Дети Раны. Книга 1. Глубинный Осколок

Подградье пахло дымом, тухлой водой и чужими страхами.

Запахи висели между деревянных настилов, нависали под каменными балконами Ветрограда, цеплялись за перекладины мостков, за бельё, натянутое над узкими проходами. Высоко‑высоко, где‑то там, террасы города ловили ветер, солнце и звон колоколов башен. Здесь, внизу, ветер редко пробивался до земли — только тяжёлый, сырой сквозняк из щелей, да шорох воды в чёрных каналах.

Ратмир бежал по скрипучему настилу, как по натянутому канату.

— Стой, щенок! — донеслось сзади. — Поймаю — ноги переломаю!

«Поймаешь, как же», — ухмыльнулся про себя Ратмир и не оглянулся.

Он прыгнул через пролом в досках — вниз, на следующую площадку. Под подошвами на миг ничего не было, только пустота, запах сырости и вспышка воспоминания: однажды он уже летел так вниз, в темноту… Но тогда его кто‑то поймал за ворот и вытянул обратно. Сейчас ловить было некому.

Доски под ним жалобно завыли, но выдержали. Вода внизу плеснула, всплеск эхом ушёл в темноту.

Рат прижал к груди узелок — тёплый, ещё чуть пахнущий булочной. Главное — не уронить добычу.

Он скользнул плечом в щель между двумя стенами, где взрослый не протиснется, и на мгновение прижался к шершавому, напитанному влагой камню. За углом послышался глухой удар — кто‑то из преследователей не рассчитал прыжок.

— Я ж сказал, доски гнилые! — заорал чей‑то голос. — Дай сюда лестницу!

Ратмир фыркнул, протиснулся дальше и вывалился на знакомый закоулок — короткий мостик над тёмной водой, неровные ступени наверх, к его «дому». В Подградье дом — это не стены, а место, где тебя хотя бы не гонят.

Он выскочил на площадку и притормозил. Сердце колотилось так, будто тоже пыталось выскочить наружу. Внутри всё вибрировало — от бега, от страха, от того странного глухого гула, что иногда просыпался в груди, когда наверху шевелилась Рана.

Снова воет, подумал он. Или это я?

— Рат! — из темнокута под лестницей высунулась лохматая голова. — Ты живой?

— Ага. — Он вытянулся, делая вид, что не запыхался. — А ты как думал?

Мелкая — тощая, с широкими глазами и неизменной тряпочкой на шее — вылезла наружу. Её звали Лиска. Не потому что рыжая — какая там рыжесть в этом мраке, — а потому что шныряла везде, где пролезет, и всегда знала, где добыть еду.

— Я думала, Гришка тебе кишки на настил намотает, — честно сказала она. — Он злющий сегодня. Ему кто‑то с верхних отказал.

— Если бы он мог меня поймать, — фыркнул Рат, — я б уже без ног был. Держи.

Он сунул ей узелок.

Лиска не спросила, откуда. В Подградье лишние вопросы не задают. Развязала тряпицу, вдохнула запах тёплого хлеба, и глаза у неё на миг стали круглыми, как монеты.

— Настоящие булки… — почти шёпотом. — С маком.

— Ешь уже, пока тёплые, — буркнул Ратмир и сел, свесив ноги над чернотой канала.

Жевали молча. Хлеб был грубый, с привкусом золы и чего‑то горького — наверху печи топили всем, что горит, — но после вчерашней воды с брюквенной коркой это был пир.

Сверху, сквозь щели в настиле, просачивался глухой рокот города. Далеко по камню перекатывался колокольный звон. Где‑то наверху, говорили, поют о Вышнем Небе и Матери‑Земле. Подградье слушало и жевало хлеб в полутьме.

— Они опять кричали, — нарушила тишину Лиска, кивнув куда‑то вниз, в сторону невидимого Глубинного Круга. — Ночью. Слышал?

Ратмир пожал плечами:

— Ветер поёт.

Лиска дёрнула его за рукав:

— Не ври. Это не ветер.

