Детский мир - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Андрей Столяров (самиздат)

Андрей Столяров

ДЕТСКИЙ МИР

Сергей поставил кактус на полку и, отступив на шаг, полюбовался колючими пупырчатыми шарами, налезающими друг на друга.

Какой ты у меня красивый, подумал он. Крепенький такой, со свеженькими иголочками. Хорошо, что я не послушал «Садовода-любителя» и не рассадил тебя в марте, как там советовали. Что бы сейчас из этого было? Ничего хорошего из этого не было бы. А так - вон какой симпатичный. Тесно тебе, конечно, мало земли. Ну так что ж, тесно? Зато и будешь высовываться из горшка, как задумано. Подкормил я тебя, свежего песочку добавил - расти, радуйся. Ты еще у меня зацветешь где-нибудь в сентябре. Вон, бутончики на двух макушках уже намечаются. Правда, цветешь ты не очень красиво, но я рядом для контраста поставлю бегонию. И тогда вы оба у меня заиграете. Чудненькая будет картинка. Элегантное и вместе с тем яркое цветовое решение.

Он представил себе, как осенью, когда бегония зацветет, будут багроветь над наростами кактуса крупные, мясистые, алые изнутри кувшинчики. Впечатляющая композиция. Надо будет добавить сюда еще что-нибудь стреловидное. Например, акорус какой-нибудь. Или нет: сансивьера молоденькая будет тут в самый раз. Значит, решено. На нижнюю полочку - сансивьеру. Надо только повернуть ее к свету щучьими ребрами.

Он набрал в ложечку немного спитой заварки и уже собирался подсыпать ее на узловатые, бледные, как турнепс, корни бегонии, но стеклянная дверь на веранду опасно задребезжала и из комнаты появилась Ветка, ощеренная, как зверек.

- Я так больше не могу, - сказала она. - Он мне хамит все время. Я к нему - вежливо пытаюсь, по-человечески, а в ответ одни: «чего?» да «не буду». Тут у кого хочешь терпение лопнет...

- Ну что там опять? - мельком спросил Сергей.

Ветка немедленно вспыхнула.

- Тебя это, конечно, не беспокоит. Ты тут погружен в мировые проблемы. Надо ли подрезать пелею или не надо? А вот то, что ребенок растет дубиной, - пусть жена занимается. Глухой какой-то. Надоели вы мне оба - бездельники!..

Пряди выбившихся волос прилипли у нее ко лбу, а дрожащие щеки приобрели синеватый оттенок. В тон лиловому тренику, которым она была обтянута.

Сергей отвернулся.

Как она разговаривает с читателями, подумал он. Ничего удивительного, что в библиотеку никто не ходит. Кому это надо - иметь дело с фурией. А ведь была симпатичная девушка, танцевала на школьном балу. Интересно, куда все это выветривается?

- Ты меня слышишь?!

- Ладно...

Он поставил банку с остатками чая и через порожек, обитый войлоком для тепла, шагнул в комнату, где, подсвеченный мельканием телевизора, притулился у кресла на толстом ковре какой-то скорченный Дрюня - в рваных джинсах и желтой футболке, украшенной оскалом чудовища.

Вид у него был подавленный.

- Ну так что? - сурово поинтересовался Сергей.

Он сообразил вдруг, что понятия не имеет, в чем тут дело.

Ветка, однако, была наготове.

- В булочную попросила сходить, - пояснила она. - Хлеб кончается, а завтра магазины закрыты. Что ты думаешь, не может он, видите ли.

- Аргументы? - спросил Сергей.

- Лень и хамство - такие у него аргументы... Телевизор он хочет смотреть. Я для него - пустое место.

- Неправда, - вдруг сказал Дрюня мальчишеским хриплым голосом.

Сергей повернулся.

- А в чем тогда затруднение?

- Поздно уже...

Сергей посмотрел на часы.

- Сейчас половина восьмого. Булочная закрывается ровно в восемь. Ходьбы здесь десять минут. Ты вполне успеваешь.

Дрюня скорчился на ковре еще больше.

- Я не в том смысле...

- А в каком?

- Ну... вообще поздно...

- Я тебя что-то не понимаю, - сказал Сергей. - То тебя с улицы не докличешься, то тебе - поздно, хотя еще восьми нет. Как-то не очень связывается... - он вдруг запнулся, вспомнив, что как раз последние вечера Дрюня почему-то присутствовал дома - либо изнывая от скуки, либо приклеившись к телевизору. Добавил не очень уверенно: - Или, может быть, ты темноты боишься?

Шутка не получилась. Дрюня поднял на него упрямый затравленный взгляд, и Сергей неожиданно понял, что он и в самом деле боится. Темноты ли, не темноты, но из дома его сейчас не вытолкаешь, разве что с превеликим скандалом - через крики и применение силы.

Он быстро сказал:

- Хорошо, а со мной пойдешь? Все равно мне надо прогуляться с Тотошей. Мы тогда погуляем полчасика, а ты - в булочную. Устраивает?

Тотчас из укромного закутка за шкафом вылез рыжеватый, в подпалинах, какой-то продолговатый Тотоша и как бешеный задергал остатком хвоста, реагируя, видимо, на магическое «погуляем».

