Десять дней до Луны

В момент старта я спал. Так было задумано: медикаментозный сон, полный и без разрывов. Глубокий, тягучий, как тёмная нуга, в которую погружают тело, чтобы оно не сопротивлялось. Чтобы психика не успела ощутить себя в обитой металлом клетке, несущейся в пустоту. Чтобы первые часы — самые страшные — прошли мимо сознания. Чтобы не было пути назад.

И вот теперь я проснулся.

В невесомости трудно понять, где верх, где низ, но тело чувствует всё иначе: как будто внутри тебя исчезла гравитационная память. Тот маленький внутренний камешек-утяжелитель, который всю жизнь говорил тебе, куда падать, куда тянуться, куда бежать. Теперь он исчез.

Я открыл глаза. Панель мягко светилась. Вентиляторы дышали монотонно. Воздух был чуть суше, чем дома на Земле.

На секунду мне показалось, что я уже умер. Потом пришло понимание: я жив. Ещё десять дней.

Официально наш корабль назывался «Орион-9». Но среди нас его горько называли иначе — «Корабль живых мертвецов». Потому что часть экипажа была уже практически мертва.

Пять человек — это те, кто возвращаются. Они должны провести научные эксперименты на орбите, протестировать новые двигатели, забрать образцы с искусственного спутника. А затем - вернуться на землю.

И трое — мы. Те, кто идут дальше. До Луны. До поверхности. До тишины. В одну сторону. Луна не требует колонистов.

Луна требует молчания. И трёх тел, которых никто не ждёт обратно.

Когда набирают добровольцев на такие миссии, никто не использует слово «смерть». Говорят о долге, миссии, необходимости. О том, что каждая цивилизация строит своё будущее на плечах тех, кто делал шаг в бездну.

Но в реальности всё проще: мы — статистическая необходимость. Те, кто делают работу, которую не стоит поручать живущим слишком долго.

Я отстегнул ремни. Движение далось легко — медикаменты ещё держали тело в мягкой туманности. Голова кружилась. В животе — пустота. Не от голода. От осознания.

Два других космонавта из „группы без возвращения“ ещё спали в своих капсулах. Их дыхание считывали заботливые сенсоры — будто корабль осторожно прислушивался, не решаясь их потревожить.

Я смотрел на их лица. Спящих легче любить. Они искреннее, чем бодрствующие. Наши лица — отражения страха, который мы несем внутри.

Через пару часов появилась Сара — одна из „возвращающихся“. Она пробиралась через отсек плавно, как рыба в воде, мышцы привыкали к отсутствию веса. Она увидела меня.

Улыбнулась коротко — сдержанно, как улыбаются людям, которые уже мертвы, но ещё двигаются.

— Уже пришёл в сознание? — спросила она, опираясь ногой о стенку, чтобы удержаться. Смахнула челку со лба.

— Да.

Она кивнула, пытаясь подобрать слова.

— Если хочешь… хочешь поговорить, я тут рядом.

Я понял: она репетировала эту фразу заранее. Её этому учили. Её готовили помогать нам — тем, кто идёт до конца.

— Спасибо, — сказал я.

И на секунду мне захотелось схватить её за руку. Как раньше утопающие люди хватались за руки своих спасителей.

Но я не сделал этого. Она ушла к своему блоку. Я остался — наедине с безмолвным металлом обшивки.

В космосе звук ведёт себя странно. Его словно давит вакуум, хоть он и не проник внутрь.

Когда я прикоснулся к стенке корабля, мне показалось, что она вибрирует от далёкого, очень длинного вздоха. Как если бы сам космос выдыхал свою тоску на нас.

На второй день корабль стал восприниматься как череп. Подумать страшно, но это было единственное близкое по ощущению сравнение: оболочка, хрупкая, защищающая мимолётные импульсы сознания, вдавленные внутрь.

Вдалеке блеснула Луна. Маленькое, шершаво-белое блюдце на фоне чёрного бархата. Я смотрел на неё долго, пока в груди не начало покалывать. Словно кто-то внутри спрашивал: "Ты уверен?"

Но уверенность давно стала чем-то ненужным. Здесь, в корабле, где время разбилось на десять одинаковых кусков — десять дней — уверенность была роскошью. Мне оставалось только медленно эту роскошь прожить.

Невесомость делала движения плавными, но мысли — ломкими. Они распадались, как стеклянные шары, когда пытаешься удержать их слишком много сразу.

На третий день все уже бодрствовали. Мы — трое. Они — пятеро.

Велась очень осторожная работа. Мы двигались между отсеками, будто разделённые невидимыми границами: одни — к возвращению, другие — к исчезновению.

Иногда кто-то из первой пятёрки смотрел на нас взглядом, в котором читалось неловкое сожаление. Как если бы они чувствовали себя виноватыми за то, что им позволят жить. Но никто не говорил об этом вслух.

Слова здесь были слишком тяжёлыми — они быстро превращались в камни, утягивающие вниз.

Мы — те, кто падает на Луну. Мы не нуждались в камнях-утяжелителях.

