Дети Нитей. Соцветие миртериума

Ранняя осень не сказалась на прекрасной Мирте – за душными днями ещё тянулись липкие от влаги ночи, в которых не находилось прохлады. Только ветер сменился с летнего, обжигающего юго-западного, на восточный, обласканный свежестью моря. Он трепал вуаль облаков, обнажал тёмное небо, на котором звёзды казались ярче и ближе. Иных признаков окончания лета молодой лодочник не замечал, но искренне считал, что будущему навигатору они не нужны – только звёзды, ветра и перемены в цвете волны. Да и те-то лишь как дань традициям и ради удовольствия от поиска личных символов, у моряков его Дома застывшего слишком близко к опасной грани между искусством и фанатизмом.

Ян-Ла утёр лоб тыльной стороной запястья, махнул рукой и проследил, как два лазоревых росчерка слились с рекой в ткани мироздания. После лениво осмотрелся – в основном, от скуки – в сплетении сапфировых пунктирных узоров, естественных и рукотворных. Мирта, жемчужина Востока. Город, сотканный из сапфиров – так назвали её сууледы, а за ними подхватили и остальные Дети Нитей, наплевав, что давно разучились улавливать Воду.

Он вынырнул из медитации, и сознание вернулось в привычный мир, где его верная суулина застыла у причала, мерно покачиваясь в водах реки. Перед глазами возникла центральная городская пристань. Солнце заливало её раскалённым золотом, мешалось на белых камнях с отсветами небесной лазури и бирюзой волны. Блики реки на зданиях чудились перламутром, а резкие тени расчерчивали всё кругом под причудливый мрамор. Жаркий воздух застыл без движения, влажный и тягучий, словно сам был водой, и в нём переливались фруктовая и цветочная терпкость, сладкая острота специй и едва уловимый запах моря – не то и верно въевшийся всюду, не то призраком мерещившийся мальчишке, вчерашнему выпускнику, безнадёжно влюблённому в саму мысль о кораблях и бескрайнем просторе Йорока.

Пристань кипела жизнью, каплями расплёскивала суетливую толпу среди прилавков уличных торговцев и лавочек в арочных павильонах вдоль набережной. Юноша с привычной сноровкой выцеплял взглядом приезжих – не по обожжённой во все оттенки красного коже, а по коротким перебежкам от одной тени к другой, в которых магазинчики на пути становились передышкой от изнуряющего жара. Торговцы знали об этом, и там, в прохладе узких хэдденских узоров, умели всучить одуревшим от зноя гостям любую бессмыслицу, отказаться от которой покупателям не всегда хватало духу. Суулены славились гостеприимством и щедростью, а по сути просто искусно заигрывали с совестью, и поднесённый хозяином стакан холодной воды легко становился поводом для покупки прелестного фарфорового сервиза.

Тёмную кожу молодого лодочника солнце щадило больше, но влажное, липкое безветрие на причале всякий раз оказывалось настоящим испытанием. Ян-Ла, не сдержавшись, недовольно покосился на двоих мужчин, расположившихся на скамейках в носу его суулины. Они ступили на борт с четверть часа назад, и с каждой минутой юноше начинало всё больше казаться, что почтенные гости решили передохнуть, покачиваясь на волнах. Они не потрудились сообщить, куда желают отправиться, даже поздоровались короткими кивками, не обронив ни слова. Однако просить их покинуть лодку у парня не хватало духу. Офицерам специального отряда Равелов не отказывают и не мешают, а помочь почтёт за честь каждый верный Дому суулед. К тому же они щедро платили, но о двойной цене за любой речной маршрут, давно греющей карман, Ян-Ла сейчас не думал вовсе. Он изнывал от жары и безделья, старался не выдавать пассажирам нетерпения и гадал, не оказался ли вдруг частью чего-то увлекательно опасного. Глубокие синие глаза всё чаще обегали пристань, стремясь углядеть в суетливой, такой мирной и привычной толпе, зловещую тень врага, а пальцы напряжённо постукивали по голубой корме, изукрашенной угловатыми белыми узорами. В любой миг будущий моряк ждал приказа гнать лодку вперёд и со жгучим азартом готовился показать всю сноровку сууледа на воде – там, где с ним никому не сравниться.

