Детки-конфетки

Долгие годы у нас с братом не было никакой родни, когда вампиры вошли в моду, она опять появилась.

Можно рассказать массу подобных историй. Стоит кому-то разбогатеть, как откуда не возьмись сыплются на него дядья и кузены. У бедных никого нет, с них взять нечего. С вампирами примерно та же история.

Мы обратились в кровососов не по своей воле, нашёлся мудак, решивший, что близнецы, похожие друг на друга как Виола и Себастьян, будут чудесно смотреться в вечности. Разнополые двойняшки часто вовсе на брата и сестру не тянут, у нас вышло иначе: одно лицо, схожая стать. Когда начали взрослеть, я ростом обгоняла, потом мы сравнялись. В этот момент и подстерегло нас чужое своеволие.

Имело смысл пожалеть о случившемся? Что в том проку? Да и поздно… Жизнь пошла другая, хотя в целом мы приспособились. Вдвоём. В том суть, что мы изначально были парой, командой сплочённых игроков, затем стали ею на новом уровне. У людей родственная привязанность слабеет, когда обзаводятся своими семьями, нам браки не грозили. Мы остались близнецами, соединёнными судьбой ещё до рождения, бандой зверюшек, понимающими друг друга с полуслова братом и сестрой. Вампирами.

Ну да ладно.

Филип сидел за рулём, я рядом. За окном проносились пейзажи, которые следовало считать знакомыми, только многое изменилось за десятилетия. Впрочем, мне было всё равно. Нам было всё равно. Филип равнодушно смотрел на дорогу, я припоминала, как выглядит дом. В поместье нас не приглашали лет тридцать, а то более, вампир же обязательно изучает любое жилище, в котором оказывается даже на короткое время. Обычно мы рыскаем как собаки или кошки, осваиваем среду обитания, здесь я догадывалась, что тётя-бабушка Арефа тут же начнёт фырчать и ворчать на непрошенную любознательность племянников, дядя-дед Тимофей нервно пересчитывать фамильные ложки, а мы хотели произвести на семейство благоприятное впечатление.

Филип надел строгий респектабельный костюм, я чопорное платье. Во взрослых дорогих шмотках мы выглядели непривычно для себя и друг для друга. Невольно рассмеялись, когда сошлись в общей гостиной перед тем, как отправляться в путь. Шутки какое-то время шутились, потом мы оба примолкли. Как часто бывает после веселья, накатила нежданная, хотя почти обязательная грусть. Дорогая статусная одежда напомнила, как дешева оказалась наша судьба тогда, десятки лет назад, когда мы готовились вступить во взрослую жизнь, трепетали от предвкушения дееспособной свободы, гадали, как примет свет двух подросших щенят из приличного полнородового семейства.

О вампирах мы знали из книжек и фильмов. Ничего не знали. Не было их тогда, считались они выдумкой. Увлекающиеся, как все подростки, мы частенько обсуждали, что было бы если бы. Представляли себя королями ночи, наряжались на школьные карнавалы в причудливые одеяния, старательно клеили клыки поверх собственных зубов. Играли, не подозревая, что примеряем судьбу. После молодёжной вечеринки возвращались домой, довольные, уверенные в себе дебютанты. Филип так же, как сегодня, сидел за рулём, я рядом. Мужчина в вечернем костюме попросил подбросить его, назвав дом на полдороге. Он был среди гостей. Мы его видели, запомнили, потому что выглядел старше других. Кто бы что заподозрил? Я не испугалась, ведь была с братом. Филип потом рассказывал, что ощутил недоверие к чужому человеку, не хотел только ронять лицо перед девчонкой. Важничал, как все мальчики. Конечно, я ему не поверила, да вряд ли он на то рассчитывал: мы ещё людьми видели друг друга насквозь.

Что с нами сделал чужой мужчина мы оба не запомнили. Словно туман закрыл сознание или алкоголь взбаламутил кровь. Обморок казался долгим и страшным. Когда я очнулась, он жил во мне, этот неясный пока ужас.

Я открыла глаза, хотя скорее их взрезал как консервный нож откупоривает банку, больной свет, но разбираться в побочных ощущениях было некогда. Я увидела Филипа. Показалось, что он совсем, полностью мёртв. Кинулась к брату, схватила его за ледяные плечи. Сквозь свежие прорехи в парадной рубашке белело тело. Мои пальцы точно пробрало изморозью.