С плюша морды у него свисали седые усики.

- Конечно, папа!..

Ветка раздраженно сказала:

- Вечно ты ему потакаешь. Разумеется, он никого слушать не будет.

- Веточка... - нежно сказал Сергей.

- И не называй меня Веткой!

- Ну, положим, Виктория... Так мы почапали?

- И не застревайте на два часа!

- Постараемся...

- Ужин вас ждать не будет!

- Понял, - кивнул Сергей.

По пути в булочную он сказал:

- Слушай, Андрон, а может быть, имеет смысл пересмотреть какие-то принципы поведения? Может быть, не следует каждый раз доводить до конфликта? Если Ветка к тебе обращается, то - сделай, и все. Ветка, в общем, не так уж часто к тебе обращается.

- Мама не любит, когда ее называют Веткой, - заметил Андрон.

- Ладно, не в этом суть. Только легче выполнить просьбу, чем ввязываться в дискуссию. Делать-то все равно приходится. Ну а если уж совсем нет желания, тогда - объяснись. Но - спокойно и вежливо, я не думаю, что Виктория будет настаивать. Женщины вообще довольно покладисты. Как ты считаешь?

Некоторое время Андрон молчал, а потом вдруг нагнулся и подхватил с земли увесистую длинную палку - покрутил ее, видимо примеряя к руке, и понес - словно меч, выставленный для защиты.

- Так как ты считаешь? - спросил Сергей недовольно.

Андрон вздохнул.

- Папа, ты говорил мне недавно, что бывают ситуации, когда ничего объяснить нельзя. И когда приходится полагаться только на... словесное утверждение. Если ты человеку веришь, то значит веришь. Извини, но это именно та самая ситуация...

- А мне ты можешь сказать, в чем дело? - поинтересовался Сергей.

- Именно тебе?

- Да.

- Нет, не получится...

Сергей промолчал.

У ребенка крупные неприятности, подумал он. Впрочем, ну какие у него могут быть неприятности? Должен, верно, кому-нибудь, а попросить денег стесняется. Или, может быть, рассорился с Мусей: что-то ее последнее время не видно. Ладно, через несколько дней образуется.

- Шагай веселее, - сказал он.

Они прошли огородами и через переулок, утоптанный до черноты, повернули на вечернюю тихую улицу, левый край которой через овраг спускался к реке, а на правом, за площадью, трепетали огни торгового центра.

Здесь Сергей остановился и расстегнул поводок.

- В самом деле, не задерживайся, - сказал он. - Ветка ждет, не надо обострять ситуацию.

Дрюня как бы заколебался.

- А разве ты не пойдешь вместе со мной?

- А зачем?

- Ну не знаю... Ты же хотел - до булочной.

Сергей слегка рассердился:

- Что тебя за ручку водить, как маленького? Взрослый же человек, давай, Андрон, не томи. - И добавил, показывая, что пререкаться далее не намерен: - Жду тебя через пятнадцать минут. Усвоил?

Дрюня судорожно вздохнул.

- Иди, Андрончик...

Он смотрел, как Дрюня неуверенно пересекает пустынный в это время проспект, останавливается, словно на что-то наткнувшись, у противоположного тротуара, - осторожно, дугой, обходит сияющий витринами «Детский мир», а затем, махнув сумкой, скрывается за поворотом.

Стало как-то тоскливо.

Несчастный ребенок, подумал Сергей. Ветка на него орет, я - не обращаю никакого внимания. Половина друзей разъехалась - мается от безделья. Кто это сказал, что детство - самое счастливое время? Ни хрена оно не счастливое, если разобраться по-настоящему. Бестолковое - это еще может быть. Бестолковое, мучительное, угнетающее. Это они - того. Это они что-то напутали.

Он пнул камешек. На секунду ему показалось, что он уже никогда больше не увидится с Дрюней. Тот вот так - исчезнет за поворотом и растает в удушливом вечере августа. Он не знал, откуда взялось это чувство. Вроде бы все выглядело как обычно: страшненькие обшарпанные пятиэтажки, вытянутые вдоль улицы, низкая уродливая коробка «Детского мира», красные скупые огни торгового центра. Звенели редкие комары, радостно взвизгивал в лопухах Тотоша, чующий мышиные норы, на другой стороне реки лениво перебрехивались собаки. Благолепие, дрема, умиротворение. О чем, собственно, беспокоиться? Разве что багровое солнце, наполовину скрывшееся в лесу, протянуло вдоль улицы вечерние красные тени. Улица из-за этого выглядела как-то зловеще. Да еще почему-то не видно было окрест ни одного человека.

Сергей вдруг понял, что дело именно в этом. В той пустынности, которая и порождала тревожное ощущение. Ведь действительно - ни единой живой души. Как все вымерло. Странно. И ладно бы - взрослое население. Вероятно, взрослое население поглощено сейчас очередным сериалом. В том числе Ветка, хоть она и торопила их с ужином. Но почему не видно ребят, которые должны копошиться у каждого дома? Время - детское, не спят же они. И когда это было, чтоб ребятню удавалось загнать так рано? Я уже не говорю о подростках.

