Детектив с Черным Шрамом

Глава 1. СЛЕПОЙ ЗРЯЧИЙ

Туман в Линн-Коре не был слепым. Он был зрячим. Он лип к коже тысячами невидимых щупалец, впитывая пот, воруя тепло и нашептывая на грани слуха обрывки чужих кошмаров. Он был первым свидетелем и последним пристанищем. И сейчас, в условное «утро», он пожирал переулок за Собором Святого Разложения, превращая мир в размытую акварель, написанную чернилами и пеплом.

В центре этого савана, неподвижный, как один из шпилей-позвоночников Собора, стоял детектив Эоган. Его длинный блейзер, мокрый от испарений, висел на нем тяжело, но ни единой складкой не нарушал его идеальную, отстраненную статичность. Две седые пряди, как призрачные клыки, вырвались из-за ушей и застыли на фарфоровой коже щек. Он не обращал на них внимания.

Его взгляд был устремлен не на тело, распластанное на брусчатке. Не на алую лужу, что медленно сливалась с вечной влагой камня. Его черные глаза, лишенные блеска, смотрели сквозь. Через труп, через туман, через саму реальность.

Воздух вокруг него сгустился и замер. И тогда стены ближайших зданий, сложенные из влажного плоть-камня, шевельнулись.

Они не треснули. Они приоткрылись. Как веки спящего гиганта. Из трещин и пор проступили десятки, сотни глаз. Белков не было видно — лишь зрачки, цвета старой вороненой стали, налитые безразличием вечности. Они были того же оттенка, что и подвеска в его руке — тот самый «неоновый глаз» с темно-синей радужкой, который он медленно перекатывал между большим и указательным пальцами.

Глаза на стенах смотрели на тело. Смотрели на Эогана. Смотрели в него.

Он не моргнул. Его веки опустились лишь раз — медленно, контролируемо, словно затвор камеры, фиксирующей невидимое. Внутри него, за маской аскета, работал совершенный механизм.

Щелчок. Логика (Те). Факт: мужчина, лет сорока. Одежда бедная, но чинная. Единственная ценность — медный амулет на шее, теперь залитый кровью.
Щелчок. Интуиция (Ni). Нестыковка: убийство в таком месте — рисковое. Почему здесь? Не для ограбления. Это сообщение. Или… жертвоприношение?
Щелчок. Ощущение (Se). Он сделал неглубокий вдох, приоткрыв рот. Воздух был пропитан смрадом гниющего металла, медной сладостью крови и чем-то еще… чем-то острым, электрическим, словно после вспышки запретной магии.

Его пальцы, одетые в тонкую черную кожу, сомкнулись вокруг подвески. Холодный сапфир впился в ладонь.

И глаза на стенах зашептали.

Это был не звук, а вибрация, входящая прямо в мозг. Хор безголосых теней.
…Страх…
…Не его… Чужой страх…
…Большая тень… малая тень… большая тень съела малую…
…Плата… долг…

Эоган повернул голову, его взгляд скользнул по стене, усыпанной очами видения. Он поймал один конкретный «взгляд» и замер, вступая в безмолвный диалог.

«Покажи мне», — приказал он мысленно.

Один из глаз на стене, прямо над телом, моргнул. И в сознание Эогана хлынул не образ, а ощущение. Вспышка панического ужаса. Тень, падающая на жертву. И… запах. Тот самый, что он уловил секунду назад. Запах озона и статики.

Он знал этот запах. Он был визитной карточкой одного из «Титулованных».

Эоган медленно выдохнул. Воздух с шипением вырвался из его легких. Он резким, отточенным движением снова закинул седые пряди за ухо.
— Не ограбление, — его голос прозвучал как удар обухом по глыбе льда — тихо, четко и смертельно холодно. Он не обращался ни к кому. Констатация факта для самого себя. — Очищение.

Глаза на стенах, получив ответ, начали медленно таять, втягиваясь обратно в слезящийся камень, оставляя после себя лишь влажные полосы.

Эоган последний раз взглянул на тело. Его взгляд упал на его собственную, разжатую ладонь. Он легонько потер подушечку большого пальца об указательный, словно ощупывая невидимую нить, которая только что привела его к порогу истины.