– Филип! – выдавила я с трудом: голос осип, не повиновался. – Очнись, братик! Пожалуйста-пожалуйста!

Наша детская формула показалась нелепой, в глубине души я знала, что он мёртв. Отчасти, не ошиблась. Холодный холод остался в его теле, даже когда брат открыл глаза.

Конечно, мы не поняли, что случилось. Обшарили подвал, а это был именно подвал, нашли крепко запертую снаружи дверь. Наш стук, хриплые крики жалко прозвучали в ватной тиши темницы. Впрочем, лампы под потолком горели, имелась даже старая потрёпанная мебель. Мы устроились в середине продавленного дивана, прижалась друг к другу в надежде согреться, не понимали ещё, что живое тепло ушло навсегда. Совсем. Осталась лишь наша преданность сестры и брата. Близнецов.

Когда вернулась способность хоть как-то рассуждать, мы оба подумали одно и тоже: попали в лапы торговцев людьми, начнут нас держать взаперти, подкладывать под клиентов, пока жизнь окончательно не превратиться в безразличный ад, мы переживём боль, которой не знали. Да, нас примутся искать, причём быстро и энергично, только ведь похититель отлично знал заранее, что двойняшки Интаровы не бродяги с помойки, которых никто не хватится. Не испугался, значит, имел власть уйти от погони.

Мы оба очень боялись, дрожали плечо в плечо, не разговаривали, чтобы никто не записал наши голоса, теряли надежду и сумасшедше надеялись.

Как говорится иногда в умных книгах, жизнь нас к такому не готовила.

Росли в уюте, какой обеспечивается регулярным доходом. Родители развелись и разъехались, только нас их отчуждение не коснулось, мы были чётко защищены своим партнёрством и деньгами, питающими наше существование. Капиталом распоряжались опекуны. Нам отчёт не представляли, считая ненужным для малолеток, зато оба родителя, насколько нам было известно, тщательно следили за тем, чтобы их подрастающие потомки не понесли ущерба. Любовь и забота этих двоих людей, которых мы редко видели и мало знали выражалась в ограждении от бедствий недружелюбного мира. Нас с Филипом всё устраивало. Если мы нуждались в тепле, то могли получить его друг от друга.

Время от времени менявшиеся няни-гувернантки, затем престижная –школа. Мы росли, как детки из классических книг.

К сожалению, проживать совсем отдельно от взрослых нам не позволили, да и закон бы запретил, потому дядья и тёти, которых в семействе водилось безграничное количество, принимали нас в свои городские дома. Лето мы проводили в имении у бабушки, Клавдии Ивановны, старейшей женщины клана. Надо сказать, именно она докучала двум неформальным сиротам меньше всех. Мы к ней привыкли, привязались, только она вскоре умерла, и в главный дом впёрлись дядя Тимофей и тётя Арефа.

Алчные проходимцы – называла их бабушка, сожалея, что по новым законам, переворошившим страну на иноземный лад, именно им достанется под надзор имение, делить которое теперь не представлялось возможным. Не верила, что от Тимофея произойдёт толк. Впрочем, бабуля неплохо шарила в финансах, потому оставила нам с братом отчуждаемую долю. Мама, сноха бабушки, могла бы на неё претендовать, только мама сама была женщиной деловой и умной, справлялась неплохо без дополнительных вложений.

Отец, одержимый духом авантюризма и странствий, отправился в те примерно года путешествовать по диким землям, которые нашёл где-то в Африке, там его съел тигр. Мы не были уверены, что тигры водятся в Африке, подозревали, что папу съели москиты или неизвестное науке племя людоедов. Нам тогда ничего прямо не сказали, потому выводы делали сами, какие умели по малолетству. Признаться честно, папа, съеденный тиграми (москитами, дикарями) в школе котировался больше, чем папа, умерший от беспробудного пьянства. Чуть ли не месяц мы пожинали лавры заслуженной популярности. Дома никто папу не жалел, наверное, не стоило. Мама грациозно пожала хрупкими плечами и сказала несколько слов на иностранном языке, которого мы не знали.