Офицеры же стойко хранили верность немоте и безразличию к любым погоням или противникам. По-братски похожие, широкоплечие и жилистые, они замерли, глядя в разные стороны. Старший, чуть более поджарый и высокий, с короткими русыми волосами, отливающими холодным пеплом, безостановочно сверлил взором набережную. Юноша невольно поёжился, вспомнив единственный его взгляд, оценивающий и колкий, при посадке в лодку. Глубину изучающих глаз, таких же синих, как у Ян-Ла, только без застывших на дне лукавых искорок южного солнца. Офицер посмотрел с поверхностным вниманием, будто лодочник не заслуживал большего, и тотчас отвернулся, сунув плату в ладонь. Но его взгляд отчего-то запал в душу хлёстким ударом морского ветра. Сейчас парень видел чётко очерченный, гордый профиль, угадывал тонкую, хмурую морщинку меж бровей и напряжённое недовольство в уголках сжатых губ. Уставной длинный кинжал, простой и надёжный, в оплетённых кожей ножнах на широком поясе; в кобуре у левого бока – пистолет с рукоятью из чёрного дерева, инкрустированной резной костью. Лойен, обыкновенный человек, не один из Детей Нитей, но именно от него Ян-Ла ждал резкого, почему-то непременно хриплого окрика, и готов был без промедления подчиниться приказу.

Второй, судя по виду, младший из братьев, вёл себя куда расслабленнее. Он сидел боком, вальяжно раскинув руки по борту лодки. Длинные, узловатые пальцы правой мягко поглаживали шершавые трещины краски, левая ладонь оставалась неподвижной и полной ленивой неги. Ноги вытянуты аж под соседнюю скамейку, слегка вскинутый подбородок обнажил шею под высоким воротом незастёгнутого мундира. Небрежно убранные в низкий хвост светлые волосы довершали вид человека, решившего отдохнуть от службы под тёплым солнцем. И всё же офицер казался не то тугой, вот-вот готовой сорваться пружиной, не то диким зверем за миг до броска, даже если для полноты образа праздного бездельника ему не хватало лишь полупустой бутылки кафру в руке. Юноша временами косился на него с опасливым недоверием и тотчас отводил взгляд, не желая встретиться с дымчатой серостью глаз, изрезанной яркими фиолетовыми искрами. При посадке офицер на лодочника даже не взглянул, и Ян-Ла надеялся, что это безразличие сохранится впредь. Не то, чтобы он, словно последний дикарь, боялся серионцев, но и забыть, что этот человек знает все его чувства и стремления, не мог при всём желании. Никто бы не смог, наверное, даже его брат, который и ткани мироздания-то в жизни не видел, а защититься от узоров Нитей Разума не сумел бы никак. Его холодная отстранённость настораживала не меньше всего затянувшегося ожидания, и лодочник мог списать спокойствие лойена только на очень глубокое доверие к брату, потому что иначе отсутствие хоть одного, невольного, неосознанного взгляда за спину объяснить не удавалось.

Старший вытащил из нагрудного кармана изящно украшенные серебряные часы, коротко взглянул на время, и пусть закрыл с бережной осторожностью, а на место их вернул с резким раздражением. Ян-Ла удивлённо проследил за ним – слишком уж дорогая вещица для обыкновенного офицера, который скорее таскал бы часы более простые и практичные. Ещё и среди витых узоров крышки выделялась аметистовая звезда. Высокое звание или дар за особые заслуги? Впрочем – тут лодочник покосился на маленький ходовой мостик у рулевой скамьи, где чуть ниже старого хронометра и ниши под бортовой фонарь лежал в зажимном механизме компас в оправе из потемневшей, зеленоватой латуни, – у всех есть секреты и символы, а сууледы умели как молчать о своих, так и не лезть в чужие.

Младший тем временем живо заинтересовался чем-то впереди и, отвернувшись, погрузился в созерцание. Юноша сразу уставился туда же, стремясь угадать направление взгляда, в равной доле отдавшись страху и радости от того, что, видимо, началось. Но тотчас столкнулся с досадной обыденностью – офицер с нескрываемым удовольствием наблюдал за прибывающей лодкой.

