Десятый турист. Парадокс Дятлова

“...Он хотел узнать правду.

Но правда не нуждалась в нём —

ей нужен был тот,

кто сделает её неизбежной…”

Глава 1. Спуск в никуда.

Солнце над хребтом было обманчиво-ласковым. Оно рассыпалось миллиардами искр по искристому насту, слепило глаза, заставляя щуриться, но почти не грело. Воздух на Алтае в этот предвесенний час был особенно коварен: он казался прозрачным и невесомым, но с каждым вдохом обжигал ноздри изнутри, напоминая, что до настоящего тепла ещё далеко. Артём Соболев стоял на вершине пологого, длинного склона, опершись на лыжные палки, и смотрел вниз. Ему было сорок три, работал учителем истории в обычной подмосковной школе, любящий муж для своей жены Лены и хороший отец для их совместной дочери Сони. Обычный человек, с обычной профессией, какой не хватал с неба звёзд. Жена Лена работала бухгалтером в каком-то госучреждение с труднопроизносимым названием, дочка Соня училась в школе. Каждую зиму, как только выпадал снег они на выходных доставали с кладовки лыжи и отправлялись на прогулку в лесополосу расположенную по соседству. Дочку Соню стали ставить на специальные детские лыжи, как только она начала самостоятельно ходить. Девочка быстро освоила новый вид передвижения и сейчас уже могла практически самостоятельно скатиться с небольшой горки без сопровождения Артёма или Лены. Они копили на эту поездку практически целый год. Лена откладывала с зарплаты, он брал подработки — репетиторство, проверку олимпиадных работ. Соня, их десятилетняя дочка, всё это время смотрела на них большими глазами, слушала их рассказы про то как здорово кататься на заснеженных горах Алтая, каждый вечер рисовала горы—треугольники, покрытые белыми шапками, с оранжевым солнцем наверху. Когда они наконец сели в поезд Москва — Барнаул, Артём почувствовал, что самое счастливое время в его жизни уже наступило. Теперь они были здесь. Трассы оказались скромнее, чем на картинках в интернете: две бугельные вытяжки, небольшое кафе из клееного бруса с панорамными окнами и пара домиков для проката. Но для Артёма, привыкшего к подмосковным лесопосадкам, это было настоящее приключение и почему судьба выбрала именно его сделать свидетелем давно минувшей истории прошлого, для него так и осталось загадкой.

Снег здесь был совсем другим — сухим, скрипучим, рассыпающимся под лыжами, как сахарный песок. Рядом, чуть ниже по склону, возилась его семья. Лена в ярко-розовой куртке, которую они купили на распродаже прошлой зимой, сосредоточенно резала дугу, придерживая за куртку Соню. Дочка, укутанная в шарф по самые глаза, неуклюже повторяла движения матери, смешно растопыривая лыжи “плугом”. Артём улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается ровное, спокойное тепло. Ради этого он и тащил их сюда почти четыре тысячи километров.

— Пап! — донёсся до него тонкий, искажённый расстоянием голос Сони. — Я больше не могу! У меня ноги отваливаются!

Лена выпрямилась, откинула выбившуюся из-под шлема прядь волос и устало покачала головой, потом подняла палку вверх, показывая ему большой палец, а затем указала в сторону кафе. Жест был ясен: мы сдаёмся, идём греться и ждать тебя там. Артём кивнул и махнул рукой в ответ. Он понимал их. Снег сегодня был тяжеловат, “весенний”, как говорят местные, и для новичков это был настоящий труд. Он проводил их взглядом до того места, где склон упирался в ровную площадку перед подъёмником, и только убедившись, что они благополучно отстегнули лыжи и направились к кафе, перевёл взгляд на склон. На самом деле ему тоже хотелось в кафе— выпить кофе, согреть замёрзшие пальцы, послушать, как Соня будет жаловаться на уставшие ноги. Но перед этим ему хотелось сделать ещё один спуск вниз. Один, самый быстрый, чтобы запомнить его на всю зиму. Он знал, что в следующем году такой поездки может и не быть — слишком дорого, слишком много всего накопилось в школе, да и Лена поговаривала о ремонте дома. Поэтому нужно было накататься сейчас, пока есть такая возможность.