Он слышал. Иногда ночью, когда Подградье затихало, снизу тянулся звук — как будто кто‑то гигантской ложкой скреб по внутренней стороне мира. А иногда — шёпот. Он не разбирал слов, но от этого становилось только хуже.

Он всегда делал вид, что не слышит. Так спокойнее.

— Чем меньше слушаешь Глубь, тем дольше живёшь, — пробормотал он то ли себе, то ли ей. — Так Слепой Еремей говорил.

— А Слепой Еремей где? — язвительно спросила Лиска.

Рат заглотнул кусок и не ответил. Слепой Еремей ушёл вниз по лестнице Глубинного Круга за лёгким заработком — «Всего‑то отбить пару тварей от связки с камнем, мы быстро, пацаны» — и не вернулся. Остался только его голос в голове Рата.

Ненадолго воцарилась тишина. Только плеск воды да приглушённые крики где‑то далеко.

— Рат… — Лиска помедлила. — Ты не видел… вчера… у третьего пролёта опять кого‑то посекло.

Он поморщился. Там, где третий пролёт лестницы соседствовал с обвалившейся стеной, Плетуны из Ветреничей выжгли на камне резь — такой знак, от которого Поток звенит, даже если ты его не чувствуешь. К знаку лучше не приближаться. Но дети любопытные.

— Сказано же было, к рези не подходить, — отрезал он. — Кого посекло?

— Паренька из верхней слободы, — Лиска понизила голос. — Смотрели вчера с девками, как Плетуны через мост шли. Он давай перед ними хвост распускать… ближе, ближе. Его как полоснуло ветром — так и улетел.

Она провела рукой в воздухе, показывая траекторию полёта. Внизу глухо буркнула вода.

— Говорят, ему руку заново шить будут, — добавила она. — В Лечебном Дворе.

Рат фыркнул:

— Ну, если родовитый, зашьют. А ты попробуй‑ка без рода так попасть…

Он сам никогда не видел Плетунов близко. Только издалека: тёмные фигурки на мостах, плащи, серебряные спирали Ветрограда на груди. Иногда, если ветер был правильный, от их шагов воздух дрожал, и в груди у Рата отзывался тот самый глухой гул. Он не любил это чувство. Совсем.

Далеко, наверху, вдруг протянулось что‑то похожее на вой трубы. Глухой, протяжный звук прокатился по камню, как удар по чаше.

Лиска вздрогнула:

— Слышал? Это ж… не на праздник бьют.

Рат прислушался. Вой повторился. Потом ещё. Он слышал такие звуки пару раз — когда твари из Глубинного Круга пытались вырваться дальше, чем им позволяли Резы и Плетуны. Тогда наверху поднимались стражи, закрывались ворота, а в Подградье становилось особенно сыро и тихо.

— В будку давай, — сказал он, поднимаясь. — Если там опять что‑то шевелится, лучше под ногами не болтаться.

— А ты? — насторожилась Лиска.

Он уже шагнул к лестнице, ведущей выше, к ряду лавок и чёрному рынку.

— Я быстро, — бросил он. — Посмотрю, что там. Если наверху суета — значит, кто‑то где‑то забудет завязать кошель.

— Рат! — Лиска вскинулась. — Ты совсем…

Он не стал слушать. В Подградье осторожность и голод вечно дрались между собой. Чаще побеждал голод.

Чем выше он поднимался, тем заметнее был шум. Лестницы дрожали от бегущих ног, по настилам стучали ботинки — не такие, как внизу, лёгкие и мягкие, а тяжёлые, со сталью. В узких проходах раздавались окрики:

— Всем вниз! К своим! Держите детей под крышей!

— Стража! Где стража?!

Воздух стал другим. Поток, обычно тихий, рванулся; даже тот, кто его не чувствует, ощутил бы — прохладу по позвоночнику, давление в ушах. У Рата в груди тот самый гул усилился, превратился почти в вибрацию. Кратко мелькнула мысль: «Свернуть бы назад…»

Но он уже видел сквозь просвет между домами серебристый отблеск наверху, где начинались каменные опоры Ветрограда. И там, над головами трущобников, над пристроенными кое‑как балконами, по настоящему мосту бежали фигуры в плащах.