С её носа серионцу лукаво улыбались две девушки лет девятнадцати, вчерашние выпускницы. Обе искрились лёгким, по-южному беззаботным весельем и без стеснения разглядывали симпатичного гостя города. Тот ответил взаимностью и не отводил глаз, пока суулина не замерла, легонько стукнувшись о причал.

Они ловко соскочили на пристань, будто не приметив качки, и, взявшись под руки, упорхнули прочь, на прощание одарив каждого в соседней лодке озорными взорами из-под полуопущенных ресниц. Ян-Ла с едва ощутимой грустью проводил их взглядом, жалея об окончании игры, в которой стал случайным свидетелем, равно так же, как о начале новой скуки без движения. Девушки растворились зыбкими миражами, оставив после себя только невесомые воспоминания о смехе, утонувшем в шуме толпы, и ярких вспышках серебра на тёмной коже – у одной на шее, от кулона с изящной капелькой сапфира, у второй на тонком запястье, обвитом массивным ажурным браслетом с тем же камнем – символом их общего Дома. Впрочем, Ян-Ла сам себе не взялся бы объяснить, что больше увлекло его в незнакомках: красота и изящество мира обыденного или аккуратные плотные коконы в ткани мироздания – тугие сапфировые силуэты, сплетённые с любовью и уважением к Воде.

Светлая печаль не укрылась от серионца, и юноша невольно напрягся, когда, обернувшись, всё-таки столкнулся с глазами, полными густых фиолетовых искр. Черты лица тоньше, чем у старшего брата, вместо хмурой морщинки и плотно сжатых губ – призрачная тень улыбки, отражённая во взгляде. Переменчивая и живая, она, казалось, могла принимать любой вид, от дружеской теплоты до злой издёвки, но сейчас остановилась на добродушной насмешке. Отчего-то это ободрило, придало сил, и лодочник вдруг отметил, что человек, прежде казавшийся на добрый десяток лет взрослее, с ним почти одного возраста – такой же выпускник, только что позавчерашний, точно не больше двадцати одного. Да и его брат, если присмотреться, постарше всего ничего, года на четыре, и не столько суров от природы, сколько сам тихонько злится, с нетерпением ожидая отправления. Просто их служба началась уже давно, ещё во времена учёбы, а его, будущего матроса, была где-то впереди. Странное осознание единства обогрело не хуже солнца, и парень ответил на весёлый взор широкой улыбкой, тут же отыскавшей отражение на губах молодого офицера.

– Наконец-то, – выплюнул тем временем старший. – Честное слово, однажды я не выдержу.

– Брось, – беззаботно отозвался серионец, – мальчик пока не привык к ранним подъёмам.

Лодочник без труда отыскал на набережной бредущего к их суулине человека, и сердце кольнуло жгучим разочарованием. Не будет никакой погони, коварного врага, немого сговора ради поимки преступника – офицеры просто ждали какого-то заспавшегося недотёпу. Парень шагал неуверенно, недоверчиво озирался на шум, и слишком по-детски медлил, старательно оттягивая встречу со спутниками. Взлохмаченный, с пухлыми щеками, до красноты обожжёнными солнцем, невысокий и худой, почти тощий – один из Детей Нитей, серионец, только выглядел так, что вместо опаски его хотелось пожалеть и проводить туда, где точно не обидят. Лодочник, оглядывая последнего пассажира, начал злиться не хуже старшего офицера. Равелы, защита, надежда Сууледа – и это недоразумение, на котором мундир висит как на вешалке! Юноше вдруг захотелось резко рвануть вперёд, бросить лохматого мальчишку среди толпы, и он был уверен, что один из братьев этому обрадуется точно…

– Оба. – Серионец посмотрел на лодочника в упор, напрочь приковав его взгляд к дымчатой серости глаз. – Но сдержись, не то сдержу я.

Парень коротко кивнул, не испугавшись ни быстрого узора, ни даже собственной безвольности отвернуться, пока офицер не выпустил Нити, – гнев просто оказался сильнее.

– У вас там всё в порядке? – не оборачиваясь, напряжённо поинтересовался старший.

– Расслабься, Рэго, – с новым весельем посоветовал ему брат. – Двое Детей Нитей смогут договориться и без тебя.

