Дети Алой Стены

«Мы перестали искать свет в конце тоннеля. Мы срослись с этой тьмой. Теперь мы ищем лишь того, чьё плечо почувствуем рядом в кромешной мгле. И нас больше не пугает мрак. Пугаются его те, кто лишь зашёл сюда ненадолго. А мы — те, кто живёт в нем вечно. И от нашего спокойствия у них стынет кровь». —Алые воины

— Командир, скажите... каково это — защищать Алую Стену?

Я поднимаю взгляд на того, кто спросил, но в памяти его лицо не задерживается. Только голос, будто чужой эхо. Не отвечаю. Вместо этого указываю на мальчишку лет пятнадцати, который сидит у костра и чинит свой латный наруч. Его пальцы не дрожат, хотя он только что вернулся с караула, где видел, как Тени шевелятся в тумане.

— Видишь? Он не боится. Он уже пережил свой худший страх. Он видел, как его друзей разрывают на куски. Теперь он ничего не боится. Теперь он пуст.

Вот наш секрет: не сила, не доблесть, а пустота.

Именно из таких, как он, и строили Стену. Не из камня. Из нас. Из наших костей, спрессованных в дисциплину. Из нашего страха, переплавленного в молчаливую ярость. У каждого из нас есть шрамы, которые видны, и те, что скрыты поглубже — под рёбрами, где болит по ночам, и в голове, где сны громче, чем крики часовых.

Здесь не бывает «уставших». Здесь бывают «ещё живые». Или «уже мёртвые». Третьего не дано. Ты либо держишься, либо падаешь с внешнего карниза, и все делают вид, что не заметили. Или что это был несчастный случай. Мы мастерски находим несчастные случаи.

Иногда мне кажется, что мы все уже давно мёртвы. Что мы просто призраки, которые ещё не поняли, что с ними случилось. Что Алая Стена — это чистилище, а не крепость. И мы обречены переигрывать свою гибель снова и снова, пока не поймём, в чём был наш промах.
Говорят, разум перед смертью показывает последнюю и самую яркую иллюзию. Самую желанную. Самую болезненную. Иногда, когда ветер воет особенно жутко, мне кажется, я слышу, как по камням скребется чей-то разум, пытаясь вылезти наружу и дописать свою сказку до счастливого конца.

Нас не воспитывали героями. Нас выдрессировали щитами. Наша задача — не победить. Наша задача — стоять. Пока есть хоть капля сил в мышцах, пока взгляд ловит свет. Чтобы тот, кто стоит за твоей спиной — твой напарник, твой брат, тот самый пацан с пустыми глазами — прожил ещё одну смену. Ещё один день.
И когда она рухнет, мы рухнем вместе с ней. Не вперёд, на врага. Внутрь. В себя. А потом попытались собрать друг друга из осколков, как всегда это и делали.

Мы не спасем мир. Его уже не спасти.
Но можно ли спасти хоть кого-то. Хоть одного человека. Вытащить его из-под обломков его же рассудка.
я можно собрать далеко не всё. Иногда самые важные осколки так и остаются лежать в пыли. И ты учишься жить с дырой внутри, которая свистит на ветру, напоминая, что ты — уже не целое. Просто груда обломков, которая ещё двигается.

И самое страшное — это даже не боль. Это тишина, которая приходит после. И в ней ты слышишь тот самый вопрос, на который у меня до сих пор нет ответа:
«А мы все умрём?»

И мой собственный голос, который тогда солгал:
«Нет».

— Ложь, — ответил незнакомец. Его голос был жёстким, как хлёст удара.

Я не понял. Слова звучали ясно, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

— А ты и не поймёшь. Ведь ты никогда не ходил по краю бездны.

Тень скривила губы — я почти видел усмешку.

— В этом вы правы, командир. Я жив счастливо. А вам... не повезло.

И в этот миг воздух прорезал звон. Колокол. Протяжный, раскалывающий ночь. Удар за ударом — тревога, зов.

Я поднялся. Медленно, будто отрываясь от сна. Сердце загудело в такт колоколу. Я взял свой тяжёлый меч со стены. Его вес вернулся в ладонь, как старая память.

— Время пришло, — сказал я себе.

И вышел в коридор, где камень дрожал от звона, а ночь ждала за воротами.

Цепи дрогнули, створы пошли назад, металл заскрежетал — звон колокола бил в грудь, отмеряя каждый дюйм открывающегося проёма. Холодный воздух ударил в лицо: снег, гарь, мокрая пыль на языке. За воротами — колонка малышей, тесно сбитых в серую гроздь. Куртки чужие, рукава помечены углём, сапоги велики, шнурки болтаются. Глаза — ровные, без вспышек, как вода в лохани перед боем.