Плетуны.

Он прижался к стене, стараясь слиться с тенью. Толпа вокруг взвыла — кто‑то падал на колени, кто‑то тянул руки, кто‑то просто таращился. Для Подградья Плетуны были легендой; для Ветрограда — оружием.

Четверо Ветреничей мчались по мосту, плащи за ними били воздух, как крылья. Серебряные спирали на груди поблёскивали. Руки их были открыты до локтя — вдоль предплечий, по коже, шли странные, ломанные узоры. Резы.

— Вниз, к Кругу идут, — шепнул кто‑то рядом.

— Ага, к нам не полезут, — отозвался другой. — У нас нечего…

Фразу оборвал крик. Снизу, с уровня, где заканчивались «приличные» лавки и начиналось настоящее Подградье, рванулся вверх столп чёрно‑зелёного дыма. Дерево где‑то треснуло, и следом взметнулся визг, такой тонкий, что он пробрался под кожу. Не человеческий.

Рат моргнул. У него в глазах неприятно дёрнулось. Там, где рванул дым, воздух словно перевернулся. Поток зашёлся в истерике, звеня железной струной. Ему стало нехорошо — как в ту ночь, когда Раскол Небес отозвался в Ране громовым ударом, и половина Подградья выла от мигрени.

— Глубь… — шепнул кто‑то. — Прорыв.

Фигуры Ветреничей на мосту резко сменили бег на прыжок вниз. Один взмахнул рукой — и воздух под ним, казалось, сжался, подбросил, позволил приземлиться мягко на крышу одного из нижних домов. Остальные последовали. Через мгновение они исчезли в глубине квартала — туда, где густел дым.

Рат ощутил, как внутри что‑то откликнулось на этот скачок Потока. Не послушный ручеёк, о котором рассказывали про Плетунов, а… волна. На миг перед глазами вспыхнуло чужое: не эти гнилые доски, а чёрный камень, огонь, свет, рвущийся из трещины где‑то… под ногами?

Он вцепился пальцами в перила лестницы, втянул воздух. Всё пропало. Вокруг опять были доски, крики, сырость.

— Эй, ты! — дернули его за плечо. — Чего вылупился? Бегом вниз!

Мужик с шрамом через пол лица, которого он знал как Пахом‑Лежень, толкал людей к более низким ярусам.

— Пахом, что там? — выкрикнул кто‑то.

— Мелочь полезла, — хмуро отрубил Пахом. — Вверх не дойдут, а нас покусают, — и, заметив Рата, зыркнул: — И ты, щенок. Домой иди. Не герой.

— Какой там дом… — пробормотал Рат, но отступил на ступенях.

Он бы, может, и ушёл, если бы на соседнем настиле не заголосили:

— Дети! Там дети!

Ратмир обернулся.

Внизу, на уровне, где начинался старый, полузаброшенный складской сектор, крошечная площадка с покосившейся оградой нависала над чёрной водой. На ней какие‑то малыши — младше Лиски — прижимались к стене. Между ними и единственным выходом — узкой лестницей — уже копошилось нечто.

Оно было размером с крупную собаку, но совсем не походило ни на одну из. Вытянутое, словно из слизкого чёрного тряпья, с множеством спутанных конечностей. Там, где у нормального существа была бы голова, из мясистой массы выдвигался клюв и шевелились щели глаз. От него тянуло сыростью и чем‑то гнилым, будто из открытого колодца.

Мелкие прижались к стене ещё сильнее. Лестница была перекрыта — тварь там и стояла, шевеля конечностями.

Пахом чертыхнулся:

— Да чтоб вас… — Он метнулся к ближайшему настилу, но тот был в стороне; до площадки с детьми открытого прямого пути не было.

— Плетуны!.. — заорали откуда‑то. — Сюда! Здесь!

Но Ветреничи были где‑то дальше, где дым густел сильнее. Здесь, в узком пролёте между складом и стеной, кроме Пахома да пары таких же, как он, никто не спешил.

Рат даже не подумал.

