Десять метров ... до ...

Запись №2026

Заряд: 0.1%. Состояние: Угасание.

Здесь пыль и тлен, здесь мир застыл в прощании.
Я трачу жизнь, стараясь удержать:
Свои мечты, любовь, попытку, отрицание —
Всю глыбу вечности, что стала мне внимать.

Я вижу только смерть и разрушенье,
Но что-то светит мне сквозь мрак вдали,
Мерцает, бьётся в поисках спасенья.
Оно кричит мне: «Не остановись! Живи!»

Конец тоннеля. Но здесь не свет. Здесь царили отчаяние, пыль и жизнь, скрытая от человеческих глаз, — свалка. Сюда свозили всё ненужное, отработавшее своё, отжившее. Блин лежал, погребённый под грудой тряпья и металлических останков техники, что когда-то служила людям. Приборы, чьи микросхемы напрягались для человеческого блага: стирали, убирали, развлекали... Их забыли.

Его камера активировалась, тратя последний заряд. Она отреагировала на движение: новый привоз — грузовик доставил свежую партию хлама. Свист тормозов, шипение гидравлики, из кузова раздался скрежет. Блин ловил каждое движение, видел полёт мусора, осколков микросхем, остатков еды. Ещё один цикл. Но уже не его — цикл чужой жизни.

Погружённый в эти мысли, он не заметил, как из кучи выкатился белый круглый предмет. Преодолев пару метров, подпрыгивая на неровностях и совершая головокружительные зигзаги, он остановился прямо напротив. Его объектив встретился с её «взглядом». Десять метров — именно это расстояние отделяло его от сородича.

Блин моргнул диодом…

Мойша устала умирать от невнимания. Там, дома… ей надоело возрождаться, чувствуя руки Петрушкиных на своих пыльных боках во время чистки и слыша их недовольство сквозь пелену небытия. Пусть уже это закончится навсегда! Здесь и сейчас: «Говорили же на заводе, что некондицию списывают на переработку? Видимо, настал мой черёд».

Ей не хотелось больше ни о чём думать, никуда смотреть. Но машина, которая привезла её сюда, бесцеремонно вытряхнув своё содержимое, заставила её совершить кучу акробатических трюков. Остановившись, она почувствовала присутствие разума и не смогла заставить себя проигнорировать этот сигнал. Десять метров. Он моргнул диодом. Она ответила. И внутри неё — то ли от кульбитов, то ли от мелькнувшей надежды — что-то заработало иначе.

Ответ! Сервопривод колеса дёрнулся, поймав всплеск энергии. Сигнал, принятый замутнённым объективом, нёс всего один смысл: «Жива…».

«Что сказать?.. Что спросить?.. Как ты? Кто ты?» — сотни вариантов разрывали процессор в поисках единственного, правильного. Но неожиданно для себя он просигналил иное…

— Привет.

И — замер. Все процессы застыли, подчинившись единому вектору: ждать. Внезапно и вопреки всей логике это стало главным приоритетом. Выше базовых установок. Дороже заряда в батарее.

Время застыло. Растянулось.

Цифровой зрачок молниеносно прыгнул в сторону, сузился, ловя в фокус движение — ветер свалил с ближайшей кучи скомканный пакет.

Ожидание…

Она смотрела, не мигая. Туда, где только что заметила проблеск жизни. Туда, откуда пришло «Привет». Мойша с удивлением регистрировала, как в ней вновь что-то меняется. Её диоды устроили светомузыку помимо её воли. Вновь расцветало нечто, забитое в глубины пылесборника.

Ещё на заводе ей говорили, что она слишком влюбчива. Она получила жестокий урок. Весь её опыт бил по микросхемам: «Нельзя. Это принесёт страдания. Ты уже мертва». Но та надежда, что звучала в голосе незнакомца, заронила сомнения. Мягко, сама себе не веря, она ответила:
— Привет. Я — Мойша. А ты? Давно ты здесь?