Он попытался вспомнить, а как было вчера, когда он точно так же прогуливался с Тотошей? Кажется - никого. А позавчера? А третьего дня?

Ему вдруг стало не по себе, потому что он понял, что ни позавчера, ни даже на прошлой неделе он не видел, гуляя по вечерам, никого из соседей. Ни ребят, ни девчонок, ни даже рослых парней, которые допоздна торчали на улице.

Действительно странно.

Похолодело в груди, и в ушах зашуршало, словно от нахлынувшей крови.

Лопухи как будто затрепетали.

Только спокойно. Только без паники. Только не надо нервничать.

Однако ноги уже тащили его через улицу - вдоль пятиэтажных домов и мимо яркой витрины. А удивленный таким оборотом терьер несся вслед, обиженно и возмущенно потявкивая.

Впрочем, торопились они недолго.

Потому что из-за поворота, ведущего к булочной, показался живой, никуда не пропавший Дрюня и недоуменно остановился, взирая на подбегающего Сергея.

- Вот хлеб, папа...

Сергей еле затормозил.

- Ну ты, вообще, как?.. Вообще - ничего?.. Все в порядке?..

Он не мог, задыхаясь, выразиться яснее. Однако Дрюня его, кажется, понял - поднял голову и внимательно посмотрел в глаза.

- Да, конечно, - с каменным лицом сказал он.

Вечером он дождался, пока все улягутся, пока Дрюня перестанет шуршать бумагой, из которой он что-то клеил в последние дни, пока домоет посуду и успокоится уставшая Ветка, пока задремлет Тотоша, положив на лапы плюшевый кирпич головы, - после чего осторожно прошел на кухню, из настенного бара достал бутылку водки, купленную для гостей, набуровил себе примерно половину стакана, выпил, морщась, и с трудом продышался - так что выступили нехорошие слезы из глаз. А потом из того же бара извлек распечатанные веткины сигареты и, почиркав о коробок, закурил - часто-часто, как школьник, неумело затягиваясь.

Было тихо, в черной глади стекла он видел свое отражение, городок уже, видимо, спал, и лишь гукала в отдалении какая-то птица: тырк... тырк... тырк... - словно кашляла в пустотелую емкость.

Сергей развалился на стуле.

В этом городе как в ловушке, подумал он. Слева - реки и лес на четыреста километров, справа - сопки и тоже лес до самого горизонта. Поля колхозной капусты. Природа, ломать ей не обломаться. Самолеты - и те не летают. Осенью, значит, грибы, зимой - санки, лыжи, летом - рыбалка. Простая, спокойная жизнь. Ружьишко бы надо приобрести, буду охотиться. Пошлю Гришке шкуру какого-нибудь четвероногого... Он вспомнил письмо, полученное на прошлой неделе. «Жизнь есть жизнь, - писал Гришка, находясь, по-видимому, в приподнятом настроении. - И ее не переделаешь никакими героическими усилиями. В общем, старичок, мы тут организовалифирму, заработки пока небольшие, но стремительно расширяемся. Перспективы очень хорошие. Если хочешь, присоединяйся, нам как раз нужен дилер в вашем районе. Я за тебя слово замолвлю»... А ведь хотел заниматься происхождением звездных систем, галактические облака, переворот в космогонии. И вот, пожалуйста,фирма. Гришка не стал астрономом, я не стал педагогом, как собирался, а Харитон не стал великим писателем. Впрочем, Харитоша стал мэром, в политику погрузился...

Он подумал, что, может быть, засадить еще полстакана, отправляться в постель так вот, сразу пока не хотелось: сна ни в одном глазу - не вставая, потянулся было к проклятому бару, но тут дверь в кухню скрипнула и, помаргивая спросонок от света, появился из коридора взлохмаченный Дрюня - одной рукой поддергивая трусы, а другой - почесывая выпирающую под кожей ключицу.

Рожица у него была помятая.

- Чего тебе? - нелюбезно поинтересовался Сергей.

- Воды попить...

Шлепая босыми ногами, Дрюня прошел к серванту, где стоял кувшинчик малинового стекла и, все так же почесываясь, запрокинул посуду выше острого подбородка.

Капли яркой воды соскакивали на грудь.

Сергей подождал, пока он закончит.

- Слушай, Дрюня, а ты кем собираешься стать, когда вырастешь? Только не говори мне, что - космонавтом или исследователем Антарктиды. Ты мне по-человечески объясни. Есть у тебя какое-нибудь желание?

Дрюня поставил кувшинчик и вытер мокрые губы.

- Я хочу быть взрослым, - тихо сказал он.

Сергей даже крякнул.

- Взрослый - это не профессия. Взрослый - это... состояние возраста. А вот ты мне скажи, что тебя, предположим, как взрослого интересует. Может быть, ты стихи тайком пишешь? Или, может быть, потихоньку рисуешь? Хотя для стихов еще рановато. А вот руки у тебя, кажется, есть. Кого это ты мастеришь последнее время?

- Заместителя, - тихо сказал Дрюня.