К удивлению Ян-Ла, старшему этого оказалось достаточно. А серионец вновь откинулся на борт и с ленивым безразличием взирал на приближающегося спутника. Никакой стальной суровости во взгляде, никакого голоса, полного затаённого предупреждения, – сплошные покой и нега. Лодочник невольно задался вопросом, как серионец терпит этого недотёпу, ведь он позорит их общий Дом, а никакая игра, даже самая талантливая, не может длиться вечно…

– Он хороший врач, – сообщил офицер так спокойно, словно отвечал на высказанное вслух.

– Вероятно, в городе, – не сдержался парень и добавил с лёгким презрением: – Но не на войне в джунглях.

– В теории, – язвительно бросил серионец, будто тоже просто выплеснул накопившееся раздражение.

– Эльин! – возмутился Рэго. – Хоть ты заткнись! И где вы двое нашли войну?

Лодочник плотно сжал губы, несколько мгновений поколебался, но, поймав пристальный взгляд младшего, недовольно выплюнул:

– Говорят, Кёл-Ла вернулся в Суулед.

Они заметно напряглись, однако слова сказать не успели, когда щуплый мальчишка оказался у лодки и, пряча глаза, пролепетал:

– Рэго, Эльин, простите… Я… проспал, а потом заблудился…

– Я вчера тебе дорогу показывал, – устало напомнил серионец. – Почему было просто не посмотреть воспоминание?

Парнишка глянул испуганно и смущённо, одним видом говоря, что растерялся и напрочь позабыл обо всяких воспоминаниях, едва обнаружил, что спутники ушли вперёд.

– Живо в лодку, – приказал Рэго, не разжимая челюсти.

Парень неуклюже ступил на борт и тотчас, не удержавшись, повалился на скамейку. Лодочник рассматривал его с какой-то неясной, тягучей жалостью. Не болван, совсем не болван – плотный серый кокон и густые фиолетовые искры в глазах выдавали талантливого серионца. Но потерянный, по-детски наивный взгляд заставлял задуматься: не слишком ли глубоко в ткань мироздания погрузился этот парень, его ровесник? Настолько, что позабыл об обыденном мире, скучном и пресном в сравнении с Нитями, где вместо дивной песни Разума – шум и грохот, а люди в толпе толкаются и мешают отыскать дорогу… Только что он делает тут, на пристани города, далеко не на всякой улице добродушного к чужакам, в бездновом мундире армии, которая создана не для мирного прозябания по библиотекам? Этого мальчишку хотелось от души тряхнуть за плечи, закричать: неужели он не видит, что ему здесь не место, совсем не место, и он должен убираться немедленно ради собственной же безопасности…

Взгляд Эльина прожёг, отвлёк от смущённого парня, притянул к себе и тотчас отпустил. Серионец словно не сомневался, что лодочник понял всё сам, сразу же и в полном объёме. Юноша, к его огорчению, не понял ничего, кроме того, что следует сдержаться, пока есть возможность сделать это самостоятельно, а ещё вспомнил слова офицера про хорошего врача. Что ж, если последние слухи не врут, хорошие врачи тут не помешают.

– Куда фейро желают отправиться? – с деланной вежливостью поинтересовался Ян-Ла и тотчас мысленно выругался, прикусив язык.

Дурацкая привычка, въевшаяся за многие ночи, проведённые в тавернах, – ночи, полные пропахших солью и порохом карт, разговоров о морских течениях, смене ветров и расчётах пути. Он с жадностью глотал крупицы знаний от каждого, в ком признавал моряка, хранил кропотливо собранные бумаги в ящике стола снятой после выпуска комнаты, копил деньги, лелея мечту поступить в морское училище самостоятельно, без помощи отца. Даже без упоминания его имени, потому что иначе как убедиться, что действительно достоин Йорока, а не просто застыл в тени древней династии мастеров флота? Родня, узнав о его планах, махнула рукой, а дед многозначительно изрёк, что каждый суулед по-своему безумен в упрямстве, хотя и сунул после в руки свой старый компас – втихомолку и безо всяких объяснений. Впрочем, как и всегда.