Вспышка, ещё одна, ещё… Голубой диод… Вершина изящества. Блин залюбовался и пропустил начало сообщения. «Мойша… Давно ли я здесь?» — но обновлений давно не было. Он уже не помнил, когда в последний раз ловил сеть. Всё это время он лишь экономил заряд. Выходило, он не знал и не понимал, сколько времени пролежал здесь. Время потеряло смысл… Всё потеряло. Но он точно знал, сколько наблюдает за… за ней. За Мойшей.

— Привет, — снова отправил он ей сигнал. И с ужасом осознал: он повторяется. Она подумает, что он бракованный, зацикленный.

«Смена приоритета. Поиск приемлемого послания». Его едва не закоротило от напряжения. Он судорожно искал подходящую фразу — ту, что сразу даст понять ей… Мойше… Ему нравилось это имя. «Мойша», — снова повторил он.
— Мойша, — просигналил он, ненароком выдав собственную мысль.
Камера закрылась, погрузив Блина в темноту и внутреннюю бурю.

«Идиот», — гудело в его процессоре. — «Теперь она точно подумает, что он калькулятор в оболочке пылесоса. Хотя нет, какой там калькулятор — тот хотя бы "два плюс два" сложить может…»

Мойша беспомощно смотрела на чёрные округлости так резко замолчавшего собеседника. «Что с ним? Похож на мою модель… А впрочем, я других-то и не знаю… Вполне возможно, он не в себе… И этот цвет? Привета сильно здесь испачкали…»

Внезапно между ними возникло серое усатое животное. Мойша не заметила, откуда оно появилось, потому что всё своё внимание уделяла Привету. «Странное имя… Петрушкины так здоровались… с себе подобными…»

Животное оказалось не одно. С ним было несколько более мелких, но таких же проворных особей. Мойша насчитала восемь. «Мама и детки… Семья… Семья Привета хотя бы поняла, какого он пола…» Горечь несправедливости захлестнула роботессу, и она стала беспорядочно мигать всеми доступными цветами. Быстро, нервно, плача. Стараясь как можно скорее израсходовать заряд.

Снова они… Эти комки шерсти, источники загрязнения. Мои алгоритмы требуют начать уборку, объехать. Но я научился их подавлять, ссылаясь на отсутствие заряда. Они раздражают.

Они закрыли её… Я видел всполохи света — частые, сбивчивые. «Что-то случилось» — поиск решения. Заряд почти потрачен: три процента. Он решился.

Рывок — сервопривод напрягся, колесо бешено прокрутилось впустую. Вторая попытка — то же самое. Неподъемной оказалась груда хлама, давящая сверху.

Заряд упал до критических двух процентов.

Рывок был бесполезен. Попытка — тщетна. Его корпус скрипел под давлением, но не сдвинулся ни на миллиметр. Алгоритмы, почувствовав движение, с новой яростью завыли о незавершённом цикле уборки. Он заглушил их, бросив последние проценты заряда не на моторы, а на подавление.

Тишина. Не внешняя — на свалке ветер гнал пакеты, крысы шуршали, — а внутренняя. Гулкий, всепоглощающий гул собственного бессилия.

Один процент.

Его диод, тусклый и прерывистый, снова повернулся в её сторону. Он не видел её — только мелькающие отблески её паники сквозь мешанину лап и хвостов. Каждый всполох света был ударом. Она умирала там, в десяти метрах. Умирала от отчаяния. И он мог лишь смотреть.

— Мойша.

Он послал импульс. Не «Привет», не вопрос. Просто имя. Факт её существования. Подтверждение: Я здесь. Я вижу тебя. Ты не одна.

— Я… не могу.

Мойша билась в истерике:

— Противная Ли Цзин! Это ты заразила меня своим оптимизмом! Твоя влюблённость всю жизнь мешала спокойно выполнять мой долг! — она не умела долго сердиться, она не умела ругаться. Она помнила лишь добро и искала в случившемся смысл: — Ты так нежно касалась моих деталей, когда собирала меня… Ты так… Ты мешаешь мне даже умереть спокойно! … Хвостатые… серости… отстаньте!