Папины деньги достались нам. Так сказала мама с безразличной улыбкой помешивая ложкой свой чай, затем повторил дядя Тимофей с гримасой неудовольствия, а то злобы на лице. После смерти бабушки ему пришлось уплатить солидный налог, имение придавало важности его персоне, только дохода приносило мало. Дядя завидовал племянникам, которые ничего пока в жизни не сделали, а уже получили в свои карманы целые состояния. Мы не любили дядю, хотя жить вынуждены были с ним и его женой. Дети их кантовались по школам, дом собой не обременяли. Нас Тимофей называл иногда нахлебниками, хотя мы знали, что на наше содержание он получает приличные суммы. Жизнь не всегда была усыпана одними розами.

Сидя в подвале, мы оценивали сложившиеся обстоятельства. Радужных перспектив не находили. Мама уехала по делам, обратно её скоро не ждали, опекуны вполне полагались на заботу Тимофея и Арефы. Телефоны наши, естественно, исчезли с концами, позвонить мы никому не могли, да и нам никто звонить бы не стал, потому что зачем? Кому бы в голову пришло ежеминутно проверять благополучие благополучных деток? Лишь теперь, очутившись в опасных обстоятельствах, мы поняли, насколько хрупка была казавшаяся незыблемой безопасность.

Как скоро станет дядя нас искать, не говоря уже про тётю, которая жаждала только развлечений, как нам тогда казалось?

Озаботится ли родня вообще поисками надоевших раздражающих племянников?

Скажет себе, что ребятки загуляли с друзьями и подругами. Дело молодое, ветреное, вернутся, когда выйдут карманные деньги или пыл… Пройдут часы, дни, следы затеряются. А то вообще решат, что мы сбежали, потому что это модно. Расследовать дело если примутся, то с ленцой. Или несовершеннолетних положено возвращать домой по закону, вне зависимости от желания их самих и родни? Мы слишком мало знали о настоящем мире, чтобы судить здраво. Комфортное бытие не подготовило к его отсутствию.

– Вера, надо что-то делать, – прошептал Филип.

Он первый нарушил молчание. Мы не согрелись, решили, что уже не удастся. Теперь, когда самый жуткий приступ паники остался в прошлом, мы вновь попытались освободиться самостоятельно. Сверху не доносилось ни звука, возможно, дом пустовал, так что следовало предпринять ещё одну попытку не докричаться до людей, так хоть высадить дверь. Мы пробовали биться в неё нашими худыми подростковыми телами, поддеть край пластины ножкой стула. Ничего не вышло. Начали осматривать верхние части стен в поисках окон: в подвалах обычно проделывали оконца под самым потолком. Вероятно, они здесь были, только кто-то потрудился обшить всё досками. Сверху донизу, везде. Ничего у нас не вышло. Пытались уловить малейшее движение воздуха, обеспеченное сквозняком, а не нашими хаотичными перемещениями. Ничего.

Нам начало казаться, что замурованы в могиле.

Мы больше не разговаривали. Свет горел. Единственное, что отличало нашу тюрьму от настоящего склепа.

Пробудился голод и другие потребности. Еды не нашли, зато едва заметная дверь в дальнем углу оказалась настоящей. Свободы за ней не водилось, только удобства – древние, примитивные, зато в рабочем состоянии. Мы воспользовались ими по очереди, затем напились скверной воды из-под крана. Ничего не происходило, мы улеглись спать на тот же продавленный диван, тесно прижавшись друг к другу, потому что одеял или пледов не нашли. Мы никак не могли согреться.

Его появление оказалось внезапным. Мы задремали, как в колодец провалились, изо всех сил пытались вынырнуть наружу, не получалось. Я ощущала собственную ненормальную заторможенность и нездоровую вялость Филипа. Когда мы сумели проснуться, он стоял рядом с диваном, разглядывал нас жадно блестевшими глазами. Не понравился нам его больной интерес.

– Какие лапочки! – произнёс мужчина, тот самый, что попросился в машину. – Милые детки! Детки-конфетки!

Прозвучало издевательски и благоговейно, никогда бы не подумала, что обе эти интонации могут звучать одновременно.

Мы следили за ним, страшась шевелиться и дышать.

– Не бойтесь, котята-щенята. Теперь бояться уже поздно.

– Ты нас убьёшь? – спросила я.

Филип чуть сжал мои пальцы. Мы всегда были на одной волне, чувствовали друг друга, словно в утробе матери росли единым организмом, так и не разделились после родов. Осталась связь – не физическая, как у сиамских близнецов, нечто невидимое, зато прочное.