Он оттолкнулся лыжными палками, склон пошёл под ноги ровно, без рывков. Артём не гнался за скоростью — просто наслаждался движением. Лыжи шли легко, палки мягко упирались в наст, ветер свистел в ушах, но не злой, а какой-то весёлый, озорной. Внизу, в долине, кафе казалось маленькой игрушечной коробочкой, а фигурки жены и дочери уже скрылись за дверью. Он летел вниз, выписывая широкие, спокойные дуги. Тело работало само, на мышечной памяти, позволяя мыслям плыть свободно. Вспомнилось, как они с Леной собирали рюкзаки, как Соня в поезде всё время выглядывала в окно и кричала: “Горы, папа, горы!”. А потом они приехали, и она первый раз увидев настоящие, заснеженные вершины — замолчала, открыла рот и долго стояла так, пока мать не укутала её шарфом. Артём чуть сместил траекторию, уходя вправо, где снег лежал ровнее, там за невысоким скальным выступом, начиналась целина — нетронутая, белая, притягательная. Он знал, что туда лучше не соваться: под этим чистым с виду, девственным белым снегом, могли быть камни, толстые ветки деревьев, да и рельеф плохо читался. Но соблазн был слишком велик. Хотелось проехать несколько десятков метров по этому нетронутому снегу — и потом сразу вернуться на трассу.

“Аккуратнее, — сказал он себе. — Просто проехать краешек, без выпендрёжа и ковбойских штучек, здесь не перед кем рисоваться и делать крутые виражи.” Заложив небольшую дугу, перенёс вес на правую лыжу и въехал в целину. Снег здесь был плотнее, слежавшийся, с твёрдой коркой. Лыжи сразу загудели, задрожали. Артём чуть присел, стараясь держать ровную стойку. Всё было нормально, он уже почти выезжал обратно на трассу, когда увидел корягу в снегу, напоминающую косо торчащую сломанную руку. Уворачиваться было уже поздно— скорость не та, чтобы маневрировать. Удар пришёлся в носок правой лыжи, хруст показался ему неестественно громким, отчётливый звук ломающегося стеклопластика, она слетела с его ботинка, один кусок так и остался торчать под корягой, второй улетел куда-то в сторону, а дальше всё случилось довольно быстро. Палки вылетели из рук, вторая лыжа щёлкнула креплением и отлетела в сторону. Его подбросило, и он полетел спиной вперёд, глядя в синее, равнодушное небо. В голове пронеслась одна дурацкая мысль: “Только бы не сломать что-нибудь, у него в школе ещё масса работы”. Потом было приземление — жёсткое, сбивающее дыхание — и мир превратился в месиво из снега, веток и его собственного тела. Он кубарем катился вниз, задевая плечами и спиной стволы деревьев. Снег набивался под куртку, за шиворот, в рукава. Шлем спасал голову, но вскоре тоже слетел катясь по склону рядом, весело подскакивая. Щёку обожгло веткой, и он почувствовал вкус крови. Попытался сгруппироваться, но сил не было — его просто швыряло, как тряпичную куклу. В какой-то момент он ударился ногой о что-то твёрдое, и боль пронзила всё тело, но тут снег под ним провалился и он полетел вниз, скользя по ледяным стенам, задевая выступающие камни. Удар головой о твёрдое поставил яркую, болезненную точку. И всё погасло.

Сознание возвращалось медленно, неохотно. Первым пришло тепло. Не то обманчивое, солнечное, которое было на склоне, а настоящее, густое, пахнущее дымом и деревом. Потом — чьи-то руки. Сильные, шершавые пальцы растирали ему ладонь, запястье, поднимались выше, к локтю, разминая онемевшие мышцы.

— Живой, — сказал голос над ухом. — Живой, хвала богам.

Артём с трудом разлепил веки. Ресницы слиплись, веки казались свинцовыми. Перед глазами всё плыло, но постепенно проступили очертания низкого, тёмного потолка. Не крашеного, не беленого — просто грубо отёсанные брёвна, почерневшие от времени и копоти.

Он лежал на чём-то жёстком, застеленном грубым одеялом. Левая нога пульсировала тупой, ноющей болью. Он попытался пошевелиться, и тут же сильная рука мягко, но настойчиво прижала его плечо к лежанке..

— Лежи, лежи. Не дёргайся. Ты похоже сильно шибанулся.

Артём повернул голову. Рядом с ним на корточках сидел парень, лет двадцати двух-трёх, не больше. Светлые, почти белые волосы выбивались из-под вязаной шапки-ушанки. Лицо скуластое, обветренное, глаза внимательные. На нём был толстый свитер грубой вязки и поверх него — куртка из плотной ткани песочного цвета, с большими пуговицами и высокой горловиной. На груди эмблема

—лыжник на фоне горы с белой вершиной и надписью: “Турист СССР".