- Кого-кого?

- Заместителя...

- Ну и по каким же вопросам он будет тебя замещать?

- Пока я не вырасту...

Сергей загасил сигарету.

- Знаешь, Дрюня, у тебя, по-моему, крыша перекосилась. Разумеется, все ребята хотят вырасти поскорей, но ведь не зацикливаются же на этом - ты меня удивляешь... Или, может быть, это игра такая?.. А?.. Дрюня?..

Дрюня, однако, не отвечал. Он как будто окостенел, уставясь в пространство, и глаза его на сонном, помятом лице выглядели неживыми.

Сергей стремительно обернулся.

Обрисованная по суставам луной, прижималась к оконной раме ладонь невероятных размеров. Проступили - негритянская кожа, фиолетовые прожилки на сгибах фаланг. Мякоть сплющенных пальцев слегка выделялась белесостью.

Точно спавший в земле исполин пробудился и высунул пятерню из почвы.

Она немного подрагивала.

И вдруг все исчезло.

- А... Дрюня?..

Дрюня молчал.

Тогда Сергей подскочил и, будто бешеный, распахнул оконные рамы.

Свежей вечерней сыростью рвануло из сада. Мерцали флоксы на клумбе, обнимали ограду сумрачные кусты малины. Желтый прямоугольник света лежал на траве.

Сразу же зазвенел комар.

- Дрюня, ты меня слышишь?..

За окном никого не было...

Утро было чудесное.

Солнце чуть-чуть припекало, от реки поднимался туман, и, умытые ранней прохладой, зеленели в садах тяжеловесные яблони. Пламенели пионы. Лопухи под заборами, как будто заново родились на свет. Небо было бездонное, дымчато-голубое, и такая пронзительная новизна лежала на всем, что хотелось немедленно сотворить какую-нибудь бессмыслицу - запустить камнем в реку или порубать тонкой вицей раскинувшийся меж заборами чертополох.

Что ж, если хочется? Сергей подхватил с земли длинный прут и с отчаянным свистом рубанул им по зарослям, которые повалились как скошенные. А затем перемахнул через доски, загораживающие проход и, спугнув соседскую кошку, двинулся к центру города.

Вицу, конечно, пришлось сразу бросить. Не к лицу учителю прыгать и свистеть, как разбойник. Тем не менее он чувствовал в себе энергию, бьющую через край, и поэтому преувеличенно-радостно обращался к каждому встречному: «Здравствуйте, Иван Никодимович... Доброе утро, Анжелика Порфирьевна»... И ему тоже преувеличенно-радостно отвечали: «Здравствуйте, Сержик... Сережа, мое почтение»... Известное дело - учитель. Не ответила только одна пожилая женщина - повернулась и посмотрела, как будто не видя его. И лицо у нее было какое-то выплаканное. Точно она рыдала всю ночь. Впрочем, довольно знакомое, наверное, кто-нибудь из родителей. Сергей тут же забыл о ней. Он боялся лишь, чтобы в него никто не вцепился. Есть такие любители побеседовать о собственных отпрысках. О проблемах образования и о том, «что бы вы, Сережа, здесь посоветовали?».

Он терпеть не мог таких разговоров.

К счастью, без этого обошлось. Задержал его только дядя Миша, который поманил через площадь властной рукой.

Впрочем, дядя Миша кого угодно притормозит.

Был он в форме, и фуражка как обруч стягивала его крупную голову, а передние пуговицы едва удерживали живот, и еще - почти двухметровый рост, не сержант, а языческий бог, обозревающий подданных.

К такому не захочешь, а подойдешь.

Даже Тотоша присел и, не решаясь обнюхать, скосился на лаковые голенища.

- Куда спешите, Сережа?

- Да вот, выходные, - бестолково объяснил Сергей. - То да се. На рыбалку, а может быть, и за грибами. Сами понимаете, надо все подготовить...

Дядя Миша неторопливо отклинил фуражку и громадным махровым платком вытер лоб, на котором околыш оставил заметную полосу.

Спрятал платок в карман.

- Да... Погода имеется подходящая... И клевать, как я понимаю, должно, и моховички - уже побежали. Вы, Сережа, куда именно собираетесь?

- Так - на Грязи, естественно. Куда каждое лето.

Дядя Миша водрузил фуражку на место.

- Грязи - дело хорошее, - веско сказал он. - Я и сам, бывало, на Грязи по субботам закатывался. Возьмешь, значит, удочку, выйдешь с утра на берег... Болотце там - вот что меня беспокоит...

- Так в болотце мы не полезем, - бодро ответил Сергей. - Мы - с другой стороны, там, где березняк и обрывы. Да и что за болотце: корова перейдет - не заметит...

Он томился натужной необязательностью разговора.

Дядя Миша, однако, не собирался его отпускать: обозрел пустошь площади, где скучали на остановке несколько сельских жителей, по привычке сверил часы, потому что как раз еле слышно бибикнуло, погрозил толстым пальцем Евсею, который в потертом своем пиджачке направлялся неверной походкой куда-то в сторону магазина, объяснил, отдуваясь, как уставший гиппопотам: «Уже нагрузился. Сейчас свалится где-нибудь в переулке», - и продолжил, словно по служебному долгу:

- Корова-то корова, Сережа. Да вот, говорят, там подземные воды проклевываются. Значит, два раза пройдешь, на третий - провалишься. Такая механика...