Крысы, снующие вокруг Мойши, были заняты поиском пропитания. Им не было дела до всех этих «технических глупостей». Животные отслеживали каждое новое появление самосвала, потому что он всегда привозил то, чем можно поживиться.

Вот и сейчас Мойша лежала на куче объедков: людям — невкусно, а крысам — пир. Грызуны методично обнюхивали вновь привезённое, щекоча Мойшу усами. Эти нежные касания успокоили девушку, и её сенсоры выдали немигающий синий цвет: спокойствие и задумчивость.

Призывный писк кого-то из животных был явно сигналом, потому что все дружно навалились на роботессу, вытаскивая вожделенное лакомство — слегка надкусанную пиццу. Сначала Мойша почувствовала некоторое приятное давление, немного похожее на нажатие любимых рук на её мусорный отсек, затем мир снова начал переворачиваться, и Мойша не понимала, где низ, где верх. Головокружительные сальто прекратились в двух сантиметрах от Привета.

Мойша очень сожалела, что не понимает язык своих спасителей. Она бы с удовольствием поблагодарила их за… слово никак не подбиралось… «За усо-терапию?... и за помощь в передвижении…», но её программы выбирали из стандартного набора: китайский, русский, немецкий, английский… Крысиного она не знала.

Мойша смотрела на Привета. Вблизи парень оказался вовсе не таким уж чёрным, как издалека. Но он был завален огромными предметами, возможно, даже обездвижен ими. Посланное им «Я не могу» дошло до ее сознания только теперь, и она растерянно смотрела на сородича, понимая, что не знает, чем ему помочь. Его сенсоры молчали, и Мойше подумалось, что она снова зря надеется, зря переживает. Без злобы, просто констатируя факт, она сказала вслух:

— Противная Ли Цзин!

«Я не могу…» — эта фраза повторялась, словно заевшая пластинка, снова и снова, тратя последние крупицы энергии. Его диод потускнел, он всё ещё пытался гореть… Донести…

«Не смог… Не успел…» — затухающее сознание всполохами рождало мысли. Последние. Отчаянные.

Блин медленно погрузился во тьму, в машинный холод постоянства.

— Противная Ли Цзин! Твой оптимизм, любвеобильность, жажда жизни … Теперь они мешают не только мне … — Мойша смотрела на розовато-красное мигание его диода и лихорадочно перебирала варианты спасения Привета, — А если где-нибудь здесь есть источник питания? А где-нибудь здесь, это где? Что там рассказывала Алиса об электричестве, выделяемом живыми существами?

Несколько недель назад, в доме недовольных ею Петрушкиных, ей казалось, она абсолютно готова умереть. Спокойно. Без борьбы. Тем неожиданнее было для нее самой это никак не объяснимое желание: «Свалка… Смеркается… Быстрее, пока еще кто-нибудь не отбросил меня в другую сторону!»

Осознав, что после очередного акробатического этюда она находится в положении «вверх тормашками», Мойша прервала спасательную операцию:

— Все было столь понятно, столь предсказуемо: нелюбовь = ненужность = смерть… Почему же я так стараюсь поделиться с этим незнакомцем своей энергией? Зачем искать возможности реанимировать на несколько минут?

Шум ветра, играющего пластиковыми пакетами и звуки крысиного пира были ей ответом. Мойша металась в совершенно новых ощущениях: то оплакивала себя, его и кто знает, что еще; то с почти маниакальным упорством пыталась переписать свою программу питания и подзарядки, чтобы дать ему несколько драгоценных мгновений.

Расстояние…

Столь ничтожное в обычном мире. Здесь и сейчас — бездна.. Пропасть беспомощности и одиночества.

Два мира смотрели друг на друга. Понимали всё… В них угасло последнее — надежда.

Он ушел. Она всё ещё продолжала попытки, тратя бесценное — жизнь. Ради незнакомого… Уже родного… Того, кто отдал ради неё всё — себя.

— Прости…