Ниточка нашлась. И она вела прямиком в самое логово здешнего ада — к другому «Титулованному». К тому, чья сила пахла озоном и кто считал себя вправе вершить свой суд.

Дело только начиналось. А хладнокровный зрячий в мире слепых уже видел его конец.

Он разогнулся. Позвонки встали на место с тихим, почти неслышным щелчком, будто защелкнулся замок на его броне из плоти и воли. Две седые пряди, непокорные, как сама память, снова соскользли вперед, оттеняя фарфоровую бледность его кожи и идеальную, почти скульптурную линию скулы, пересеченную единственным диссонансом — черным шрамом. Шрам не был рельефным; он казался нарисованным на коже тушью, впитавшейся так глубоко, что стала частью плоти. Он был холодным на ощупь. Всегда.

Эоган резким, привычным жестом — не раздражения, а ритуала — снова закинул пряди за ухо, и на мгновение в тусклом свете псевдосолнца проступила вся восточноазиатская строгость его черт: прямой нос с низкой переносицей, темные глаза с характерным эпикантусом, казавшиеся еще глубже под прямыми, негустыми бровями. Его иссиня-черные волосы, жесткие и прямые, были насильно убраны назад, но в них бушевал контролируемый хаос, готовый вырваться наружу в любой момент.

Он сделал шаг от тела, и его деконструированный блейзер взметнулся, на миг обнажив кровавую подкладку и обтягивающий кроп-топ внизу, подчеркивавший атлетический рельеф торса. Дождь из конденсированной скорби отбивал дробный ритм по его плечам.

Именно в этот момент из-под свисающей с карниза гниющей арматуры, словно сгустившаяся тень, возник кот.

Животное было угольно-черным, но призрачный свет выхватывал на его шерсти редкие, хаотичные полосы и пятна алебастровой белизны, словно кто-то провел по ночи перстом, оставляя следы нездешнего мела. Но главное — его глаза. Они были не зелеными или желтыми. Их радужки светились тусклым, темно-синим неоновым свечением, абсолютно идентичным тому, что пылало в подвеске, которую Эоган все еще сжимал в руке. Два живых ока, брата тем сотням, что только что смотрели со стен.

Кот сидел неподвижно, обвив хвостом лапы, и его неоновый взгляд был устремлен не на детектива, а в точку за его спиной, туда, где несколько минут назад лежало тело.

Эоган замедлил шаг. Его собственный взгляд на секунду потерял фокус, следуя за направлением кошачьего. Он не видел ничего, кроме струящегося тумана. Но кот видел. И Эоган чувствовал.

Он бесшумно присел на корточки, его тактические брюки плавно обтянули мышцы. Он не протянул руку, не издал призывного звука. Он просто смотрел, позволяя своему дару течь навстречу другому, животному, сознанию. Воздух снова застыл, но на этот раз тишина была иной — не выдавленной волей, а разделенной.

Глаза кота медленно моргнули, и в тот же миг в сознании Эогана, поверх шепота угасающих голосов из камня, пронеслось одно-единственное, хрустально-ясное ощущение: запах миндаля и озона.

Это не было воспоминанием. Это было предупреждением. След, который великий охотник уловил раньше него.

Эоган медленно выпрямился. Его пальцы снова сомкнулись вокруг «лунной подвески», и холодный сапфир словно отозвался едва заметной пульсацией на присутствие кота — тихий сигнал между двумя проводниками в мире слепых.

— Идем, — тихо произнес он, и это прозвучало не как приказ, а как констатация общего решения.

Кот, не меняя позы, лишь наклонил голову, его неоновые глаза на мгновение поймали взгляд детектива. Затем он плавно развернулся и бесшумно ступил в тень, растворившись в ней так же быстро, как и появился. Но Эоган знал — он пойдет по тому же следу.

Запах миндаля и озона. Это был уже не просто след. Это был путь. И он вел прямиком в глотку к тому, кто пах озоном от запретной магии и, возможно, горьким миндалем — символом яда и цианида.

Запах миндаля и озона висел в воздухе шлейфом, невидимой нитью, которую только он и его невольный путеводный дух могли видеть. Кот двигался бесшумно, его алебастровые полосы мерцали в гуще тумана, как маяк в подземном море. Эоган следовал за ним, его шаги были бесшумны на мокром плоть-камне. Его взгляд, лишенный всякой любознательности, сканировал окружающий хаос, выискивая паттерны, невидимые обычному глазу.