- Ладно, дядя Миша, я буду иметь в виду.

- Вообще там посматривайте: следы, может, какие-нибудь, обрывок одежды...

- Вы, дядя Миша, о чем?

- Так мальчишку-то до сих пор не нашли, - ответил милиционер. - Так его туда и растак!.. С утра прочесываем окрестности.

- Какого мальчишку?

Дядя Миша повернулся всем телом и впервые с начала беседы внимательно посмотрел на Сергея.

- Байкалов Вася. Вечером вчера ушел и до сих пор не вернулся. Мать - в истерике. Главное, вообще непонятно, куда он мог деться. Если бы с ребятами, ну - кто-нибудь бы проговорился. А так - как в воду. Неужели, Сережа, не слышали? То-то я гляжу, вы - разгуливаете...

- Вася Байкалов?

Сергей вдруг вспомнил заплаканную пожилую женщину, которая ему не ответила. Вероятно, мать. Байкалова он не знал. Представляю, каково сейчас Ирине Владимировне. Тоже - мечется, наверное, по кварталам. Классный воспитатель всегда и за все в ответе.

Он сказал неуверенно:

- Мальчишки все-таки, дядя Миша. Ну, играют в каких-нибудь там индейских разведчиков. Или дома поссорился, убежал, чтобы характер продемонстрировать. Или, может быть, поспорил с ребятами... Объявится к вечеру. Есть захочет - вернется.

Он в это не слишком верил.

А дядя Миша, который слушал его тираду, вновь достал платок и неторопливо утерся.

- Может быть, и объявится, - рассеянно сказал он. - Вы, конечно, учителя, вам - привычней... Нет, не так все просто, Сережа. Было месяц назад аналогичное происшествие. Помните - четвертая школа, мальчик Володин? На окраине это, но мы принимали участие. Так вот, его не нашли.

- Преступная группа?

Дядя Миша вздохнул.

- Насчет группы вам Пекка все объяснит. И насчет группы, и насчет мер, принимаемых им лично. Он как раз сейчас выступает у вас на собрании.

- Каком собрании? - не понял Сергей.

- Ну, у вас, значит, в школе. Собрание там, педсовет. Пекка попросил, чтоб ему дали выступить.

У Сергея отвисла челюсть. Прекратилось дыхание, и глаза полезли на лоб.

Вдруг вскочил и звонко тявкнул Тотоша.

- Неужели запамятовали?..

- Елки-палки! - потрясенно сказал Сергей.

Тотошу он привязал за углом, чтобы не мозолить глаза. Тот вертелся всем телом, чувствуя, что его оставляют, - жалобно и тонко скулил, пару раз слабо гавкнул, словно пробуя голос. Умоляющий взгляд его так и приклеивался к Сергею, а обрубок хвоста мотался, как будто жестикулируя. Было, однако, не до него. Сергей лишь сказал: «Сиди тихо», - после чего обогнул здание, выпирающее торцом, и буквально взлетел на второй этаж, где находилась учительская.

Сердце у него гулко стучало, и в груди нарастала тоска, что сейчас влепят выговор. Как же так я мог позабыть, в отчаянии думал он. Ведь еще на прошлой неделе специально предупреждали. В пятницу, в десять утра - педсовет. В понедельник и Зиночка заходила, напоминала. Ну - растяпа, ну - катастрофическое невезение.

Ему было неловко. Елки-палки, проштрафился, теперь Семядоля будет скрипеть: «Что же вы, уважаемый Сергей Николаевич...» А Герасим, чтобы подольститься, добавит насчет ответственности.

Герасим своего не упустит.

Сергей даже застонал от обиды: осторожно ступая, приблизился к открытым светлым дверям и, увидев у задней стены учительской свободное место, просочился, надеясь, что, быть может, его не заметят.

Конечно, не тут-то было. Стул предательски скрипнул, и лица присутствующих оборотились к нему. Семядоля, сидящая рядом с Пеккой, демонстративно нахмурилась, а Герасим в переднем ряду так даже развел руками. Не укладывалось у него в голове, как можно опаздывать на важное совещание.

Пекка тоже был недоволен.

Он покашлял, призывая слушателей к порядку, а затем, насупившись, как кабан, произнес:

- Значит так. Повторяю для опоздавших. Принимаются все необходимые меры. Поселковые уполномоченные извещены. В настоящее время милиция прочесывает окрестности. Мы связались с военными, нам обещано, что вылетит вертолет. Истекло всего двенадцать часов с момента исчезновения. Я надеюсь, что мальчик жив и будет в скором времени обнаружен. Но учитывая, с одной стороны, что данный случай не первый, а с другой стороны - чрезвычайно тяжелый рельеф прилегающей к городу местности, мы решили, что нам следует обратиться к общественности. Разумеется, прежде всего к коллективу учителей. Любая помощь будет сейчас полезна. Может быть, мальчик что-то сказал кому-нибудь из друзей. Может быть, его приятели заметили что-то сами. С учителями ребята будут говорить откровеннее, чем с милицией. Я надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь. Нам сейчас важна буквально каждая мелочь... - Пекка сел, но тут же опять поднялся и короткой растопыренной пятерней зачесал назад волосы тускло-белого цвета, было видно, что он определенно волнуется. - Только я просил бы не истолковывать мои слова в том смысле, что милиция здесь бессильна. Не надо обвинений, товарищи. Милиция активно работает...

