – кивнув, продолжает Марко, словно убеждает самого себя. – И ненадолго.

– Все равно я буду скучать.

Он не говорит: «Я тоже», – но берет ее за руку и спрашивает:

– Привезти тебе что-нибудь почитать? В Тильбе библиотека лучше, чем здесь.

– Привези, – с улыбкой отвечает Ветта, – что-нибудь на свое усмотрение.

И сразу же пытается представить, что он выберет. Здорово, если это окажется историческая хроника – а то в книге с узорами для вышивания, которую мать сунула в полупустой сундук с приданым, ничего не происходит уже сотню страниц.

Теперь в этом сундуке везут меха госпожи Ройды – на случай, если завтра опять ударят морозы. Повозка вообще нагружена так, будто ехать не полдня, а через полстраны. Конюх, руководящий запряжкой двойки гнедых, брюзжит: его подмастерье, «мелкий ублюдок», разве что в профиль немного похожий на Гельмута, делает «все неправильно» – Ветта смотрит со стороны и не понимает, что именно.

– Никакой от тебя пользы! – подбадривает батрак и, не меняясь в лице, добавляет: – Утра вам, господин!

Марко не обращает на все это внимания: Ворон уже оседлан, встряхивает светлой гривой. Ветта садится в открытую повозку и улыбается конюшонку.

– Тебя зовут Гашек, верно? – Мальчик несмело кивает. – Хочешь съездить в Ольху? Там сейчас хорошо.

– Хочу…

– Но… – квакает конюх, глядя на Ветту, потом встряхивает Гашека за воротник и шипит: – Никуда ты не поедешь! Кто работать будет?

– Ты только что сказал, от мальчика никакой пользы. Значит, хозяйство не пострадает, если я ненадолго его заберу. Садись скорее.

– Спасибо, госпожа…

– Не за что. – Ветта задирает полу плаща и укутывает острые плечи конюшонка. Повозка трогается. – Не слушай его, он говорит ерунду.

Гашек вздыхает, как взрослый.

– Он хотя бы со мной говорит.

Верхом на коне умершего брата Марко проезжает через ворота первым. Ветта обнимает конюшонка и смотрит мужу в спину. Должен ли он любить незаконнорожденного племянника? В сущности, нет, не должен. Говорит ли равнодушие Марко о том, каким отцом он будет? Тоже нет. Но Ветте есть о чем подумать.

Голая ольха встречает ее молча. Глухонемой Сташ радостно машет издалека. Усадьба, подновленная, без скрипа открывает калитку. Мать выходит навстречу в подчеркнуто скромном платье. Марко, спешившись, помогает Ветте, поворачивается и делает медленный вдох.

– Госпожа Берта.

– Марко.

Подай же ему руку, мысленно умоляет Ветта. Подай зятю руку для поцелуя.

А в Марко сомневаться и не приходится. Протянутую ладонь он учтиво подносит к губам.

Почувствовав облегчение, Ветта прощается с мужем и просит передать привет Отто Тильбе. Его добрые пожелания исполняются. Пусть так происходит и впредь.

Кормилица Гавра выкатывается из-за сарая, подслеповато щурится, провожая Ворона взглядом.

– Не обижает тебя Крушитель? – спрашивает старуха. – А то я на него Сташа-то накрошу.

– Лучше накорми Гашека, – отвечает Ветта. – Его точно обижают у нас на кухне.

Гавра присматривается к конюшонку, качает головой.

– Ужасти. Ты почаще его сюда посылай.

Крутая лестница, по которой Ветта еще недавно бегала, теперь представляет собой испытание. Она проходит его и падает в кресло в комнате матери – то, что напротив знаменитого портрета. Госпожа Берта из плоти и крови непринужденно интересуется:

– Как муж?

– Прекрасно. Я с ним счастлива, – признается Ветта. – Но скоро мы станем родителями, и меня одолевают всякие беспокойства.

– Не беспокойся слишком сильно, – рекомендует мать. – Ты совершенно не такая, какой я пыталась тебя вырастить. И не вижу в этом ничего плохого.

Сказала бы на несколько лет пораньше! Но у госпожи Берты, конечно, на все свои причины. Будь в этом доме уютно, как в колыбели, разве хотелось бы выйти отсюда замуж? Ветта уже жалеет, что поддержала беседу о личном, но с кем еще, если не с родной матерью.

Та только рада сцедить порцию давно созревших советов. Ни недели, ни месяца не хватило бы все впитать.

Гораздо быстрее, к счастью, порозовевший Гашек прибегает с криками:

– Господин Марко! Господин Марко едет, госпожа!

Ветта встречает его, закутанная в лисицу, и немного меха на всю длину залезает в нос – так мощно Марко стискивает жену в объятиях.

– Я тоже тебя люблю, – смеясь, говорит она.

Смутившись, он слегка отстраняется, приглаживает воротник на ее плечах.

– Как ты?

– Хочу домой. А как в Тильбе?

– Ничего хорошего. – Марко отводит взгляд, который тут же падает на седельную сумку. Внутри – целая стопка книг. – Эти взял я, а эти тебе передал мальчик.

Ветта скользит пальцами по корешкам и, поддев последний, едва не присвистывает.

– «Наставление к укреплению городов, замков и местностей»! Как же «ничего хорошего», если Тильбе наследует этот самый мальчик? Ручаюсь тебе, он далеко пойдет.

Марко беззвучно усмехается. Он выбрал для нее среди прочего вековое сказание о войне, где на каждой странице – мертвые хаггедцы. Как этого человека можно не любить?