Он потом вспоминал: у него не было плана. Было только мерзкое, тянущее чувство в животе, как тогда, когда он в детстве смотрел, как какие‑то хмыри затаптывают щенка «для забавы». Что‑то такое же сейчас сидело в детских глазах на той площадке.

— Рат! — крикнула Лиска откуда‑то сверху. — Не смей!

Слишком поздно. Он прыгнул.

Прыжок был идиотским.

Между тем настилом, где он стоял, и площадкой с детьми, зияла щель — метра два с половиной. Под ней — ничего. Чёрная глубина, запах воды и Глуби. Настилы шли вразнобой, никакого удобного мостика не было.

Обычный человек, трезво оценивший ситуацию, пошёл бы искать длинную доску, верёвку, звал бы Плетунов ещё громче. Ратмир уже летел.

Мир на миг сжался до одной точки — края врага. Тварь повернула к нему клюв, и в щелях глаз что‑то блеснуло. Воздух между ними заволокло серым маревом, словно невидимая плёнка поднялась из‑под настила.

В этот момент Поток взвыл. Гул в груди сорвался на вой. Звук пронзил уши, хотя ничто вокруг не издавало его. На миг ему показалось, что весь Ветроград рухнул вниз, а он вместе с ним — в ту самую трещину, что когда‑то расколола небо.

Вспыхнуло.

Перед глазами — не Подградье. Чёрный камень, раскалённый докрасна. Небо без неба, одни сполохи. Огромная трещина в земле, из которой лезут те же, но гораздо хуже. Руки, чужие, над его лицом. Голоса:

— Держи его!

— Мальчик выживет?

— Если Осколок примет тело…

Силуэт в пламени. Лиц он не видел, только рты, шевелящиеся над ним. И ощущение: что‑то тяжёлое и ледяное проталкивают ему в грудь. В самую глубину.

Резкая боль. Он кричал — и сейчас тоже кричал, летя над пропастью. Но в следующий миг что‑то схватило его не снаружи, а изнутри. Будто ледяная рука, сидящая в его сердце, вдруг разжала пальцы и толкнула.

Ветер, которого не было, подхватил его ступни. Он летел дольше, чем должен был. Край площадки придвинулся, как притянутый. Он шлёпнулся на доски, прокатившись по ним, едва не вывалившись дальше.

Тварь дёрнулась, не ожидая такого. Клюв щёлкнул в пустоте.

— Назад! — заорал кто‑то позади него. — Мальчишка, назад!

Ратмир уже поднимался на ноги. Дети пищали у стены. Тварь, оставив на миг его, повернулась к ним. На конце одной из липких конечностей мелькнули кривые коготки.

— Эй! — рявкнул он, сам не зная, откуда в голосе столько звука. — Сюда смотри!

Она повернулась. Щели глаз сузились. Рат раньше никогда не смотрел тварям прямо в глаза. Ему запрещали. «Глянешь в Глубь — она в тебя глянет тоже». Сейчас было поздно для суеверий.

Внутри что‑то шевельнулось. Не Поток — он про Поток только рассказы и отдельные истории слыхал. Это было другое. Тяжёлое, спящее, недовольное, что его тревожат. Оно ворочалось глубоко, за грудной клеткой, отзываясь на близость мерзкого, шевелящегося комка.

«Его… — прошипело где‑то в голове. — Мало. Слабое. Убери».

Голос был не громким, но он не мог его не услышать. Не громче, чем собственная мысль — но и не его.

— Заткнись, — прохрипел он губами, сам не понимая, к кому обращается.

Рука сама поднялась. Он вообще‑то ничего толком не умел. Ни драться по‑взрослому, ни бегать по стенам, ни… обрушивать Поток. Но рука будто вспомнила что‑то вместо него. Пальцы согнулись странным узором, локоть повёлся в сторону, корпус развернулся.

И Поток, который до этого бился вокруг него беспорядочным роем, вдруг собрался.

На секунду он увидел его — не глазом, чем‑то внутри: серебристо‑серые струи, верёвки, стекающие по воздуху, как вода по стеклу. Они шли по доскам, по стенам, по его руке. И одна — толстая, вязкая — тянулась откуда‑то снизу, от Раны.

