Дети художницы

Фермер Василий Пустышкин был скотоводом. Приличным таким. У него были козы, овцы, куры, гуси и даже благородный олень Кривуля. Но Пустышкин точно не был заводчиком нутрий. Появление в его хозяйстве Матрены — той самой, что когда-то оставила трёхпалые следы и ввела в заблуждение всю округу — было чистой случайностью, актом милосердия к брошенному экзотическому зверю.

Матрену поселили в просторном, сухом сарайчике с корытом для купания. Нутрия оказалась существом спокойным, чистоплотным и немного философским. Сидела на задних лапках, чистила свои длинные усы и смотрела на мир умными, тёмными глазами, словно размышляя о бренности бытия. Пустышкин, как человек хозяйственный, разузнал: нутрии живут семьями, но для разведения нужен самец. «А у меня его нет, — с облегчением решил он. — Значит, будет жить одна, как пенсионерка. Тишь да гладь».

Он ошибся.

Однажды ранним утром, заглянув в сарай, чтобы бросить ей свежей морковки, Пустышкин застыл на пороге. В тёплом гнезде из сена, устроенном в дальнем углу, суетилась Матрена. А вокруг неё копошились, пищали и тыкались в бока пять крошечных, мокрых комочков. Они были покрыты шёрсткой, уже явно напоминавшей мамину — тёмно-коричневой, с рыжеватым отливом. Глазки-бусинки были закрыты.

— Матрёна?! — выдавил из себя Василий. — Да от кого?! В округе на сто вёрст нутрий, кроме тебя, нет!

Нутрия-мать лишь гордо посмотрела на него, словно говоря: «Женские тайны, Василий Палыч. Не мужское это дело». Загадка осталась неразгаданной. Видимо, самец всё-таки был — такой же сбежавший «экзот», пробравшийся однажды тёмной ночью и исчезнувший навсегда после своего подвига. Теперь Пустышкину предстояло решать новую проблему: пятеро ртов, которым нужно молоко, а потом — тонны овощей. Козы не едят столько, для оленя морковка — по праздникам. Да и еще раз — разводить их не собирался.

Не топить же — все равно поплывут. Оставил. Первые недели были самыми хлопотными. Но скоро выяснилось удивительное: нутрята — создания не просто милые, а феноменально симпатичные и смышлёные. Когда они открыли глазки и начали вылезать из гнезда, сарайчик превратился в цирк. Нутрята начали исследовать. Не как ягнята — залезть повыше, или кругами носиться. Всё пробовали на зуб, но не портили, а именно изучали: угол деревянной стенки, блестящую пуговицу на брошенной куртке, собственные хвосты. Они были крупнее морских свинок, но гораздо изящнее. Выверенные движения были плавными, почти грациозными.

И умны они были не по-крысиному. Крысиный ум — острый, прагматичный, вороватый. Их ум был иным — любознательным и социальным. Детеныши вскоре научились отзываться на цоканье языком, которым их подзывал Пустышкин. Почти знали свои имена — вернее, клички по порядку, потому что Василий, не долго думая, и назвал их по порядку: Маркиз, Марта, Мафусаил, Масяня и Муля (последнего — в честь одного знакомого, который тоже отличался невозмутимым спокойствием).

Еще нутрята играли. Таскали мелкие предметы, устраивали догонялки, строили из сена башни и с восторгом их рушили. Матрена наблюдала за ними, как строгий режиссёр. Если спектакль заходил слишком далеко, одёргивала забияк тихим, носовым фырканьем.

Слух о том, что у Пустышкина «расплодились болотные бобры»(так называют нутрий), быстро разнёсся. Сначала приходили смотреть из любопытства. Потом — с желанием потрогать. А дети, увидев этих усатых, тёплых, доверчивых зверьков, которые охотно сидели на руках и брали угощение аккуратными лапками, начинали тихо плакать и умолять родителей: «Хочу такого!» Это же не щенок, гулять не надо.

И тут в голове у практичного Пустышкина, который сначала видел в них лишь лишние рты, созрел план. Нутрии — не скот. Мясо их, может, и едят где-то, но для него они были уже почти питомцами. А питомцев можно подарить.

— Это же идеально! — рассуждал он, глядя, как Маркиз забирается к нему на колени и требует чесать за ухом. — Больше морской свинки — солиднее. Умнее крысы — с ней можно взаимодействовать. Чистоплотные. И едят не так много, как он вначале думал. Настоящий детский друг для деревенского, да и для городского ребёнка тоже.

Василий начал с осторожностью предлагать. Первой уехала Масяня — к дочери местного учителя, девочке, которая поправлялась после долгой болезни. Потом Марту взяла дочь Асмаловского, Катя, как ребенка художницы Матрены (нутрия раз испачкала лапы в краски и весь поселок решил, что появились инопланетяне). Маркиза пристроили в школьный живой уголок, где он сразу стал звездой. Мафусаил и невозмутимый Муля остались на ферме — один для компании Матрене, второй — просто потому что прикипел к Пустышкину душой. Конечно, отделенные перемычкой — нутрии не знают что они родственники.

Каждый маленький нутрёнок уезжал в новой переноске, с запасом любимых яблок и строгими наставлениями Василия: «Купаться им надо, тазик с водой. Любят они, когда за ушком почёсывают. И разговаривайте с ними, они понимают!»

Матрена перенесла расставание с детьми со стоицизмом. Она лишь внимательнее стала следить за оставшимися сыновьями и чаще требовала внимания от самого Пустышкина. А Василий, глядя на фотографии, которые ему потом присылали новые хозяева (нутрия на диване, нутрия в тазике, нутрия спит, обняв плюшевого медведя), чувствовал странную гордость.

Он, фермер, невольно стал… распространителем счастья. Пусть и в виде усатых, голохвостых, бесконечно обаятельных созданий. Дети художницы — так он мысленно называл этот выводок. Потому что Матрена, со своим философским взглядом, и была настоящей художницей по жизни. Её главным произведением оказались не следы на песке, а эти пять удивительных созданий, которые несли в мир простую, тихую радость. Радость от того, что можно взять на руки тёплого, доверчивого зверька, который смотрит на тебя умными глазами и тихонько похрюкивает, требуя морковки. И это, как понял Пустышкин, иногда гораздо важнее любой практической выгоды.