Детоубийцы

25 августа.

- Пошла вон! И чтобы я тебя больше не видел! Увижу – убью! – пьяный мужчина вытолкнул женщину и ребенка на лестничную площадку.

Следом полетели их вещи, и дверь громко захлопнулась.

Алешка, которому недавно исполнилось четыре года, стоял на холодных ступенях голыми ножками и плакал. Мать мальчика – Нинка Брюханова – не обращала на него никакого внимания. Она, как и отец, была пьяна.

– Гад! Сволочь! Открой дверь! Я сама тебя убью! – колотила она ногами в дверь, осыпая мужа отборным матом. – Сам гуляешь, а мне нельзя, да?!

Алеше было холодно и страшно. За свою недолгую жизнь он многое повидал! Шумные попойки родителей, с криками и дракой. Но иногда, когда у них кончались деньги, наступали безоблачные – такие короткие – дни трезвости… И тогда отец, приходя с работы домой, доставал из кармана завалявшуюся конфету для него, для Алешки. Она прилипала к зубам, но была такой вкусной, как корка хлеба, обмакнутая в варенье. В эти моменты он бывал счастлив.

На улицу он не выходил – некому было с ним гулять. И соседских мальчишек видел только из окна своей коммунальной квартиры, когда оставался один на один со старой глухой соседкой, пока родители были на работе. Днем его часто донимал голод, а вредная старуха не хотела его кормить из своей кастрюли и давала только черствый хлеб. Но он знал, что вечером придет мама и принесет что-нибудь вкусненькое. Обычно это была лапша быстрого приготовления, она очень нравилась Алешке.

– Заткнись! – полновесный подзатыльник опустился на голову Алешке. – Куда нам теперь идти?! Не было бы тебя, я б к Сереге пошла, а с тобой он не пустит… Ладно, одевайся! На вокзале переночуем, а утром я тебя к бабке с дедом отправлю.

Алешка натянул на себя скудную одежонку. Плакать он боялся, иначе мать рассердится и сделает ему больно, а что такое боль, он хорошо знал. А вот деда и бабку он знал плохо. Они приезжали в город из деревни лишь раз и купили ему в подарок сандалики и машинку, которая сломалась в первый же день. «Китайская…» – сказал тогда папа и выкинул ее в мусор. А сандалики Алешка так ни разу и не надел, потому что тогда была зима, а сейчас они ему малы.

На вокзале они устроились на лавке. Мальчик прижался бочком к матери и уснул. Когда открылась касса, Нинка купила билет на первый автобус до Павловки и бутылку пива в буфете. С жадностью ее высосала и, подобрев, решила, что денег хватит и на сок для сына, но, подойдя к буфету, передумала. Напившись, он захочет в автобусе в туалет, начнет ныть и не даст ей поспать. «Ничего, потерпит до деревни. Там дед с бабкой чаем напоят…»

В автобусе она сразу уснула. А мальчик стал смотреть на пролетающие мимо пейзажи. Все это он видел впервые – бескрайние поля, сказочный лес, полный загадок, речки… Все пролетало мимо, кажется – протяни руку – и дотронешься до каждого кустика, до каждого листочка. Алешкино сердечко громко стучало в груди от избытка чувств. Ему захотелось разбудить маму и показать ей всю эту красоту, он даже потянулся к ней, но вовремя отдернул руку. Прижавшись к стеклу, которое от его дыхания покрылось испариной, Алешка в одиночестве продолжил путешествие в удивительный мир, полный свободных птиц и людей…

Дед с матерью говорили громко, крича и ругаясь друг на друга. Алешка понял, что они решают, что делать с ним.

– А ты нас спросила, когда собралась рожать в семнадцать лет и замуж выходила! – кричал дед Федор. – Напомнить тебе твои слова?! Кто говорил, что без нас обойдется, что мы только мешаем тебе жить? А теперь нужны стали?

– Ну, папа, кто же знал, что муж окажется таким придурком! Ну что мне теперь делать, на колени перед вами встать?

– Мы! Мы с матерью знали! И говорили тебе не раз, а ты слушать не хотела, вот теперь и живи своим умом!

– Я устроюсь на новую квартиру и сразу заберу Алешку! Что он, объест вас?

– Да, объест! Ты что, не знаешь, как мы живем? Я на инвалидности сижу, мать вон целый день пироги печет да на станцию таскает, продает. За коровой еще глядеть надо! Кто за твоим пацаном смотреть будет!

– А что за ним смотреть-то? Он сам поиграет, сам поест. Он не привередливый, что дашь, тем и доволен!

– Да он у тебя ссытся до сих пор в штаны и говорить толком не может! Кто стирать за ним будет?