Он уселся уже окончательно и бесцельно потрогал массивную медную пепельницу, начищенную до блеска.

- Вопросы имеются?

Сразу же поднялся Котангенс - держа левую руку в кармане. В правой же у него торчала незажженная трубка.

- Правильно ли я понял, уважаемый... товарищ майор... что в предложенной ситуации мы имеем дело с так называемой серией преступлений? Согласитесь, что два одинаковых случая могут рассматриваться как серия.

- Возможно, - сказал Пекка сквозь зубы.

- Правильно ли я понял, опять же... товарищ майор... что в обоих случаях исчезновения имели одинаковые характеристики? Ну - внезапность, неподготовленность, отсутствие каких бы то ни было очевидцев. Что свидетельствует не о добровольном исчезновении, а о насильственном?

- Ну, в общем - так... - подтвердил Пекка не слишком охотно.

- Тогда не кажется ли вам... товарищ майор... что причиной исчезновения может быть определенное патологическое вмешательство. Например, психическая аномалия, обостряющаяся в зависимости от сезона. Или вспышка болезни, которая проявилась таким неожиданным образом. Занималась ли милиция медицинским аспектом проблемы?..

- Милиция этот вопрос исследует...

- Благодарю вас. Достаточно.

Котангенс сел и картинно закинул ногу на ногу, вставив в рот трубку.

Вдруг заговорили все разом:

- Маньяк на улицах города!..

- Безобразие!..

- Мэру нужно объявить чрезвычайное положение!..

- А зачем?

- Просмотреть медицинские карточки во всех поликлиниках!..

- Много вам дадут ваши карточки!..

- Ну не знаю - а вдруг обнаружится...

- Сумасшедшие на свободе!..

- Спокойно, спокойно, товарищи!..

Семядоля, привстав, колотила по столу авторучкой. Брови у нее сильно сдвинулись, а над круглыми, близко посаженными глазами появились вертикальные складки.

- Я прошу порядка, товарищи!.. От нас требуются не эмоции. От нас требуются дисциплина и выдержка!.. Мирра Абрамовна, сядьте на место!.. Николай Поликарпович, вы же пожилой человек!..

Спокойствие сохранял, пожалуй, только Котангенс, тем не менее воспользовавшийся суматохой, чтобы зажечь свою трубку - клубы синего дыма поплыли по воздуху, - да еще молчал аристократической внешности Мамонт - недоуменно оглядывая соседей. Из кармашка отпаренного пиджака высовывался платочек. Однако Семядолю не так-то легко было выбить из колеи. Она в три секунды навела необходимый порядок. Пристыдила мужчин, жестикулирующих как на рынке, водворила на место химичку, которая порывалась куда-то мчаться, сказала сердитым голосом: «Арнольд Петрович, здесь курить запрещается!..» - после чего, выдержав паузу, чтобы тишина закрепилась, и все так же постукивая авторучкой, с большим чувством произнесла:

- Честно говоря, мне стыдно, товарищи! Мы же с вами все-таки учителя. Пропал мальчик, от нас требуется срочная помощь. А мы с вами вместо этого чем занимаемся? Что о нас подумает Отто Янович? Вместо помощи? Давайте, товарищи, по порядку...

Она подождала еще несколько долгих секунд, чуть подергивая головой и рассматривая, казалось, каждого по отдельности, а когда решила, что все уже прониклись моментом, то спокойно и деловито изложила свою собственную позицию.

Она сказала, что не собирается обсуждать сейчас медицинские аспекты проблемы: не ее специальность, и, наверное, милиция лучше разберется в этом вопросе, она сказала, что не собирается также вдаваться в непосредственное расследование, пусть расследованием занимаются те, кому это положено, и уж конечно, заметила Семядоля, она не собирается ничего указывать компетентным органам, наши органы ни в каких указаниях не нуждаются. Помощь, разумеется, будет оказана. Разумеется, будут опрошены находящиеся в городе ученики и любые детали немедленно сообщены товарищу Пекке. Здесь не может быть никаких сомнений. Наш учительский коллектив... долг российского педагога... Но она хотела бы обратить внимание на одно обстоятельство - обстоятельство, которое не должно остаться упущенным... В этом месте Семядоля немного помедлила, а потом продолжила с еще большей энергией. Говорила она о довольно-таки необычных вещах. Сергей весь напрягся. Оказывается, среди учеников существуют весьма нездоровые настроения. Ходят слухи о монстрах и привидениях, появляющихся по ночам. Эти монстры якобы и ответственны за похищение. В частности, рассказывают о Доме Смерти, который находится где-то в городе. Кто туда попадает, естественно, исчезает бесследно. Или говорят о какой-то Черной Руке, тоже якобы существующей и отрубленной когда-то у Людоеда. Говорят, что именно эта Рука охотится за ребятами. А еще упоминается Топкое Место, засасывающее любого, и - Болтливая Кукла, крадущая малышей, и - Пузырь-невидимка, который вытягивает из человека все соки. В общем, настроения, как видите, специфические. Семядоля была просто поражена, когда об этом услышала. По ее мнению, детей явно запугивают, и хотелось бы выяснить, кому это понадобилось. Связь с пропавшими мальчиками, во всяком случае, несомненная, и она, Семядоля, считает, что в этой истории следует разобраться. Слишком ясно тут чувствуется чье-то целенаправленное влияние.