Шаг вперёд. Камень под каблуком скрипнул, будто возражая. На левом фланге — мальчишка и девочка, лет семь-восемь. Держатся ладонями так, что косточки белеют. За их спинами — наш солдат, слишком крепко сжавший девочке плечо; хватка не охрана, а собственный страх. Мальчишка тянется ближе, не двигаясь; подбородок упрямый, губы сжаты. У девочки взгляд — настороженный, короткий, как вдох перед шагом в воду.

Сбоку встаёт Тироль. Серебро бороды в инею, голос глухой, будто через дверь.
— Из Деревень, — сообщает без оценки. — По распоряжению. Родители подписали.

Колокол не замолкает; в перебоях слышно, как башня отвечает низким гулом — камень резонирует, в кладке ходит дрожь. Ладонь ложится на эфес — привычный вес стал якорем. В такие минуты слова не нужны.

— Продержатся? — спрашиваю негромко.
Тироль смотрит не на детей — на стену, на швы, на снег, что тянет по ветру.
— Пока не станет всё равно, — отвечает так, как ставят печать.

Мальчишка поднимает глаза. Встречаемся взглядом — и что-то старое, забытое, рвётся из глубины: вкус пыли в горле, чья-то рука слишком тяжелая на чужом плече, узкая ладонь рядом, которую удержать не смог. Колокол сменяет тон — треск в металле, будто внутренняя трещина дошла до края. По камню идёт волна; сторож на башне меняет стойку, крик глохнет в ветре.

— Время пришло, — говорю себе и стене.

Стража разносит команды, отводит малышей под навес, пересчитывает, ставит метки, раздаёт тёплую похлёбку — рутина, которая всегда пахнет похоронами. Девочка оглядывается ещё раз, мальчишка не отпускает её пальцы. Наш солдат ослабляет хватку — и сразу снова сжимает, будто боится, что мир рассыплется, если отпустит хоть одну детскую кость.

Снег шуршит по камню, колокол бьёт чаще. В небе, кажется, дрожит тонкая алая жилка — может, отблеск костров, может, просто ночь. Но стену уже ведёт. Идёт та самая волна, которую видишь раньше, чем слышишь. Мы стоим у горла крепости — и оно вот-вот кашляет кровью камня.

Колокол бьёт чаще. Звук делает шаг — и вместе с ним делает шаг мир.

***

Я тоже слышу колокол. Он как большая ложка, которой кто-то стучит по небу.
Держу чью-то ладонь. Тёплую и маленькую. Это моя… я не помню, как её зовут. Мы всегда держимся так — чтобы не потеряться в людях.

Нас ведут. Пальцы в чужой руке — у взрослого, крепкой, с синей жилкой у запястья. Он сжимает слишком сильно, и кожа под железными кольцами пахнет ржавчиной. Камень под ногами мокрый, и снег хрустит не так, как у нас в деревне — здесь снег злой, шершавый.

Мама идёт рядом и смотрит мимо меня. У неё новые серьги, блестят. Папа всё время улыбается не нам, а куда-то дальше, туда, где много крыш и дымов. Он сказал, что уезжать в большой город — это счастье. Мы «начнём жизнь». Он так сказал. «Мы не хотели детей, так вышло, да ещё двойня», — шепчет он стражнику и кивает, будто извиняется. Мне кажется, он говорит это не стражнику — себе. Чтобы внутри стало тихо.

Меня это не обижает. Просто непонятно. Если не хотели — зачем тогда мы? Я смотрю на маму: на губах краска, на пальце кольцо блестит, она красивая.Но не смотрит на меня. Говорит про комнаты в городе, про свет в окне, про рынки, где всё пахнет сладким. Мне хочется понюхать тот сладкий запах. Но здесь пахнет мокрым камнем и железом, и ещё кашей из чёрного котла у ворот.

Нас ставят в ряд. Мужчина в плаще считает вслух и ставит на рукав углём кривую букву. Мне щекотно, когда он касается куртки. Девочка — рядом. Я не помню её имя, но она точно моя: её ладонь знает мою. Если отпустить — упаду, это точно. Поэтому не отпускаю.

Стена большая. Она не как гора. Гора добрее. Стена смотрит, как человек, который ничего не хочет. Я смотрю на ворота: там мужчины в броне, у одного лицо в шраме. Он стоит ровно и не улыбается. Кажется, это главный. Я не знаю, почему это чувствую — просто так.

Папа говорит ещё слова — быстро, тихо, такие взрослые слова, что они пролетают мимо ушей, как воробьи. «Квота… по закону… город… работа…» Стражник кивает. Монеты звякают, и этот звук мне не нравится.

Я держу её руку крепче. Она тоже меня держит. У неё на щеке тёплая полоска — не кровь, просто грязь. Я хочу стереть, но боюсь отпустить. Рядом мальчик постарше шмыгает носом и делает вид, что не плачет. Девочка за ним прячет лицо в воротник. Никто не разговаривает. Здесь слова будто запрещены.