Молодой лодочник и сам не понимал, чем его так расстроило случайно сорвавшееся с губ слово. Просто обращение, хэдденское обращение, и никто среди сууленов не произносил его ни всерьёз, ни в шутку, не находя в том нужды. Никто, кроме моряков, запертых на суулах бок о бок с южными соседями в долгих, тяжёлых путешествиях. И теперь парень чувствовал себя беззащитным перед теми, с кем проговорился, словно обнажённым, открытым для каждого, даже лойена, не говоря уж о двух серионцах, один из которых и так анализировал его чувства столь точно, что почти угадывал мысли…

– Да нам сегодня везёт, Рэго, – с короткой усмешкой заметил Эльин. – Путь в суулине не просто сууледа, а моряка, точно выйдет проще. Двигай к гавани, приятель. Там разберёмся.

Он смотрел на брата, оставив Ян-Ла наедине со смущением. Второго серионца разговор не тронул, а может, мальчишка его не понял или не расслышал, поглощённый собственными размышлениями. Он замер на скамье в той позе, в которой на неё плюхнулся, смотрел на свои ладони и легонько, почти незаметно шевелил пальцами.

Суулина, коротко дрогнув, послушно скользнула по течению в сторону Йорока в тот миг, когда часы центральной пристани начали бить полдень. Лодочник понятия не имел, какой скорости от него ждут, и сплёл привычный узор: не слишком тугой и не слишком слабый.

– Будущего моряка, – сдавленно поправил он, отчего-то до глубины души оскорблённый равнодушием старшего офицера.

Хоть бы кивнул ради приличия или даже высмеял – всё приятнее этого омерзительного молчания, словно ему сообщили, что собираются не стать частью одного из лучших судов мира, а посвятить жизнь сбору и дрессировке стаи безмозглых морских унапов.

Но Рэго оказался не настолько бессердечен – вынырнув из своих мыслей, он обернулся через плечо, и в синих глазах, прежде холодных и внимательных, блеснули искорки весёлого интереса.

– Торговый флот?

Вопрос прозвучал ровно, с положенной долей вежливого любопытства, но было в нём что-то едва уловимое, говорящее с характерными паузой и тихим покашливанием: я, конечно же, не осужу согласия, это тоже очень… занятная судьба.

Юноша резко качнул головой – задетый больше тем, что сумел уловить и понять затаённую подколку. Он не имел ничего против торговых судов, и у его отца была парочка подобных быстроходных суулов с вышколенными командами – уважаемая и, несомненно, сложная работа. Но провести всю жизнь в бесконечной гонке ради сохранения свежести кофе, табака и фруктов… Пусть поищут кого-нибудь другого.

Ответ вышел яснее ясного, и офицер, признав будущего союзника, обернулся уже корпусом, с поразительной ловкостью перекинув ноги через скамейку, наклонился ближе, непойми зачем чуть понизил голос:

– Сможешь протащить нас до бухты Чуиф так, чтобы ни одна живая душа не узнала о нашем прибытии?

В синих глазах искрилось довольное одобрение – столь же мягкое и ненавязчивое, как прежняя шутка, и парень счёл это добрым знаком, пусть даже место несколько смутило.

– В такую даль вернее нанять морское судно, – осторожно и откровенно нехотя посоветовал он спустя несколько мгновений тишины.

Долгий путь, очень долгий, в крошечной, узкой прогулочной суулине под палящим солнцем. Его лодка быстра, но и она не управится меньше, чем за несколько дней, от пяти до семи – и всё будет зависеть лишь от каприза Йорока. В гавани есть суда быстрее и надёжнее, просто удобнее в конце концов… Даже если Ян-Ла жутко хотелось согласиться, оставить на время опостылевший причал, стать частью чего-то большего, чем скучное мотание в русле реки под гомон разгорячённой толпы на набережной…

– Любое морское судно куда проще заметить, чем твою лодку, – вкрадчиво сообщил Рэго. – Особенно тем, кто знает, что следует искать.