– Пап, давай договоримся так: я с получки буду вам денег присылать. Да и сама по выходным приезжать. Только ведь ты знаешь, на рынке часто не отдохнешь, хозяева работать много заставляют!

Глаза Федора алчно блеснули.

– Ну ладно, раз денег дашь, тогда пусть остается. Присмотрим! – он обернулся к сидящей рядом бабке. – Ты как, мать, согласна али нет?

Бабка, дородная, еще не старая женщина лет пятидесяти, привыкшая подчиняться мужу (иначе получишь и будешь ходить с синяками), согласно закивала…

– Присмотрим, дочка, присмотрим.

– Ну, вот и ладно. Поехала я в город, а то и так сегодня работу пропустила! – обрадовалась Нинка. – Одежонка его в сумке, сами разберете. И не балуйте его больно, а то мне потом с ним сладу не будет!

Она торопливо засобиралась, боясь, что отец передумает, и, даже не посмотрев в сторону сына, выскочила за дверь. Алешка замахал ей вслед ручонкой, но, поняв, что он остается здесь один, разревелся и бросился к двери. Бабка оттащила его и посадила к окну – посмотреть, как мать уходит. Но он все плакал и плакал, утирая слезы кулачком и повторяя: «Мама! Мама!» Хотя та давно уже скрылась за поворотом.

11 – 27 сентября

Деревня была небольшая, дворов на пятьдесят, которые располагались на двух улицах. Одна считалась центральной, хотя асфальт на ней уже давно был разбит. Здесь стояли дворы тех, кто был посостоятельней и работал на железной дороге. Их избы почти все были из привозного кирпича. А вот вторая улица – под названием Лесная – была сплошь заселена колхозниками и пенсионерами. Она давно уже утонула в грязи, и дома на ней выглядели такими же убогими, как и ее жители, которые кормилась в основном урожаями с огородов и соседством со станцией, на которой можно было подзаработать. Из учреждений имелся только фельдшерский пункт, в котором за стариками приглядывала тетка Даша, акушер по образованию.

Детей в деревне можно было сосчитать по пальцам, но Алешка быстро нашел себе друга – четырехлетнего Димку, который жил через три двора от него. Димка был развитым ребенком и умел материться так, что взрослые открывали рты от удивления и долго хохотали. Алешка под его руководством довольно быстро освоил нужные слова и часто выражал ими свои чувства, тем более что дед и бабка тоже говорили на этом языке искусно и не стыдились сдабривать им щедрые подзатыльники.

В деревне Алешке нравилось. С утра, выпив стакан молока, если разрешала бабка (на продажу надо!), или чаю, он надевал рубаху и убегал на улицу. Его никто не искал и не окрикивал. Никому до него не было дела. Вместе с Димкой они бегали в поле и зарывались в душистые стога, кувыркаясь в сене, или на речку, где разводили костер украденными из дома спичками. Когда хотелось есть, они бежали домой. Дома Димку ждала полная тарелка похлебки с большим куском хлеба и что-нибудь вкусненькое, а Алешке иногда перепадал черствый пирог с картошкой, не проданный бабкой, или кислая капуста. Если же дома не было ни деда, ни бабки, то он оставался голодным, потому что лазить в холодильник ему строго-настрого запретили. Но выручал Димка и часто приносил ему хрустящую свежую корку домашнего хлеба, который пекла его бабка, добрая и жалостливая женщина.

А еще они лазили в соседские огороды и объедались зелеными яблоками и всем тем, что оставалось на грядках: морковью, капустой и сладкой свеклой.

Однажды, возвращаясь домой, он увидел, как из ворот выбежала мама. Алешка бросился к ней навстречу, но, увидев ее заплаканное лицо, на котором наливался здоровенный синяк, и злые глаза – точно такие, с какими она порола его, отшатнулся. Она посмотрела на него и, будто не заметив, ушла прочь.

Алешка бросился в дом.

– Мама, мама приезжала! – закричал он деду с бабкой и бросился на деда. – Ты бил ее! Ты нехороший! Ты пи….! – добавил он матом и стал колотить его маленькими кулачками.

– Ах ты, гаденыш! – рассвирепел дед и как котенка отшвырнул Алешку так, что он пролетел через всю комнату и ударился о печь. – Что мать, что выродок! Твари! Где деньги, которые она должна платить за тебя? Где они?!