Свида согласен с Веттой, и не он один. Молодой батрак из тех, кто уходил на восток с Марко, возвращается в Кирту с перебитой рукой и вестью о выигранном сражении – празднично-дорогого вина и тем для обсуждений им с господином хватает до глубокой ночи. Батрака кое-как пристраивает на печи управляющий, а Ветта в первый раз видит мужа спящим навзничь – он храпит, как десяток здоровых медведей. Она пятится за порог и звонко «задевает» лампой кованую ручку двери до тех пор, пока Марко, очнувшись, не хватается за оружие.

– Мы победили, – тихонько напоминает Ветта.

– Пока не в войне, – ворчит он и садится спать.

Но лето проходит, роды близятся, а дела на востоке становятся значительно хуже. Марко целыми днями бродит по замку, иногда пинает кота, увязавшегося за Веттой после одной из поездок в Ольху. Свида – бесплотная тень. Раненый батрак спивается. Когда Марко заговаривает о том, чтобы поцеловать будущего ребенка и тут же ускакать на помощь берстонской армии, они с Веттой крупно ссорятся. Она даже не ищет доводов, просто кричит: «Нет!» – должен же понимать, чего просит.

Их браку меньше года. Ветта вертит иглу в пальцах, думает, не попробовать ли другой узор, из маминой книги, но решает закончить тот, что придумала сама. Прачка уносит грязное постельное белье, чистое оставляет сложенным на кровати – перестелит пусть новенькая служанка. Свида приводит девочку, громким шепотом инструктирует у порога, толкает дверь.

– Доброго, госпожа!

Ветта кивает и бубнит в пяльца:

– Прачка смотрит на меня так, будто хочет отравить.

– Вы лишили Лянку последней надежды, – вздыхает старик. – Господин Гельмут предпочел ей Аделу, мать Гашека, а вот теперь… – Он задумчиво чешет подбородок. – Хм…

– Жаль. Мы ведь были не разлей вода, когда она шпионила в обе стороны.

Новенькая, мигом справившись с постелью, приседает в поклоне и мышкой выбегает из комнаты. Свида подкладывает кряхтящей Ветте подушку под поясницу.

– Ты очень добр, спасибо.

– Вы очень добры к господину, – заискивает управляющий: жизнь ему не мила, когда у хозяев разлад. – Он даже сладкое снова есть начал. Думал, уже не дождусь.

– Почему же?

– Война, – расплывчато отвечает старик, – потери.

Ветту терзают сомнения: надо ли ей знать, что именно от нее скрывают? Марко обещал рассказать, когда придет время, а его приближение она уже чувствует кончиками пальцев отекших ног.

Ложась вечером в кровать, Ветта нюхает наволочку. Вроде бы пахнет мылом, а не мышьяком.

По какой-то причине завтрак тоже пахнет стиркой, но нужно заставить себя его съесть. Свида старательно прислуживает за круглым столом, Ветта стонет, Марко спрашивает:

– Что с тобой?

– Ох, родить бы мальчика! – сдавленно восклицает она. – Я думала, ежемесячные кровотечения – это пытка, но беременность еще хуже. Не хочу обрекать живое существо на женскую долю.

Свида наливает ей медовой воды.

– Если родится мальчик, как назовете?

– Войцехом, – предлагает Ветта, пытаясь поймать взгляд мужа, – если ты не против.

– Не против.

Молчание затягивается.

– Будет справедливо, если ты выберешь имя для дочери.

Нахмурившись, он продолжает молчать, а Свида, наполняя кубок хозяина, подсказывает:

– Госпожа ваша матушка…

– Нет, – отрезает Марко. – Итка. Девочку назовем Иткой.

– Очень... простое имя, – осторожно замечает Ветта. – Так зовут батрачку, у которой я покупаю ткани.

– Спасибо, Свида. – Управляющий откланивается. Марко прочищает горло. – В Хаггеде один человек спас мне жизнь. Его самого когда-то спасла женщина по имени Итка. Она его любила. Умерла за это. Думаю, будет справедливо, если мы назовем дочь в ее честь.

– А того человека…

– Не будем об этом.

– Я поблагодарила бы его, – приструнив любопытство, продолжает Ветта. – Он подарил мне мужа. Единственную приятную часть моей женской доли.

Марко смотрит на нее искоса.

– Я тоже тебя люблю.

В глазах его – мягкое серебро.

Вышивка идет как по маслу до предпоследних стежков – к вечеру Ветта вдруг начинает сбиваться и колет пальцы. «Родильный кабинет», бывшая комната Гельмута, приоткрыт – осень нынче душная. Послезавтра Ветте исполнится двадцать. Что за год! Насыщеннее всех предыдущих.

Она снова промахивается по канве, ругается, слышит приближающиеся шаги. Падает вышивка, падает сердце. Войцех!

– Что ты здесь… Как ты… Живой!

Он не дает ей встать с кресла, крепко берет за руку. Живой, здоровый – правда, ужасно вонючий.

– Ветта! – зовет из коридора муж – наверное, не в первый раз. – Ты идешь?

– Иду, сейчас! – громко отвечает Ветта. Брат прижимает уши. – Это Марко. Я…

– Замужем. Довольно очевидно. Хоть и несколько… неожиданно.

Вот же!.. Неожиданно ему! Где только шатался целых полтора года? Она не может злиться на Войцеха – опираясь на его локоть, поднимается и шепчет:

– Я должна выйти к ужину. Будь здесь. Вернусь – обо всем расскажешь.

Внутри у нее – как в огромном боевом барабане. Марко встречает жену на лестнице, запыхавшуюся на первой же ступеньке, подает руку, спрашивает:

– Все в порядке?

– Да, – отвечает Ветта с честной улыбкой, – просто ребенок толкается.