Туман сгустился, закрутившись воронкой в одном из слепых переулков, упиравшихся в стену Канцелярии Вечной Петиции. Но это была не стена. Вернее, не совсем стена. В месте, где должны были сходиться два прогнивших здания, зияла пробоина. Но не дыра от разрушения. Это был разлом.

Он выглядел как вертикальная щель в самой реальности, заполненная пульсирующей, абсолютной чернотой. Края разлома светились багровым, как раскаленная докрасна проволока, и от него исходил тот самый концентрированный запах — сладковатый миндаль и резкий, бьющий в нос озон. Воздух вокруг звенел от статического напряжения, заставляя волосы на руках Эогана вставать дыбом.

Кот остановился в пяти шагах от аномалии, сел на задние лапы и уставился своим неоновым взглядом в пульсирующую темноту. Он издал тихий, почти неслышный звук, нечто среднее между шипением и мурлыканьем, — предупреждение или признание.

Эоган замер. Его пальцы сжали «лунную подвеску» так, что костяшки побелели. Холодный сапфир в ее центре вспыхнул яростным синим светом, отбрасывая резкие тени на его лицо. Он чувствовал, как дар бушует внутри него, требуя выхода. Стены вокруг уже начинали шевелиться, наливаясь слепой яростью очей. Но он подавил это волнение. Сейчас ему нужна была не ярость, а ледяная ясность.

Это была не засада. Не логово. Это был портал. Врата, ведущие в иную часть Линн-Кора, в измерение, где правила писались иными Титулованными. Убийца не просто скрылся. Он ушел в место, куда лишь единицы решались ступить.

Эоган сделал шаг вперед. Запах ударил в лицо с новой силой. Он поднял руку с подвеской, и ее свет врезался в багровое сияние разлома, на миг подсветив то, что было внутри. Не формы, не очертания. Лишь нарастающее, бездонное присутствие. Нечто огромное и древнее, что только что обернулось и заметило свет его разума на своем пороге.

Он нашел не убийцу. Он нашел дверь.

А двери в Линн-Коре имели привычку открываться в обе стороны.

Глава 2. АКСИОМЫ ХАОСА

Синий свет подвески погас, словно перерезанная нить. Эоган резко опустил руку, развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь от разлома. Его спину, прямую и незыблемую, обдавало волнами искаженного пространства. Он не видел, как багровые края портала сомкнулись чуть плотнее, словно рана, на мгновение приоткрывшая свои глубины, снова затянулась. Но он чувствовал это — как тихий щелчок в основании черепа, звук захлопнувшейся ловушки, в которую он не попал.

Кот, исполнив свою роль проводника, растворился в тенях. Его не было видно, но Эоган знал — он где-то рядом. Все они всегда были рядом.

Он не пошел по следу. Следа больше не было. Была лишь аксиома: один из Титулованных переступил черту. И теперь Эогану предстояло вывести из этой аксиомы всю последующую теорему возмездия.

Его кабинет в Канцелярии Вечной Петиции встретил его гробовой тишиной, которую он сам и выстроил здесь, камень за камнем. Воздух был чист и холоден, пахло озоном от его собственной, уже угасшей силы и слабым ароматом древесных углей из прихожей. Он сбросил блейзер на вешалку-крюк, и тот повис, словно содранная кожа какого-то тенебразного существа. Под ним обнажился деструктивный кроп-топ, на котором красная строчка-молния казалась свежим шрамом.

Он прошел к столу из черного базальта. Ничто не было нарушено. Три ручки лежали строго параллельно. Он провел пальцем по полированной поверхности, сметая несуществующую пыль, и лишь тогда позволил себе опуститься в кресло.

Его взгляд упал на «Стену Связей». Безупречный хаос. Десятки нитей, фотографий, символов. В самом центре — схема Линн-Кора, испещренная отметками. Он подошел к стене, его пальцы потянулись к одной из красных нитей. Она вела к символу, обозначавшему «Титулованных».