Тварь тоже, похоже, это почувствовала. Она шарахнулась, конец клюва дрогнул. Поздно. Удар вырвался.

Это не было красивое, отточенное плетение Плетунов. Никаких видимых знаков, никакого правильного жеста. Скорее — кувалда. Поток, собравшийся в его груди, в руке, в шее, рванул наружу одним рывком.

Воздух между ним и тварью сжался. На миг всё вокруг стало тише — даже крики людей на соседних настилах отодвинулись. Потом пространство рвануло вперёд.

Тварь словно ударили невидимым бревном. Её размазало по перилам, слизкие конечности лопнули. Клюв треснул, хлюпнув чем‑то чёрным. Обломки плоти отлетели в сторону, несколько кусков свалились в воду, отчего оттуда дохнуло ещё более мерзким.

Дети закричали, но уже иначе — в этом крике было и облегчение.

Ратмир стоял, тяжело дыша. В висках стучало. Рука, которой он бил, дрожала — не от усталости, от чего‑то другого. Кожа на предплечье пылала, как будто её только что обожгли.

Он опустил взгляд. На коже, от запястья до локтя, проступали тонкие, светящиеся линии. Они будто проступили изнутри, прожигая плоть изнутри наружу. Узор был неправильный, ломаный, будто кто‑то пытался нарисовать Рез, но не умел.

— Что за… — выдохнул он.

Боль дошла до мозга. Его скрючило. Он рухнул на колени, вцепился в собственное предплечье, но пальцы соскальзывали — кожа там была горячей, как металл у горна. Перед глазами потемнело. Воздух в лёгкие не хотел заходить.

«Больше… — прошипел тот же голос внутри. — Дай ещё. Раскрой…»

— Не… — выдавил он, захрипывая. — Пошёл…

Чьи‑то тени метнулись по настилу.

— Там! — крик наверху. — Мальчишка с Потоком! Живой?

Знакомое завывание воздуха — кто‑то сверху прыгнул, подталкиваемый собственным ветром. На площадку с детьми приземлилась фигура в плаще. Серебряная спираль Ветрограда на груди, открытые руки с выжженными узорами. Плетун.

Тварь, ещё подёргивающаяся клубком у перил, получила по остаткам тела режущим порывом — воздух вспыхнул лёгким серебристым, и то, что осталось от комка, разлетелось в тонкий дым.

— Держу периметр! — крикнул кто‑то ещё.

Где‑то выше ухнули ещё удары ветра, заглушая визг других тварей. Подградье стонало под натиском магии и страха.

Фигура в плаще обернулась к Рату.

— Мальчик… — голос был глухой, но не злой. — Ты как?..

Он поднял глаза. Всё плыло. Лицо Плетуна он не видел чётко — только силуэт, обведённый светом. Вокруг него воздух мерцал, как над раскалённым железом. Откуда‑то сверху к ним спускались ещё двое, прикрывая пространство.

Кто‑то тряс его за плечо — возможно, Лиска добежала. Чьи‑то руки пытались его уложить, удержать. Голос рядом шептал:

— У него Резы лезут сквозь кожу… Кто его клеймил?

— Никто, — отозвался другой, резко, как щелчок. — Я бы знал.

Гул в груди не стихал. Он чувствовал, как Поток вокруг бьётся, как попавшая в сеть рыба. А глубже, за всем этим — то самое ледяное, тяжёлое, что шевельнулось впервые за много лет.

«Слаб… — усмешка в голове. — Но, возможно, пригоден».

— Увести его, — приказал кто‑то. — Сверху разберёмся.

Ратмир хотел возмутиться: «Куда увести? Мне ещё Лиску надо…» — но слова застряли. Кромешная усталость накрыла, как волна. Голоса вокруг потянулись, стали далекими.

Последнее, что он увидел, прежде чем провалиться в темноту, — кусок неба между мостами. Узкий, как щель между досками. По нему, очень высоко, пролетела тень птицы. Или, может быть, это был просто отблеск плаща Ветренича.

Подградье исчезло.

Тьма взяла его за руку и потащила вниз — туда, где из трещины в мире шептала Глубь.