- Школа должна вмешаться, - заявила она.

Все были слегка ошарашены.

Наконец опомнившийся Котангенс опустил одну ногу с другой и решительно выдернул изо рта злосчастную трубку.

- Позвольте, - сдавленным голосом сказал он. - Не имеете ли вы в виду, Маргарита Степановна, что подобного рода фантазии действительно материализованы? Я вас правильно понял? Ведь это - детские игры. Все ребята в определенном возрасте испытывают тягу к ужасному. Про Дом Смерти я ничего сказать не могу, но у нас во дворе, например, рассказывали о Бешеной Чуне. Дескать, бродит - откусывает руки и ноги. Одно время я даже боялся показаться из дома. Это быстро проходит. Здесь нет ничего особенного.

- Действительно, - протянула химичка. - Было что-то такое, но, слава богу, недолго. Я боюсь, Маргарита Степановна, что вы нас дезориентируете.

И еще несколько человек подтвердили:

- Зачем это обсуждать?

- Чушь какая!..

Семядоля покрылась красными пятнами.

- Хорошо. Пусть это будет в порядке дискуссии. Я надеюсь, однако, что все поняли поставленную задачу. Мы должны побеседовать с учениками, и как только хоть что-нибудь выяснится - к товарищу Пекке. Я подчеркиваю: без какого бы то ни было промедления. Есть вопросы, какие-нибудь замечания? Отто Янович...

- Вот именно: без промедления...

- Ребята очень неохотно разговаривают, - заметил кто-то.

- А уж это наша забота. На то мы и учителя!

- Кстати, - неожиданно встрепенулся Котангенс. - А откуда, Маргарита Степановна, известны такие подробности? И - Болтливая Кукла, и Пузырь-невидимка. Мне мои... молодые друзья... ничего не рассказывали.

Семядоля вскинула голову.

- Ваши молодые друзья сообщают вам только то, что вы желаете слышать.

- Маргарита Степановна!..

- Все, Арнольд Петрович, закончили!..

И она, показывая, что препираться не стоит, поднялась и вновь три раза стукнула авторучкой:

- Время дорого, товарищи. Приступаем к работе!..

Сергея она задержала:

- Извините, мне нужно с вами поговорить. Две минуты, если вы, конечно, не возражаете...

- Пожалуйста, - кисло ответил Сергей.

Он считал, что сейчас последует выговор за опоздание.

Семядоля, однако, про опоздание даже не вспомнила, а несвойственно для себя, будто девушка - покраснела, замялась, быстрым резким движением поправила кудри, набитые как в парике, и, наверное чувствуя, что пауза слишком затягивается, мелко кашлянула и не очень громко спросила:

- Вы, Сережа, когда-нибудь слышали о Мерзкой Ленте?

- Нет, - недоуменно ответил Сергей.

- Ну так вот, была такая история. Ночью размыкается щель в стене - как змея, выползает оттуда Мерзкая Лента и, шипя, начинает тебя пеленать - кольцо за кольцом. Холод, слизь, кошмарное ощущение... - Семядоля вся передернулась. - Вы только не смейтесь, Сережа. Я буквально чувствую ужас, который сгущается среди нас. А скажите, вы за последние дни не сталкивались с чем-нибудь необычным?

Сергей помедлил.

- Вроде бы нет...

- И ребята вас любят. Они вам ничего не рассказывали? - Семядоля неожиданно коснулась его руки и добавила - как будто речь шла о жизни и смерти: - Я боюсь, что будет поздно, Сережа. Я вас спрашиваю потому, что вы сами, простите, еще - молодой. И, быть может, видите то, что другие уже не видят. Вы меня понимаете?

- Да, наверное... - сдерживаясь, сказал Сергей.

- Ну - идите. И если вы вдруг почувствуете что-нибудь странное...

- То - немедленно к вам.

- Или - к Пекке...

- До свидания, Маргарита Степановна...

Сергей скатился по лестнице. Он был взбешен. Недостаточно взрослый он, видите ли, - ну и ладно. И пускай Семядоля провалится со своей снисходительностью. Он, в конце концов, ей ничем не обязан. Ладно, хватит, закончили, пора действительно повзрослеть...

Он свернул за угол и остановился.

Тотоши на привязи не было. Лишь висел вдоль трубы обрывок кожаного поводка да асфальт в этом месте был чистый, как будто его подметали.