Парень растирал его левую ногу, сильно надавливая на икру, разгоняя кровь.

— Ритм надо восстановить, — бормотал он, не глядя Артёму в глаза. — А то застудишь конечности, потом гангрена, ампутация и привет.

Артём перевёл взгляд дальше. В полумраке помещения двигались другие фигуры. У печки-буржуйки, которая гудела и дышала жаром, хлопотали две девушки. На них — такие же странные, мешковатые куртки, поверх которых надеты ватные телогрейки. Одна, с двумя длинными русыми косами, помешивала, что-то в алюминиевом чайнике, стоящем на раскалённой конфорке, другая, пониже ростом, с короткой стрижкой “под мальчика”, с серьёзным, сосредоточенным лицом, резала ножом какие-то корешки, бросая их в кружки.

В углу, у стола, стояли ещё двое парней. Один — высокий, худой, в очках с круглой металлической оправой, второй — коренастый, широкоплечий, с абсолютно спокойным, даже флегматичным лицом. И ещё один, чуть поодаль, возился с рюкзаками — невысокий, плотный, с жёстким ёжиком тёмных волос.

Артём с трудом сглотнул. Горло пересохло, язык был будто наждачный.

— Где я? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, чужим.

— В зимовье, — ответил парень с белыми волосами. — Нашли тебя в карстовой пещере, метрах в двадцати от входа. Как ты там оказался?

Артём попытался собрать мысли до кучи. Карстовая пещера? Значит, он провалился в какую-то выработку оставшуюся здесь ещё очень давно, а эти туристы нашли, вытащили и теперь отогревают его. Свои, лыжники. Но почему они так странно одеты? Может, какая-то секция? Исторический кружок?

— Я катался на лыжах, — начал он, осторожно подбирая слова. — Наехал на корягу, сломал лыжу, меня понесло. Провалился сквозь наст… Очнулся уже здесь. Спасибо вам, что вытащили…—Он обвёл взглядом помещение. Низкий бревенчатый свод, дощатый стол, самодельная скамья. В углу рюкзаки — старые, брезентовые, с деревянными лыжами, прислонёнными к стене. На верёвке, натянутой над печкой, сушились варежки-краги. Всё это выглядело не как костюмированная реконструкция, а как… как будто время здесь остановилось много лет назад.

— А вы сами откуда? — спросил Артём, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — Туристы?

— Туристы, — кивнул белобрысый. — Из Свердловска. Идём по маршруту третьей категории.

Артём нахмурился. Свердловск? Так сейчас называют Екатеринбург только люди старшего поколения. Или…

— Тут база какая-то есть? — спросил он, кивнув на стены. — Я просто думал, здесь только заброшенные посёлки. Мы приехали с семьёй на лыжах покататься, там есть кафе у подъёмника…

— Какой подъёмник? — перебил его парень в очках, до этого молча стоявший у стола. Он подошёл ближе, и в его взгляде сквозило недоумение. — Ты про что?

— Ну, горнолыжный комплекс, — пояснил Артём. — Бугельные подъёмники, кафе. Мы там с семьёй остановились. Жена, дочка. Они сейчас в кафе должны ждать меня, я должен был к ним подъехать.

Повисла тишина. Парни переглянулись. Девушки перестали помешивать чай.

— Слушай, — медленно произнёс белобрысый. — Ты в каком месте катался-то?

— На склоне, — Артём начал ощущать неловкость. — За посёлком Северный-2. Там сейчас трассы проложены, подъёмники работают…

— Какие трассы? — встрял коренастый, отходя от стены. — Какие подъёмники? Северный-2 — это лесоучасток. Там сейчас консервация, лесорубы только летом заходят. Никаких лыжных баз там нет и быть не может.

— Как нет? — Артём даже привстал, но боль в ноге заставила его снова опуститься на топчан. — Я только что оттуда спустился. Семья там осталась. Жена в розовой куртке, дочка маленькая. Вы могли их видеть? Может, они внизу, в посёлке?

— В посёлке? — усмехнулся коренастый, но усмешка вышла невесёлой. — В Северном-2 от силы пять бараков, два из них разобраны на дрова. Ни одной бабы, ни одного ребёнка. Только мы, да ещё, может, геологи наведаются.

— Эй, Семён, не кипятись, — осадил его белобрысый и снова повернулся к Артёму. — Ты головой похоже сильно ударился. Может, тебе показалось?