Юношу захлестнул азарт тайны. Пусть ему наверняка не раскроют подробностей. Пусть не будет погони, преступника, схватки на воде, неотъемлемой, очень значимой частью которой станет лодочник, твёрдой рукой удерживающий суулину на плаву среди запаха пороха и грохота выстрелов. Зато краткий, уже настоящий союз начнётся здесь и сейчас, если, конечно, ему хватит ума согласиться. И парень спешно заверил, что доставит пассажиров до бухты в полной секретности, в пылу разыгравшегося воображения позабыв про полученную плату, теперь слабо походившую и на задаток.

– Кёл-Ла, значит? – задумчиво произнёс Эльин, без лишнего изящества возвращая разговор в прежнее русло. – Раньше его звали Кёл-Ша. Сын устричного фермера среднего достатка и его супруги, большую часть жизни служившей, если не ошибаюсь, прачкой.

– Кому есть бездново дело до того, кем были его родители? – раздражённо процедил лодочник.

– Ему. – Рэго уселся боком, подставил лицо свежему ветру и стал вдруг до невозможного похож на младшего брата – такой же расслабленный, вальяжный…

Готовая сорваться пружина, дикий зверь перед броском…

Юноша дёрнул подбородком, отгоняя видение, уставился с лёгким непониманием. Суулены иногда меняют имена – в этом нет ничего странного. Его народ вообще куда больше зависит от символов и знаков, чем от названий или записей в документах. Просто в какой-то момент что-то может показаться тебе более верным – в конце концов Вода изменчива и текуча…

– Кто твои родители?.. – Рэго запнулся, не отыскав в памяти имени лодочника.

– Ян-Ла, – вздёрнув подбородок, представился смуглый, темноволосый парень, которого никто из пассажиров прежде не спрашивал об имени. – Сын Фэй-Ла, внук Лин-Ла, и так пять поколений почтенных мастеров флота.

Усмешка на последней фразе оказалась до неприятного жёсткой – настолько, что задела даже самого парня. Точнее, только его и задела.

– Гордый и упрямый сын древнего гордого рода, – лениво, почти нараспев протянул Эльин, не повернув головы. – Всего желает добиться сам, иначе какой он гордый сын гордого рода, верно?

Лодочник стиснул зубы и уставился вперёд, в искрящуюся бирюзу реки. Блики света на воде слепили, и глаза можно было прищурить – попросту от яркости, совсем не от вспыхнувшего в душе гнева вперемешку с тягучим стыдом за детскую выходку, в которую его так безжалостно ткнули носом.

Долгие дни под изнуряющим солнцем и бессонные ночи, полные разговоров о Нитях над старыми картами среди кружек айсуна. Бессилие и усталость, тяжёлые руки, пальцы, онемевшие от одинаковых узоров. Влюблённые парочки, хихикающие подружки, смурные торговцы – все они, смешавшиеся в одного, многоликого и жутковатого пассажира его хрупкой суулины: неаккуратного, неловкого, временами омерзительно пьяного или тошнотворного настолько, что руки чесались сменить плетение и в бездну смыть за борт…

– Некуда отступать, моряк, – за кормой только Йорок, – подбодрил Эльин, когда ладонь Ян-Ла сжалась крепче, отчего суулина полетела быстрее, с гневным плеском вгрызаясь острым носом в вальяжную Эйон.

Парень тряхнул головой, но скорости не убавил, – свежий ветер на радость дивно разгонял дурные мысли. Мимо, сливаясь в неясный фон, проносились дома и магазинчики, белокаменные мосты, узкие отводные каналы, украшенные гирляндами ажурных фонариков. С севера, от центральной речной верфи, тянуло горячей смолой, пальмовым маслом и табаком, а суета там вспоминалась столь живо, что за шелестом воды почти чудились стук молотков, ругань рабочих, скрежет конструктов подъёмников и кранов…

– Так при чём тут моя семья? – тихо напомнил Ян-Ла погодя.

– Ты их стыдишься? – просто спросил Рэго.

– Что за нелепость?! – тотчас возмутился он.

– А Кёл-Ша стыдится, – безразлично объяснил офицер, неотрывно глядя на восток, туда, где белые колоны порта становились всё больше, безмолвными великанами обступая лазоревую гладь Йорока. – Настолько, что готов избавиться от сущей малости – крошечного напоминания, что его родители не были Детьми Нитей, что они всего лишь фермеры-лойены.

