Дети пустого века

Кэйден хлопнул в ладоши, и яркий белый свет в комнате погас, сменившись мягким флуоресцентным сиянием бирюзового цвета. Оно не резало глаза и не отбрасывало резких теней – инженеры Кольца давно научились имитировать сумерки, какими их помнили лишь по архивам. Из встроенных в стены динамиков разлились звуки леса: протяжный свист оленя, редкий и осторожный, щебетание птиц, словно скрытых листвой, и ровный, почти медитативный шум ручья, катящегося по камням.

Кэйден подкатил кресло к рабочему столу. Колеса мягко прошуршали по синтетическому полу – материалу, который должен был напоминать древесину, но никогда ею не был. Юноша провел пальцем по сенсорной панели, и пространство перед ним наполнилось изображениями.

Сначала – альпийские луга. Высокая трава, колышущаяся под ветром, россыпь полевых цветов, небо, уходящее в бесконечность. Потом – фьорды Норвегии: суровые, величественные, с зеркальной водой, в которой отражались скалы. Кадры сменяли друг друга плавно, без резких переходов.

Затем пошла нарезка «семи чудес света» Старой Земли. Поражающая воображение Пирамида Хеопса, величественный Колосс Родосский и прочие удивительные сооружения архитектуры.

Кэйден смотрел молча. Он знал эти образы почти наизусть, но каждый раз они вызывали одно и то же чувство – тихое, давящее под ребрами. Словно он вспоминал нечто, чего никогда не видел. Но всегда тяготел к этому.

Он переключил режим. Пошел документальный фильм о пчелах. Камеры показывали их крупным планом: мохнатые тела, покрытые пыльцой, и, конечно же, ульи, словно миниатюрные человеческие домишки. Закадровый голос говорил о хрупкости экосистем, о том, как исчезновение одного вида тянет за собой цепочку катастроф. Кэйден слушал вполуха, но почему-то именно этот фильм он включал особенно часто. Возможно, потому что в нем Земля казалась не величественной, а уязвимой. Как любой человек. И это было интересно.

Следующим был футбол.

«Реал Мадрид» – «Барселона». Архивная запись, отреставрированная до идеала. Рев многотысячной толпы оглушал даже через фильтры динамиков. Игроки двигались по полю легко, как будто гравитация там была иной. Не такой, как на Кольце. Красивые комбинации, точные передачи, голы, после которых стадион взрывался ликованием. Кэйден поймал себя на том, что хотел бы попробовать сыграть в эту игру. Да, это было бы славно…

Он вскрыл пачку «Чрингис» – кукурузных палочек со вкусом чего-то, что по описаниям должно было напоминать сыр, – закинул пару в рот и откинулся на спинку кресла. В такие моменты Кольцо переставало быть тюрьмой. Оно становилось просто местом, откуда можно наблюдать за чужой, давно законченной жизнью.

К половине второго ночи он закончил просмотр «Титаника». В шестой раз. И, наверное, он мог бы посмотреть его от первой до последней минуты, по меньшей мере, еще столько же.

Как всегда, фильм не отпустил его сразу. Кэйден сидел в тишине, позволяя финальным титрам раствориться в темноте комнаты. Каждый раз при просмотре этого фильма он находил для себя что-то новое. И с удивлением для самого себя отметил, что в самом юном возрасте его интересовала лишь та часть фильма, где уже происходит само затопление исполинского судна. Однако, чем старше он становился, тем сильнее его стали интересовать совсем другие вещи. Все больше и больше внимания Кэйден начинал уделять каким-то бытовым мелочам: детали одежды пассажиров, их беседы, проблема социального неравенства и, конечно же, бессмертная тема любви. На взгляд Кэйдена, самого сильного чувства на свете.

«Любовь», подумал юноша, – «это роскошь, которую Кольцо себе позволить не могло.»

Наручные часы пискнули.

НАРУШЕН РЕЖИМ СНА

Он вздохнул и покачал головой. Вытянулся в кресле, и позвоночник отозвался знакомым хрустом – напоминанием о том, что человеческое тело уязвимо. Он бросил пустую пачку «Чрингис» и банку из-под содового молока в урну, которая тут же втянула их внутрь, и поднялся.

Рухнул на кровать. Кэйден хлопнул в ладоши еще раз, и в центре комнаты всплыло голографическое изображение – медленно вращающаяся сине-зеленая сфера. Континенты, океаны, облачные завихрения.

Земля.

Он смотрел на нее долго.

Прошло уже триста лет с тех пор, как человечество покинуло свой родной дом. За это время исчезли государства, языки смешались, религии превратились в философские кружки, а сама планета стала легендой, далеким мифом, не более того. Но глядя на эту голограмму, Кэйден ясно понимал: сколько бы поколений не прошло, Земля не перестанет быть его домом.

Настоящим домом.

И, пожалуй, он сделал бы все возможное, чтобы однажды увидеть ее не в виде проекции, а настоящей – с ветром, бьющим в лицо, почвой под ногами и небом, которое не выключается по расписанию.