Они не были организацией. Они были симптомом. Как реакция иммунной системы на болезнь, мир рождал их, чтобы хоть как-то уравновесить собственное падение. Каждый из них получил свою силу — свой Дар-Проклятие — в момент величайшей личной трагедии, ценою того, что было дороже жизни. И каждый был обречен нести это бремя в одиночку, поддерживая хрупкий баланс в аду.

Судья.Палач.Хранитель.Смотритель. У каждого была своя роль. Своя юрисдикция в этом царстве безумия.

Эоган знал их если не всех, то многих. Его дар — быть Зрячим — был одним из самых древних и всеобъемлющих. Он был арбитром, последней инстанцией, когда правда была сокрыта даже от других стражей.

Его пальцы легли на символ, обозначавший Судью Ингве. Старое, почти стершееся изображение весов, покрытых инеем. Именно его способности были связаны с озоном — чистым электрическим разрядом безжалостного правосудия. Ингве очищал. Выжигал слабость. Но он был методичен, почти бюрократичен. Он не оставлял тела в переулках. Не использовал яд.

Запах миндаля.

Эоган отвернулся от стены. Его взгляд сфокусировался на кончиках его собственных пальцев. Он легонько потер подушечку большого пальца об указательный.

Логика (Те) выстраивала цепь. Факт: убийство. Факт: след ведет к порталу, связанному с Титулованным. Факт: почерк не соответствует известным профилям.
Интуиция (Ni) рождала гипотезу. Это не Судья. Это кто-то новый. Или... кто-то старый, кто изменил свои правила. Кто-то, кто решил, что древний договор Титулованных больше не стоит бумаги, на которой он был написан.

Он подошел к столу и взял одну из трех ручек. Движение было точным, выверенным. Он открыл чистый лист и вывел одно слово каллиграфическим, острым почерком:

УЗУРПАТОР.

Тот, кто незаконно присваивает себе власть. Тот, кто покушается на установленный порядок вещей.

И если это так, то убийство в переулке — не преступление. Это манифест. Объявление войны.

Тишина в кабинете сгустилась, стала звенящей. Эоган откинулся на спинку кресла. Его веки медленно сомкнулись. Он не видел больше стен кабинета. Перед его внутренним взором простирался весь Линн-Кор — израненный, стонущий, пропитанный болью. И где-то в его самых темных, самых забытых щелях, новый хищник готовил свой следующий ход.

Охота только начиналась. Но теперь охотник знал, что его добыча была не жертвой, а конкурентом. И это меняло все правила игры.

Его рука потянулась к аппарату для приготовления чая. Пока вода закипала, его мозг, абсолютно сфокусированный, начал просчитывать бесчисленные ходы и возможные контрходы. Ему нужна была не улика. Ему нужна была стратегия.

И первый шаг в этой стратегии был самым опасным. Ему предстояло сделать то, чего он избегал всеми силами. Ему нужно было вступить в контакт с другим Титулованным.

Вердикт был вынесен. Преступник, чье сознание было туманной дымкой страха и оправданий, бесследно испарился из зала суда, оставив после себя лишь кристаллизовавшуюся каплю чистого вины, которая с тихим звоном упала в ларец из черного дерева на столе Судьи.

...Эоган стоял на краю зала. Он не видел, как тот вошел. Судья Ингве просто материализовался в своем кресле, будто он был неотъемлемой частью этого пространства, его гравитационным центром.

И он был… совершенством. Не человеческим, не земным. Точно скульптор, одержимый геометрией и асексуальной чистотой линий, высек его из единого куска лунного мрамора и вдохнул в него жизнь ледяным ветром. Его лицо было удлиненным и утонченным, с высокими скулами и идеально прямым носом. Кожа — абсолютно белая, без единой поры или кровинки, казалась фарфоровой маской.

Но главное — его волосы. Они были неестественно длинными, тяжелой, струящейся массой, спадающей с его головы и плеч и растекающейся по полу роскошным, волнистым ореолом. Они не были кудрявыми — это были идеальные, бархатистые волны, как на полотнах старых мастеров, изображавших ангелов. И их цвет… это был не просто рыжий или золотой. Это был цвет небесного заката. Тот самый нежный, неуловимый градиент, когда ультрамарин ночи на горизонте мягко сливается с последними каплями расплавленного золота и розовой дымки. Каждый локон переливался этим закатным сиянием, словно в них была заключена память о последнем прекрасном солнце, которое мир Линн-Кор когда-либо видел.