– Можно подумать, принадлежность к торговцам его бы устроила… – вдруг пробормотал мальчишка-серионец и тут же вспыхнул, будто испугался своей наглости.

Рэго бросил на него внимательный взгляд и качнул головой:

– Нет, конечно. Только такие, как вы. Так высоко, как возможно.

– Он смешон. – Парнишка с отвращением поморщился.

– В прошлый раз всем было не до смеха, – холодно напомнил Ян-Ла. – И если теперь он действительно вернулся в Суулед…

Серионец поник и замолк, вновь опустив потускневший взгляд к пальцам. Словно сама мысль о возможном прибытии старого ренегата вызывала в нём такие страх и омерзение, что ничего надёжнее, чем нырнуть за спасением обратно в ткань мироздания, он просто не нашёл.

Суулед хмыкнул, невольно скривил губы в короткой, невесёлой усмешке. Он вдруг понял, отчего мальчишка вызывал в нём тягучую жалость. В памяти мелькнул такой же взгляд – растерянные, широко распахнутые глаза, тощая, нескладная фигура, кожа цвета тёмного айсуна с лёгким карамельным оттенком. Девочка училась с ним почти до самого выпуска – отстранённая, задумчивая, словно находившая счастье в вечном одиночестве. Её часто замечали в аудиториях школы – сидела и бормотала неслышно, опустив голову к аккуратным ладоням с длинными пальцами. Или бродила по берегу, поднимала ракушки, рассматривала их против света – и тогда казалось, что это единственный миг, когда обычный мир миражом проступает для неё сквозь узоры ткани мироздания. Непонятный, незнакомый, чужой, но терпимый и даже вполне сносный, когда дело касалось морской фауны, которую она, вроде, хотела изучать.

На последний год обучения она не вернулась. Уехала к родителям-лойенам куда-то в глушь, в джунгли. К другому, помельче Кёл-Ша, но ренегату, тенью выскользнувшему среди её любимых Нитей прямиком к небольшой деревне. Смёл ли он её, не заметив, или она сама попыталась встать на защиту людей с той же смешной, нелепой смелостью, с которой этот мальчишка сейчас бросил детский вызов своему командиру? Наивные глаза, где смешались страх и упрёк, законы Дома, для неё неприступные, на которые убийца давно наплевал, только понять этого девочке не удалось…

Время стёрло её имя, не оставило отзвуков голоса или общих школьных воспоминаний. Но взгляд, с которым она смотрела на обычный мир, странным кошмаром врезающийся в её сапфировую сказку, Ян-Ла, оказывается, забыть так и не смог.

Лодочник нахмурился, исподлобья оглядел пассажиров. Серионец опять утонул в глубинах медитации – в суулине осталось только его несуразное тело, ненужное владельцу настолько же, насколько и вся их бренная реальность. Офицеры же смотрели вдаль – Эльин наверняка давал сууледу возможность перебороть неприятные эмоции без посторонних, а Рэго, казалось, просто любуется нависшими над ними колоннами и размышляет о чём-то своём.

Лодка послушно выскользнула из объятий Эйон, врезалась в плотные волны Йорока. И так вечно шумная гавань суетилась больше обычного – красавец Сарма, лучший торговый суул мастера Фэй-Ла, вновь прибыл в Мирту раньше срока. Неспешно, с усталым скрипом орудовал над ним огромный кран – перетягивал груз в паровые повозки, чтобы те, пыхтя и громыхая, тащили его к складам. А вокруг гомонила толпа – трудились моряки и работники доков, глазели на судно зеваки, пытались переорать друг друга торговцы, выглядывая себе товар и уже споря о ценах… Навигатор Сармы наверняка был занят разгрузкой, и Ян-Ла с облегчением выдохнул – заметь старик, что сын его мастера ломанулся на прогулочной суулине в море, и собственной лодки ему точно больше не видать.

Ян-Ла чуть сменил плетение, пустил своё крошечное судно подальше от шумной гавани, порта с его павильонами и гигантами-кранами, суулов с обитыми медью бортами. И юноше чудилось, что, рассыпая по морю и камням солнечные брызги, корабли одобрительно кивают, сонным скрипом желая удачи маленькой сестричке-суулине в долгом пути на север.