Федор подбежал к Алешке и стал пинать его ногами, в приступе ярости не разбирая, куда бьет. Алешка не просто плакал – он визжал от боли, но нога деда все равно безжалостно впивалась ему в спину и голову. Дед старался ударить побольнее – так, чтобы до крови. Когда руки мальчика опустились к животу, он прицельно пнул в нос, и из него потекла кровь, но и этого старику было мало. Он что было сил ударил в живот, и Алешке вдруг перестало хватать воздуха. Его рот, как у выброшенной на берег рыбы, открывался и закрывался впустую, воздух вдруг стал таким тяжелым, что не хватало сил втянуть его в себя. Крик оборвался на выдохе, и Алешка стал проваливаться в какую-то липкую и страшную черноту. Все глубже и глубже! И вот уже не слышно бешеных воплей деда, исчезла куда-то боль, остались лишь звенящая тишина и покой.

Очнулся Алешка только на следующий день. Все его маленькое тело было сплошным синяком. Конечно, врача вызывать не стали, иначе пришлось бы объяснять, откуда такие побои, а этого никому не хотелось. Три раза в день бабка подносила к его губам стакан молока и меняла под ним описанную клеенку. Сначала его рвало, и дед, видя это, матерился и кричал бабке, чтобы та зря не переводила продукты. Но та молча продолжала давать молоко, а иногда и размачивала в нем хлеб. Через две недели Алешка поднялся. Ослабевшими ногами сделал несколько неуверенных шагов по комнате и устало присел. Его прошиб пот – так, что волосенки на голове стали мокрыми, словно он только что вышел из бани. Дрожа всем телом, он опустился обратно на свою лавку и заснул. Вечером того же дня к нему пришел Димка, но бабка не впустила его, сказала, что Алешка болеет. Услышав это, он тихо заплакал, уткнувшись лицом в старую засаленную телогрейку, которой в холода прикрывали погреб. Но на следующий день снова поднялся и даже смог добраться до окна. То, что он там увидел, поразило его. Листья на деревьях пожелтели, и все вокруг было устлано мягким ковром опавшего лета. А еще он увидел, как в небе собираются в стаи птицы и отправляются в далекие края. Куда они летят, он не знал, но ему очень хотелось, чтобы и у него выросли крылья, тогда бы он взмахнул ими, поднялся в небо и, не оглядываясь, улетел далеко-далеко. К маме и папе.

Дед Федор был еще человеком не старым – обыкновенный деревенский мужик, ростом чуть более полутора метра, с большой плешкой на макушке, здоровенным носом и узкими в полоску губами. Впрочем, он уже давно не обращал внимания на свою внешность и поэтому ходил заросший жесткой рыжей щетиной, которая соскабливалась только по субботам, после бани. Все, что ему удалось в жизни, это закончить курсы трактористов и проработать на тракторе до того самого несчастного случая, который произошел пять лет назад…

Тот день был у Федора обычным. С утра опохмелился в гараже, потом – несколько ходок с навозом на колхозные поля и долгожданная бутылочка от знакомого мужичка, которому привез телегу дров с делянки. Выпил тут же, в кабине, и отправился домой. Ну а дома, как всегда, скука.

– Райка! Выпить дай!– крикнул он жене, едва войдя в избу.

Раиса сразу поняла – опять пьяный. И опять будет скандалить.

Пил он практически каждый день. А что еще делать, коли все угощают. Тут подвез, там подкалымил – бутылка в кармане! Тракторист на деревне – первый человек! Все хотят с ним дружбу иметь! Поэтому ездил он в последние годы на колхозном тракторе исключительно в «веселом» состоянии. Все об этом знали, но молчали: если выгнать его, то кто на трактор сядет? Молодежи-то в деревне не осталось.

Раиса вся сжалась, замерев у плиты. Деваться было некуда. Куда пойдешь под старость лет? Кому пожалуешься? Пол деревни так живет, и ничего – терпят. А он все же какой-никакой – кормилец. Она-то без работы уже сколько лет? С тех самых пор, как колхоз развалился.

– Знаешь же, нету дома водки! – ответила она, слабо надеясь, что сегодня, может, все обойдется.

– Ах ты гнида! Сука безмозглая! – рассвирепел он. – Вечно у тебя нет! Иди и найди, где хочешь! Я тебя кормлю, пою, одеваю, а ты для меня задницей пошевелить не хочешь!

«Нет, видать, не обойдется!– подумала Раиса. – Пойти к соседке схорониться, что ли, пока не уснет?» Но тут в дверь постучали. Соседка пришла сама.

– Дома, нет ли твой Федор? – вместо приветствия спросила та, закрывая за собой дверь.

– Да дома, опять пьяный, не знаю, куда деваться! – пожаловалась Раиса.

– А я к нему с просьбой!

– Пойди сама говори с ним, меня-то он и слушать не станет!

Соседка проворно прошмыгнула в комнату.

В тот год зима выдалась затяжная, и у многих не хватило сена для кормежки скотины; вот и соседка просчиталась с запасами, и ей пришлось купить стожок в соседней деревне. Дело осталось за малым – привезти. Ну а кто, как не Федор, поможет! И постучалась она в его двери, держа за пазухой припасенную бутылку самогона.