Это великолепие волос лишь сильнее оттеняло его глаза. Они были огромными, миндалевидными, и лишены какого-либо цвета. Радужная оболочка была прозрачной, как кварц, сквозь которую виднелись лишь расширенные, черные как бездна зрачки. В них не было ни любопытства, ни гнева, ни признания. Только бесконечная, безвоздушная пустота.

Он был одет в одеяние, не имевшее отношения к миру живых. Длинный, струящийся халат из ткани, похожей на застывший дым, серебристо-серого цвета. Его складки не колыхались, когда он двигался; они лежали в идеально рассчитанном, статичном порядке. Его руки, длинные и изящные, с тончайшими пальцами, покоились на подлокотниках трона, почти теряясь в сияющем водопаде его волос. На одном пальце — печатка из бледного опала.

В зале, где несколько секунд назад витал ужас, воцарилась абсолютная тишина. Даже воздух, обычно наполненный шепотом Линн-Кора, замер, придавленный величием этой фигуры. Люди, редкие свидетели, застыли, не в силах отвести взгляд. Они не видели в нем человека. Они видели воплощенный Закон, идола, чья холодная, неземная красота, увенчанная сиянием вечного заката, вызывала не желание, а священный трепет.

Судья Ингве медленно перевел свой прозрачный взгляд на Эогана. Движение было плавным, механическим, лишенным всякой биологической прерывистости. Роскошные волны его волос даже не шелохнулись.

— Зрячий, — его голос был подобен звону хрустального колокола, удар которого замораживает кровь. В нем не было тембра, не было тепла. Только чистая, нефильтрованная информация. — Твое присутствие нарушает ход слушаний.

Один из присяжных, ошеломленный видом Эогана и нарушением протокола, непроизвольно кашлянул, чтобы прочистить горло.

Это длилось долю секунды. Палец Судья едва заметно шевельнулся. В воздухе над головой нарушителя возникла крошечная, сверкающая сфера статического электричества. Она не причинила боли. Она лишь издала тихий, оглушительный хлопок, на миг парализовав все нервные окончания в его теле. Мужчина застыл с открытым ртом, глаза его расширились от немого ужаса. Больше ни один звук не посмел нарушить тишину.

Эоган не дрогнул. Он видел, как в прозрачных глазах Ингве отразилось его собственное, искаженное восприятие — не человек, а схема, набор логических предпосылок и выводов.

— Правосудие уже свершилось, — ответил Эоган, его собственный, бархатно-хриплый голос прозвучал грубым и человечным на фоне хрустального звона Судьи. — Я пришел не как свидетель. Я пришел как арбитр. Нарушен Договор.

Прозрачные глаза Ингве не моргнули. Моргать было нечему.
— Договор есть система. Нарушение системы подлежит устранению. Ты принес доказательство?

— Я принес аксиому. Убийство. След ведет к разлому. Почерк… не твой. Но сила пахнет озоном.

Судья склонил голову на едва заметный угол. Это был не жест заинтересованности, а движение процессора, обрабатывающего новые данные.
— Озон — это очищение. Я — Судья. Я не убиваю. Я выношу приговор. Ты ищешь Узурпатора.
Он произнес это слово так, будто это был медицинский термин, обозначающий редкую болезнь.

— Он использует твою сигнатуру. Бросает вызов тебе. Или… — Эоган сделал паузу, его взгляд упал на ларец с кристаллом вины, — …он пытается создать свой собственный суд.

Впервые за всю беседу между ними повисло молчание, которое было чем-то большим, чем просто отсутствие звука. Это была тишина двух вселенных, сталкивающихся своими законами.

— Гипотеза имеет право на существование, — наконец изрек Ингве. Его тон не изменился ни на йоту. — Нарушение подлежит устранению. Ты получишь доступ к Архиву Чистых Деланий. Там ты найдешь записи обо всех зафиксированных проявлениях силы, аналогичной моей, за последние пять циклов.

Он не предложил помощь. Не выразил беспокойство. Он предоставил ресурс, как система выдает доступ по запросу, соответствующему протоколу.