Нам дают миски. Каша горячая, пахнет жиром. Я не голоден, но ем. Если не есть — будет хуже, я знаю. Сестра ест маленькими глотками и не отпускает меня. Миска в её другой руке дрожит, каша качается, как пруд в ветреный день.

Колокол бьёт снова. Мне кажется, что он бьёт прямо внутри головы. Я думаю, что, наверное, в большом городе есть другой колокол — красивый, звонкий, как игрушка. Хочу увидеть. Папа говорил — там светло. Здесь темно.

Человек с шрамом проходит мимо. Он косится на нас и ничего не говорит. Мне хочется спросить его, сколько мы будем здесь и когда поедем дальше, но язык не слушается. Внутри сидит маленький комочек — он не даёт говорить, он только смотрит через глаза. Этот комочек — осторожный. Он знает, когда надо молчать.

Снег липнет к ботинкам, верёвки на голенище мокрые. У другой девочки развязался шнурок, и она не нагибается — просто стоит так, со свободной петлёй, будто боится упасть, если нагнётся. Я хочу помочь, но опять же — не могу отпустить.

Папа уходит в сторону, разговаривает с тем, в плаще. Мама тянет меховую накидку к горлу, сама дрожит, не потому что холодно, а потому что так надо. У неё глаза бегают — то на меня, то на людей, то куда-то за ворота. Она старается улыбаться, но улыбка не держится — сразу соскальзывает, как мокрый лист со стекла.

Кто-то говорит «Привыкнут». Кто-то отвечает «Быстро». Я не знаю, про кого они. Может, про нас. Может, про себя.

Я поднимаю глаза — там, на стене, висит колокол. Он не блестит, он темнее снега, и по нему ползёт тонкая трещина, как нитка. Когда он бьёт, мне кажется, что трещина шевелится. Это интересно и страшно. Я думаю, если трещина дойдёт до края, он расколется и упадёт. И станет тихо. Я хочу, чтобы стало тихо. Но, наверное, не станет.

Человек с шрамом — главный — вдруг смотрит прямо на меня. Не долго. Просто так, как смотрят на камень, который положили в нужное место. У него глаза усталые, но не злые. Я отвожу взгляд первым.

Девочка сжимает мою руку. Я её чувствую сильнее, чем всё вокруг. Я точно знаю: если отпустить, можно потеряться. Если держать — может быть, нет.

Нас ведут под навес. Там не так падает снег, и от котла идёт пар. Я чувствую, как теплеет в ладони, где миска. В другой ладони — наша рука. Она тоже тёплая. Это делает внутри маленький огонь. Он не греет, но светит. Совсем чуть-чуть.

Стражник ставит нас по трое, гладит нас по головам — не как своих, как чужих, но старается. Он говорит: «Скоро отдохнёте. Скоро будет легче». Я киваю, чтобы ему стало легче. Не потому что верю.

Где-то далеко, за стеной, гудит земля. Этот звук похож на то, как иногда гудит печь, когда её перекладывают дровами слишком быстро. Взрослые не замечают. Я замечаю. Дети всегда слышат раньше.

Я думаю о большом городе. О комнатах со светом. О сладком воздухе рынков. О том, как мама будет смеяться по-настоящему, не так, как сейчас. Думаю — и не верю. Не умею пока верить далеко. Я умею только держать руку рядом. И считать удары колокола, чтобы не распасться на части.

***

Пробуждает крик. Сначала кажется, что это во сне, но он не сходит с ушей. Темно. Камень холодит плечо. В казарме пахнет мокрой шерстью и кашей; дети спят рядами на соломе, кто-то сопит, кто-то во сне шепчет. Я осторожно высвобождаю руку — её рядом нет. Поднимаюсь, босиком ищу сапоги, но не нахожу, иду так.

Звук тянет к двери. Щель светится желтым, как глаз лампы. Пол скользкий от снега, принесённого сапогами. Я прижимаю ладонь к дереву, чувствую, как оно дрожит — то ли от моего сердца, то ли от колокола, который гудит далеко и глухо.

Открываю. Коридор узкий, сырой, факел коптит в нише, дым щиплет глаза. Дальше — дверь в соседнюю комнату, приоткрытая, полоска света режет темноту. Там слышно тяжёлое дыхание и чужие слова, сказанные таким голосом, который я уже запомнил в первый день. Я делаю шаг. Ещё один. Ладонь липнет к косяку.

За дверью — он. Тот самый стражник, что привёз нас. Он нависает, заслоняя свет. На постели — она. Моё сердце делает что-то неправильное.