— Ничего мне не показалось! — Артём почувствовал, как внутри закипает раздражение. Что за чушь они несут? Он же только что видел подъёмник, кафе, людей. — Я приехал сюда с семьёй. Сегодня утром. Зарегистрировались в гостинице “Алтай” в Иогаче. Могу показать документы…—Он машинально потянулся к карману куртки и только сейчас понял, что кармана нет. Вернее, карман есть, но в нём пусто. Сердце ёкнуло, судорожно похлопал по другим карманам, по внутренним, по боковым.

— Ты что ищешь? — спросила девушка с короткой стрижкой, наблюдая за его метаниями.

— Документы… паспорт, — Артём поднял на неё растерянный взгляд. — У меня всё в барсетке было. Я её… — Он зажмурился, восстанавливая в памяти последние минуты перед спуском. — Я отдал жене, сказал: подержи, а то мешает.

Вспомнил: Лена взяла его старую кожаную барсетку, сунула в свой рюкзак. В барсетке были паспорта, права, банковские карты, телефон, наличка — всё, что связывало его с нормальной жизнью. Сейчас у него не было ничего.

— Так нет при тебе ничего? — спросил парень в очках. — Ни документов, ничего что могло бы подтвердить твои слова?

— Выходит, что ничего…— вынужден был признать Артём. Он почувствовал, как по спине побежал холодок. Без документов в чужом месте, среди незнакомых людей, которые уже смотрят на него с подозрением.

— Странно, — сказал коренастый — Семён. — Мужик в тайге, без группы, без документов, в невиданной одежде, — он кивнул на куртку Артёма, всё ещё расстёгнутую на груди, — и рассказывает про жену с дочкой, которых здесь нет. Ты это сам-то как объяснишь?

Артём опустил взгляд на свою куртку. Ярко-синяя, с неоново-зелёными вставками, на молнии, с логотипом известного бренда — стилизованная гора и надпись. В полумраке избы она казалась чем-то чуждым, почти инопланетным. Парни и девушки в своих брезентовых куртках и ватниках смотрели на неё так, будто он прилетел с другой планеты.

— А что в ней невиданного? Обычная горнолыжная куртка, — сказал он, чувствуя, как его голос звучит неубедительно. — Такие здесь все носят.

— Таких мы не носим, — отрезал Семён. — И не видели ни разу. Ткань какая-то чудная, швы проклеенные. Судя по надписям на ней, заграничная?

— Ну да, — простодушно кивнул Артём. — Импортная. Купил в спортивном магазине.

— В магазине, значит… Интересно, где это сейчас такие куртки продают?

— Да ладно, ребята, хорош вам прикалываться, обычная горнолыжная куртка, в любом спортивном магазине в Москве можно купить такую.

— В Москве? — переспросила девушка с косами, отставляя чайник. — Так ты москвич?

— Да. Из Москвы. Я ж говорю с семьёй выбрались покататься здесь на лыжах.

— А почему без документов в тайгу пошёл? — продолжал допрос Семён. — Граница тут недалеко. Может, ты вообще не советский?

— Как это — не советский? — Артём даже растерялся. — Я русский. Из России.

— Из Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, всмысле? — уточнил парень в очках, поправляя очки.

— Ну… — Артём запнулся. Какая-то странная формулировка. Обычно говорят просто “Россия”, или “РФ”, но тут… Он вдруг подумал, что с этими людьми происходит какой-то языковой сбой. Они говорят так, будто живут в другой эпохе. Одежда, рюкзаки, лыжи деревянные. И Свердловск вместо Екатеринбурга— Ну точно видать какие-то исторические реконструкторы или типа того, хрен поймёшь, их сейчас столько развелось.

— Ты что, не знаешь, как называется твоя республика? — в голосе парня в очках появилось подозрение.

— Знаю, конечно, — Артём поморщился. — Российская Федерация, теперь.

Наступила тишина. Такая густая, что стало слышно, как потрескивают дрова в печке.

— Что значит “теперь”? — Медленно спросил белобрысый, который растирал ему ногу. Его руки замерли. — С какого это “теперь”?

Артём посмотрел на него. На его молодое, обветренное лицо, на светлые волосы, на эмблему на куртке. Эмблема была ему знакома. Он видел её где-то на старых фотографиях связанных с СССР. В голове что-то щёлкнуло, но он ещё не мог ухватить эту мысль.

— Вы ребята из какого сообщества? Какие-то исторические события тут восстанавливаете?