На четвёртый день произошел разговор. Я стоял у иллюминатора, смотрел на световые дуги, оставляемые микрометеоритами, когда рядом остановился Маро — один из тех, кто возвращались.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Ты боишься?

Я улыбнулся — едва.

— Да.

Маро кивнул.

Он хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Его глаза блестели странным влажным блеском — как у человека, который видит не объект, а собственное отражение в нём.

— Я бы не смог, — признался он. — Лететь в одну сторону.

Я посмотрел на себя в стекле иллюминатора. На смутное отражение лица, освещённое слабым светом от приборов.

— Я тоже не уверен, что смог бы, — сказал я. — Но я уже здесь.

Он опустил взгляд.

— Если бы я мог… — начал он.

Но я остановил его движением ладони.

— Не надо.

Эти слова — бесполезны, как попытка придержать падающий с большой высоты болид.

Маро ушёл в другой отсек. А я остался, пытаясь услышать тишину внутри себя. Она была как тонкая нить.

Хрупкая. Но живая.

На шестой день мы начали подготовку к разделению корабля. Возвращающийся модуль отделится первым — он уйдёт на орбиту Земли, а наш — продолжит путь к Луне. Процедура была объяснена нам сотни раз.

Дисклеймеры подписаны.

Отметки проставлены.

Но когда пришёл момент проверки систем — я почувствовал что то странное.

Как будто корабль стал дышать иначе. Громче. Более нервно.

Как зверь, который понимает, что часть стаи скоро его покинет.

На седьмой день произошло неожиданное. Один из тех, кто должен был вернуться, — Джай — объявил, что остаётся с нами. Это было запрещено.

Протокол категорически запрещал менять распределение.

Стабильность системы — важнее автономии экипажа.

Но Джай стоял посреди центрального отсека, держась за поручень, и говорил:

— Я чувствую, что должен идти с вами.

Командир был бледен.

Он повторял, что это невозможно, что вся миссия рухнет, это не по уставу.

Но Джай смотрел на него спокойно, словно уже перешёл через какую-то внутреннюю черту.

— Если я вернусь, я все равно перестану жить, — сказал он. — Понимаешь? Я буду дышать, ходить, работать. Но внутри — я буду пустым. А там… на Луне… я хотя бы что то докажу себе.

В его голосе не было истерики. Только спокойное, почти мёртвое принятие.

Командир хотел запретить. Но знал — нет смысла.

Психика, дошедшая до такого решения, крепче алмаза.

И вот — нас стало четверо.

На восьмой день корабль перестал быть пространством — он стал временем. Время здесь не тянулось и не шло. Оно капало. Редко. Вяло. Как вода из крана в давно забытом старом доме. Каждая секунда была тяжёлой. Каждый вдох — глухим.

Луна росла за стеклом. Слепо-белая. Бесчувственная. Как глаз мёртвого существа.

Мы смотрели на неё часами — и она смотрела на нас.

Меня не покидало ощущение, что внутри её кратеров есть тени, которые ждут.

Чего — не знаю. Но она была не пустой. Это ясно.

На девятый день возвращающийся модуль отделился. Это происходило тихо, почти торжественно. Четверо сели в капсулу. Маро перед уходом задержал взгляд на мне.

И прошептал:

— Прости.

И в этот момент я впервые понял, что те, кто возвращаются, тоже несут свою боль.

Они возвращаются к Земле, но не к жизни такой, какой знали её. Они будут помнить нас. И помнить, что они нас оставили. И помнить, что были спасены вместо нас.

Командир сказал:

— Удачи вам там…

Он не смог договорить.

Капсула отошла.

Стала маленькой.

Точкой.

И исчезла.

Мы остались четверо.

Четверо живых мертвецов, летящих к пустыне из камня и безмолвия.

Теперь — последний, десятый день.

Я проснулся от ощущения тяжести на груди. Не физической — нет. Что-то грустное и тревожное засело у меня под ребрами.. Я открыл глаза.

И увидел Луну.

Очень близко.

Слишком близко.

Её свет заливал отсек. Свет был холодным, ровным, почти металлическим. Как будто не отражал Солнце — а исходил изнутри самой Луны. Всё внутри корабля дрожало. Не от вибрации — от ожидания. И я вдруг осознал: я больше не боюсь.

Страх был всю жизнь. Но теперь…теперь он отстал где-то далеко, на Земле.

Я смотрел на серые поля кратеров и думал: человек боится не смерти. Человек боится пустоты, в которой смерть звучит слишком громко. Здесь, вблизи Луны, в бесконечной бездне космоса пустота была не угрозой — а дружеским обьятием.

Корабль медленно падал.

Мы — медленно исчезали.

И я понимал: эти десять дней — были последними днями когда я был человеком.

И первые дни, когда я стал чем-то другим. Тем, что смотрит на Луну и узнаёт её.

Я раньше всегда боялся что когда то меня не станет, и мое тело останется в этом мире как одежда, которую я в спешке бросил. Я ошибался.

И тогда я сказал тихо, почти беззвучно:

— Я готов.

Не к смерти.

Нет.

К тому, что будет после пустоты.