Мужчина расхохотался, безбоязненно запрокинув голову, подставив горло, в которое удобно было вцепиться снизу. У меня появилось почти неодолимое желание так поступить, Филип явно испытывал сходные ощущения, но удержал нас обоих. Мы слишком мало понимали в происходящем, могли упустить единственный шанс на спасение.

– Я уже вас убил, – сказал этот человек.

Блеснули его зубы, глаза странно отразили свет. Холодом от него веяло, мой собственный изморозью пополз по телу, братнин трепетал рядом.

– Разве это место не могила? Здесь тихо и темно, поверхность земли в двух метрах над нами. Всё по канонам!

Что-то вроде рычания вырвалось из его горла, но мы сразу угадали, что гнев звучит не про нас. Колыхались в нём, как придонная тина на течении вод, давние, прежде скопленные обиды.

– Себя ты тоже убил? – спросил Филип.

Наш страх должен был усилиться с появлением этого существа, однако он притих. Мыслили мы холодно, хотя вяло.

– Не сам! – ответил он дружелюбно. – Меня убили много лет назад, прошёл с той поры целый век. Я получил великий дар и прошлой ночью поделился им с вами.

– Нас будут искать, – осторожно продолжал Филип. – Перевернут небо и землю. Родичи, обнаружив, что мы не вернулись с вечеринки, немедленно известят полицию. Похищение несовершеннолетних – тяжкое преступление. За него дают большой срок.

Я размышляла, стоит ли заводить речь о деньгах, о выкупе, который за нас дали бы опекуны. Обеспеченность могла нас спасти, могла усугубить ситуацию. Я знала, что Филип обмозговывает те же аргументы. Пока нам не резали горло, они ждали. Как говорил один из дядьёв – картёжник – всегда полезно придержать козырь в рукаве. Я смутно понимала смысл фразы, зато помнила, что, если подкопить карманные деньги, не растрачивая их на пустяки, удастся приобрести что-то дорогое и стоящее.

– Не найдут! – уверенно ответил он. – Хватятся не сразу, не так уж вы собственной родне нужны, два богатеньких ангелочка. На вашу мошну полно хотельцев, детки мои. Кому-то на руку пойдёт исчезновение малышей, ведь взрослые тогда поделят ваши денежки.

– Опекуны не позволят, – сказал Филип.

Мужчины лучше слушают мужчин, даже таких юных как мой брат, потому я помалкивала, предоставив ему право вести переговоры, сама слушая, запоминая, размышляя.

Похититель презрительно хмыкнул, разглядывая нас, точно кукол на прилавке. Мы с Филипом никогда не играли в куклы.

– Все проблемки можно уладить, кроме одной! – наставительно заметил он, почти без насмешки, словно пришла пора серьёзной беседы. – Только люди находят понимание у других людей. Мертвяки с холодом в сердце никому не нужны. Вы ведь ощущаете его – холод. Вы не можете согреться, найти в своих тощих телах крупицы тепла. Я ведь прав, скажи, мальчик!

Филип помедлил, прежде чем ответить. Мы оба соображали, какую линию поведения следует избрать. Первый раунд мы отыграли, начав какие-никакие переговоры. Слова отодвигали насилие, давая пусть крошечную, но надежду на лучшее. Слова могли звучать бесконечно. Нельзя было пренебрегать их скрытым могуществом. Это мы двое умели договариваться без них, люди не умели.

– Да, – сказал Филип. – Мы не можем согреться. Здесь холодно, а у нас нет пищи и тёплой одежды.

Похититель смотрел на Филипа, на меня реже, мельком. Мне показалось не только потому, что я девочка. Этому мужчине сложно оказалось общаться одновременно с двоими или же наше внешнее сходство лишало его отчасти уверенности в себе. Он нас не понимал. Нас многие не понимали.

Он тоже заговорил не сразу, на лице появилось новое выражение: злобное и тоскливое одновременно. Не мы его сейчас раздражали, некие обломки прошлого угловато обременяли душу. Он говорил, что жил долго, целых сто лет, а вот обид изжить не сумел.

Я отмечала про себя каждую мелочь. Не знала пока, пригодятся наблюдения или нет, делала всё, что было в моих силах.

– Тряпки не помогут, детишки. Еда согреет, только ненадолго. Этот холод теперь пребудет с вами всегда, как пребывает он со мной. Вы больше не люди, мои конфетки, вы – вампиры.