Он лежит на ней, и его лицо искажено мрачной усмешкой. Слюна стекает по подбородку, а одна из его мощных рук крепко держит обе её руки. Она пытается вырваться, но его сила слишком велика. Стражник начинает срывать с неё одежду. Я не понимаю, что происходит, но чувствую: нужно что-то сделать.

Не думаю — бросаюсь. Он оборачивается. Вспышка железа. Удар короткий, в грудь — воздух исчезает, пол бьёт в лицо. В ушах звенит так, будто колокол вбили прямо в череп. Пытаюсь подняться — руки ватные. Хочу крикнуть её имя — и не нахожу его. Никогда? Или сейчас исчезло?

Лежу, прибитый к камню. Мир сужается в узкую щель: факел шипит, тени дергаются, его плечо гасит свет, её запястья зажаты в одной чужой хватке. Не вижу — знаю. Слышу рваное, не своё дыхание. Пахнет металлом, спиртом, мокрым деревом.

Она поворачивает голову. И смотрит прямо в меня.
— Братик… помоги… пожалуйста…
Три слова — как нож без рукояти. Берусь — режет. Отпустить — режет. Тело дерево. Ни пальца. Ни вдоха. Только сердце бьётся не в груди — в горле, мешая сказать хоть что-то.

Снаружи тревога. Колокол снова крошит ночь на осколки. Он шипит ругательство, пятится, исчезает в коридоре — туда, где бегут. Я ползу. Ладони скользят по холодному полу, ногти цепляются за щели. Добираюсь до края ложа. Касаюсь её плеча. Тёплая. Неподвижная. Глаза открыты — мимо меня.

Колокол бьёт снова. Раз. Другой. Третий. Я считаю, чтобы не разойтись. Потом внутри кто-то гасит свет: щёлк — и пусто. Имён нет. Лиц нет. Есть только звон, камень и рука, которая остывает у меня в ладони.

***

Прошли годы. Я стал удобным для стены: тихим, чистым, вовремя строем. Делал всё правильно, чтобы не думать.

Ночная смена. Нижний коридор сырой, пахнет плесенью и старым железом. Факел шипит, капает вода. За поворотом — шорох, чьё-то дыхание, запах кислого вина и кожи. Я ещё не вижу лица, но тело уже знает. Плечи сами твердеют, пальцы находят хват. Внутри поднимается что-то старое, без имени.

Я выхожу из тени. Он стоит, опираясь о стену, тяжёлый, постаревший, с флягой. Поворачивает голову — и всё исчезает, как если бы на лампу положили ладонь.

Туман.

Возвращается звук капели. Факел снова шипит. Я стою всё там же, только воздух другой — густой. На полу он лежит криво. Лицо смотрит в сторону, рот открыт, будто хотел что-то сказать и не успел. Тишина делает его ещё мёртвее.

Я долго смотрю и не понимаю, зачем. Не знаю, кто он для меня. Внутри пусто, как в котле после варки. Только руки — мои — дрожат. Смотрю на них и отступаю на шаг: будто это чужие. Будто в них жил кто-то другой и только что ушёл.

Где-то бьёт колокол — глухо, изнутри стены. Я закрываю уши ладонями, но слышу всё равно, через кости. Считаю удары, чтобы не рассыпаться: раз. другой. третий.

Потом опускаю руки. Факел шипит. Капли падают. Я стою над телом и стараюсь дышать ровно — как учили. Это мой первый убитый человек. И я не знаю, за что. Только колокол знает. Поэтому, когда он звенит, я всегда закрываю уши.

***

Бегу, не глядя под ноги. Воздух режет горло, в нём горит запах пепла. Добегаю до парапета — и замираю: стены нет. Не пролома — пустота. Алый камень лежит грудами. В пыли клубится свет костров. Из разлома льётся тьма — не шагает, а течёт, будто чёрная река, заполняя дворы и лестницы. Вой поднимается снизу — долгий, рваный, будто он разрывает мне грудь.

Сквозь пелену вижу своих — и как их уносит волна. Джест — падает без крика. Лайана — тянется подняться и застывает, глядя сквозь меня. Мастер держит сразу троих, железо стучит о камень — и вдруг тишина. Командир у ворот ещё ведёт голосом, но мрачный поток накрывает его — и он оседает на колени.

Хочу рвануть к ним — тело не слушается. Мир дрожит, сливается в ало-чёрную муть. И тогда чувствую взгляд. Поднимаю голову: из дыма на меня смотрит пустота — без глаз, без лица, но узнающая. Она идёт не спеша; каждый её шаг тянет время, как рану. Я стою, как прибитый, и понимаю: вот он — конец.

И вдруг тьма рвётся, как плёнка. Камни, дым, крики рассыпаются пылью и светом, будто кто-то сорвал чёрную вуаль. Белый воздух заполняет всё. Сердце бьётся реже, дыхание возвращается. Снова гремит колокол, я закрываю уши, считаю раз, другой, третий.