Эоган кивнул. Этого было достаточно. Большего он и не ждал. Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда хрустальный голос остановил его.

— Зрячий.

Эоган обернулся.

Прозрачные глаза Судьи были по-прежнему пусты.
— Если гипотеза верна, и Узурпатор создает свою систему… то твоя функция как Арбитра становится избыточной. Ты понимаешь логику этого утверждения?

Эоган замер. Он понял. Понял прекрасно. Если появляется новый суд, то старому арбитру в нем нет места. Охота, на которую он идет, — это не просто поимка преступника. Это битва за саму необходимость его существования.

— Я понимаю, — его голос прозвучал тише, но тверже. — Тогда я стану не Арбитром, а Палачом.

Он вышел из зала суда, не оглядываясь. За его спиной воцарилась все та же безмолвная, совершенная тишина. Судья Ингве уже забыл о нем. Его прозрачный взгляд был устремлен в пустоту, видя лишь бесконечные, идеальные цепочки причин и следствий, которые ему предстояло распутать. Его работа была далека от завершения. И его ничуть не волновало, кем станет Зрячий — Арбитром, Палачом или просто еще одной строкой в его бесконечном протоколе.

Архив Чистых Деланий оказался не комнатой, а измерением. Эоган стоял в центре вращающейся сферы, сплетенной из лучей холодного света. Вместо полок — бесконечные спирали мерцающих символов, каждый из которых был сгустком памяти, протоколом свершившегося правосудия. Воздух звенел от чистоты, здесь не было места шепоту тумана — лишь безжалостный гул абсолютного порядка.

Эоган поднял «лунную подвеску». Неоновый глаз в ее центре вспыхнул, и лучи света отозвались, выстраиваясь в сложные узоры. Он мысленно произнес искомые параметры: Проявления силы. Атрибуты: озон, электрический разряд. Период: пять циклов. Исключить: Судья Ингве.

Сфера взорвалась движением. Мириады символов понеслись мимо, образуя реку из данных. Эоган стоял неподвижно, его взгляд был устремлен внутрь, пропуская через себя этот поток. Он не читал — он ощущал. Логика (Те) отсекала нерелевантное, Интуиция (Ni) выискивала скрытые паттерны.

И он нашел. Не вспышку, не явное преступление. Отсутствие.

Целая череда мелких дел — нарушения договоров между гильдиями, акты неподчинения — которые должны были быть рассмотрены Судьей, просто... исчезли из системы. Их не отклонили, не закрыли. Их стерли, как стирают ошибочный символ с чистой доски. А на месте этих пробелов висел едва уловимый, чужеродный энергетический след. Тот самый запах озона, но с горьким привкусом миндаля — признак не санкционированного очищения, а самодеятельности.

Это был не Узурпатор. Это был Канцелярист. Мелкий служащий системы, который решил, что может редактировать законы мироздания, прежде чем они дойдут до Судьи.

И тогда части головоломки встали на свои места с тихим, неумолимым щелчком. Убийство в переулке. Грубое, демонстративное. Не похожее на тихую работу по стиранию данных. Это был не акт скрытности. Это был сигнал. Канцелярист, набравшись смелости от своей безнаказанности, решил бросить вызов самому Судье, совершив преступление и оставив его «автограф». Он не просто нарушал закон. Он издевался над ним.

Эоган опустил подвеску. Сфера света погасла, вернув его в тишину архива. На его лице не было ни торжества, ни гнева. Было холодное понимание.

Он знал, где его искать. Тот, кто умеет стирать информацию из величайшего архива, не станет прятаться в трущобах. Он будет там, где есть доступ к системе. В самом сердце Канцелярии Вечной Петиции. В отделе Оцифровки Протоколов.

Эоган вышел из архива. Его шаги по коридорам Канцелярии были бесшумны, но в них появилась новая, хищная целеустремленность. Он больше не следовал за запахом. Он шел к его источнику.

Он проходил мимо открытых дверей, за которыми клерки, сгорбленные над светящимися экранами, вводили данные. Они были серой, безликой массой, частью механизма. Один из них, ничем не примечательный мужчина в простой серой робе, на секунду поднял голову. Их взгляды встретились.