Вскоре она выскочила из избы с довольным лицом и с пустым карманом. Раиса обеспокоено заглянула в комнату. Федор приложился к бутылке и, не отрываясь, высосал почти половину, а потом, шатаясь, прошел к вешалке и стал одеваться, спрятав остатки самогона во внутренний карман телогрейки.

– Куды это ты собрался? Ведь на ногах еле стоишь! – робко воспротивилась Раиса.

– А мне на ногах стоять и не надо, меня трактор везет! – ухмыльнулся Федор и громко хлопнул за собой дверью.

Трактор ждал хозяина под окнами. Его двигатель еще не остыл и поэтому завелся с пол-оборота. Федор усадил подоспевшую соседку в телегу (в кабину в своих шубах и шалях она просто не поместилась бы), с трудом уселся на водительское сиденье, обтер лицо пригоршней мокрого снега и, напоследок смачно сморкнувшись, надавил на газ. Езды до соседнего села было минут сорок.

Метель разыгралась не на шутку. Ветер и снег бил беззащитную женщину со всех сторон, продувая и овчинный тулуп, и двойную пуховую шаль. Она жалась к бортам, но трактор, как сумасшедший, то подпрыгивал на ухабах, то раскачивал телегу так, что того и гляди перевернет. Кругом стояла полная темнота, и две тусклые фары трактора едва пробивали снежную круговерть метра на три.

Через полчаса такой езды по целине машина, взревев, с натугой взобралась на гору и остановилась.

«Никакой горы быть не должно, дорога же к селу ровная как доска!» – промелькнуло у женщины в голове. Она поглядела вперед. Ни дороги, ни света ближнего села, которое должно уже показаться, не было видно.

– Федька! – застучала она по крыше кабины. – Ты куда заехал?

Дверь открылась, из нее вывалился пьяный тракторист. Он с трудом поднялся на ноги и непонимающе уставился на нее.

– А ты что тут делаешь? – удивленно спросил он, узнав соседку.

– Ах ты, пьянь подзаборная! Ты куда меня завез? Залил шары свои бесстыжие и про дело забыл! – кричала она, перебивая вой ветра и рокот двигателя. – Собака паршивая! А ну садись и вези меня в Константиновку!

– Я тебе что, такси? – искренне возмутился Федор.

– Ты что же, гад, забыл, что мы за сеном едем? Бутылку выжрал, а теперь на попят пошел!

– За сеном? Это че же, сейчас не утро, что ли?

– Какое утро! Девятый час вечера!

– Вот черт, видать, заснул, а проснулся, думаю – утро, на работу ехать надо! – удивился такому стечению обстоятельств Федор. – А где мы, не знаешь? – поинтересовался он.

В ответ раздался самый отборный и изощренный мат, на который способны только женщины в приступе гнева. Федька не стал дослушивать до конца и прокричал:

– Пойду вперед, дорогу поищу, а то засядем здесь по самый пупок!

И, пошатываясь из стороны в сторону, двинулся по свету фар.

Проваливаясь по колено, он стал спускаться с горки, а женщина, бубня что-то себе под нос, перелезла через борт телеги и спрыгнула в сугроб. Трактор, потеряв девяносто килограмм груза, накренился вперед, его колеса заскользили по склону, он быстро догнал своего хозяина и всей многотонной мощью обрушился на человека, легко загнав его тело глубоко в снег.

Очнулся Федор в больнице. Врачи сказали, что если бы это случилось не зимой, то был бы он уже покойником, а так, можно сказать, легко отделался: перелом ребер, разрыв селезенки, перелом ноги и так далее, по длинному-длинному списку… В общем, прощай работа, здравствуй инвалидность. Все деньги, какие были, ушли на лекарства. Дочь Нинка сбежала в город и родила от какого-то идиота, жена сидела без работы и занималась только огородом. Пришла голодная нищета – хоть на паперть выходи за подаянием. Одно хорошо – пить Федька бросил: врачи запретили. Но иногда, по праздникам, он позволял себе рюмочки три, чтобы вкуса не забыть. А Раиса стала торговать на станции выпечкой; этих денег хватало, чтобы не протянуть ноги, но большая их часть уходила на таблетки и уколы для Федора. Тут еще в их жизни появился Алешка. Когда Нинка сказала, что будет платить, Федор обрадовался: наконец-то он заставил свою беспутную дочь вспомнить о себе и о матери! Но денег как не было, так и нет! И это его взбесило до крайности, до сумасшествия: она опять пытается его обмануть! Кинуть! Нет! Больше этот номер не пройдет! Он не идиот! Она еще увидит, какой у нее отец!