И Эоган увидел.

Не страх. Не вину. В глазах клерка вспыхнул на мгновение огонек — не ярости, а превосходства. Тот самый взгляд мелкого чиновника, который знает, что он обвел вокруг пальца всю систему. Он тут же опустил глаза, снова став невидимым. Но Эоган уже все понял.

Он не стал его останавливать. Арест здесь, в священных стенах Канцелярии, был бы слишком милостив. Это требовало иного подхода. Более личного.

Эоган прошел мимо, не замедляя шага. Он вышел на улицу, в объятия вечного тумана. Он знал, что Канцелярист наблюдает за ним через тысячи глаз системы. Пусть наблюдает. Пусть думает, что ушел от возмездия.

Эоган свернул в темный, безлюдный переулок, где туман был особенно густ. Он достал свою подвеску и сжал ее в кулаке. Он не вызывал глаза на стенах. Он посылал иной сигнал — тихий, неотслеживаемый, предназначенный только для одного существа в этом городе.

Он ждал. Несколько минут, которые показались вечностью. И тогда из тени, бесшумной поступью, вышел черный кот с неоновыми глазами. На этот раз в его взгляде не было простого признания. Было понимание задачи.

Эоган медленно кивнул.

Охота перешла в свою заключительную фазу. Фазу засады.

Эоган стоял в сердце переулка, ставшего его операционной. Туман за его спиной сомкнулся, словно бархатный занавес, отсекая шумный, безумный мир Линн-Кора. Здесь царила лишь тишина, нарушаемая мерным ритмом его дыхания и беззвучным присутствием кота, чьи неоновые глаза glowed в полумраке.

Он разжал кулак. «Лунная подвеска» лежала на его ладони, холодный сапфир в ее центре мерцал ровным, зловещим светом. Он не смотрел на нее. Его взгляд был обращен внутрь, к тому месту в его сознании, где логика и интуиция сплелись в безупречный охотничий инстинкт.

Он видел не переулок. Он видел сеть.

Тончайшие, невидимые нити его дара уже тянулись от него сквозь стены, сквозь туман, сквозь самые основы реальности Линн-Кора. Они обволакивали Канцелярию Вечной Петиции, ощупывали ее энергетический контур, искали брешь, сотворенную наглым клерком. Он не читал мысли. Он читал закономерности. Малейшие искажения в потоке данных, всплески гордыни, исходящие из отдела Оцифровки — все это было для него ярче любого сигнала.

Кот у его ног издал тихое, похожее на мурлыканье урчание. Животное повернуло голову, и его неоновый взгляд указал в пустоту, но для Эогана это было точным вектором. Он кивнул, почти незаметно.

— Он думает, что невидим, — тихо произнес Эоган, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню. — Он думает, что, притаившись в сером потоке данных, он в безопасности. Что система защитит его.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла.

— Но он забыл одну вещь. Я — не система. Я — тот, кого система породила, чтобы находить таких, как он.

Он поднял подвеску. Синий свет вспыхнул ярче, и на мгновение в переулке, в разрывах тумана, проступили сотни пар таких же неоновых глаз. Они смотрели не на Эогана. Они смотрели сквозь него, в одну точку на другом конце города, прямо на дрожащего от самодовольства человека перед мерцающим экраном.

— Он считает себя хищником, — прошептал Эоган, и его слова повисли в воздухе, превращаясь в обещание. — Но в этих стенах есть лишь один настоящий хищник. И его стая… уже смотрит на добычу.

Он резким движением сжал подвеску в кулаке, и все глаза разом погасли. Переулок поглотила тьма, сомкнувшаяся над двумя фигурами — человеком и зверем, объединенными одной целью.

Охота началась. И ее финал будет тихим, личным и абсолютно беспощадным.

Послесловие для читателя

Тень над Линн-Кором сгущается. Наглый преступник, узурпировавший силу Титулованных, считает себя неуязвимым в сердце системы. Но он не учел одного — хладнокровной ярости Зрячего.

Что ждет Эогана в логове канцеляриста? Какие тайны откроются ему, когда он встретится с Узурпатором лицом к лицу? И какую цену придется заплатить за правду в мире, где сама реальность строится на лжи?

Продолжение истории — в следующих главах.