Сергей оглянулся.

- Вот те раз... - растерянно сказал он.

И сейчас же из-за угла вышла тоненькая девочка в комбинезоне и уставилась на него, испуганно и быстро моргая.

Волосы у нее были совершенно выгоревшие, а коленки краснели, как будто она где-то ползала.

- Здравствуйте, Сергей Николаевич...

- Здравствуй, Муся, - после некоторого молчания сказал Сергей.

Он не знал, что ему дальше делать. Почему они все такие бледные, думал он. Почему они такие бескровные, словно никогда не бывают на солнце? Почему они такие серьезно-вдумчивые, словно высохшие старики, и как на подбор - с такими остановившимися глазами? Не нравятся мне эти глаза. И почему они ходят, а не носятся сломя голову? И почему не прыгают и не визжат как помешанные? Что-то они не очень похожи на нормальных детей.

Он не представлял, с чего начать разговор. В закутке между школой и пыльными гаражами никого не было. Валялись сохлые щепки, и высовывалась из трещин в асфальте железная неприветливая крапива.

И стояла девочка Муся в цветастом комбинезоне на лямках.

Сергей переступил с ноги на ногу.

- Куда ты сейчас направляешься?

Девочка Муся подумала.

- Мама послала меня за молоком, - сказала она. - Но молока сегодня не завезли, и поэтому я взяла две бутылки кефира.

В сумке, которую она подняла, глухо звякнуло.

Сергей был несколько озадачен такой обстоятельностью ответа.

- А почему ты совсем куда-то исчезла? - спросил он. - Раньше вы играли с Дрюней на огородах. А теперь тебя что-то совсем не видно. Да и в гости к нам ты, по-моему, уже месяц не заходила.

- Нет времени, - коротко ответила девочка Муся.

- Что же, так и сидишь дома целыми днями?

- Ну, в общем, да...

- И чем же ты занимаешься?

- Рисую, смотрю телевизор...

- А, например, книги читаешь?

- Читаю.

- Какие?

- Разные.

Она замолчала.

- А у меня вот собака пропала, - не к месту сказал Сергей. - Поводок перегрызла - и поминай как звали. Она тебе случайно не попадалась?

- Тотоша?

- Да.

Он посмотрел на остаток кожаного ремешка, свисающего со скобки. И серьезная девочка Муся тоже внимательно посмотрела. И смотрела она почему-то так долго, что Сергей, не выдержав, тронул ее за плечо.

- Муся...

- А?.. Что?..

Она вздрогнула, точно от прикосновения раскаленным предметом, и на бледном лице ее обозначился страх, как будто она столкнулась с чудовищем.

Даже захрипело дыхание.

- Что с тобой, Муся?

- Когда он пропал?

- Кто? - не понял Сергей.

- Тотоша... Когда вы обнаружили, что его нет на месте?..

- Да вот только сейчас, - Сергей быстро пожал плечами. - Возвратился из школы, у нас там собрание было, и гляжу – вот те раз - поводок перегрызен. И отсутствовал-то всего, наверное, с полчаса. А ты что, знаешь что-нибудь по этому поводу?

Однако девочка Муся молчала, а когда Сергей вновь протянул руку, чтобы встряхнуть ее, то она - отшатнулась и даже загородилась сумкой с кефиром.

- Я пойду, Сергей Николаевич, - сказала она.

И лицо у нее стало серое, точно из гипса.

Она стремительно постарела.

Сергей начал злиться.

- Ты никуда не пойдешь, - произнес он учительским строгим тоном. - А, напротив, мы пригласим твоих родителей в школу и все вместе побеседуем о том, что тебе известно. Как сейчас, Виктор Васильевич дома? И Варвара Игнатьевна, я надеюсь, уделит нам немного внимания? Ну, пошли! Что ты здесь потеряла?

Девочка Муся отступила на шаг и беспомощно оглянулась, ища, где бы спрятаться.

- Вы ничего не понимаете!.. - с дрожью в голосе сказала она. - Подождите!.. С родителями на эту тему нельзя разговаривать!..

- Почему?

- Потому что нельзя. Они не должны знать об этом!..

Она говорила чуть слышно, но пониженный голос ее так звенел и такие горячие слезы проскальзывали в интонациях, что казалось, она кричит на высоком накале и сейчас на ее крик сбегутся встревоженные прохожие.

Сергей сказал, остывая:

- Хорошо, хорошо, Муся, ладно. Успокойся, я никаких родителей вызывать не буду. Это - так, я немного погорячился. Извини меня, давай побеседуем по-человечески.

В доказательство своих добрых намерений он даже опустился на камень, выпирающий из земли, и расслабленно привалился к забору, показывая, что ни о каких таких санкциях не помышляет.

Забор длинно скрипнул. От нагревшихся гаражей пахло дряхлым проржавевшим железом.

- Подойди сюда, Муся.

- А вы точно не вызовите моих родителей?

- Да не вызову, не беспокойся, - сказал Сергей. - Но ты видишь, в каком положении мы находимся. Пропал Вася Байкалов. Вся милиция поднята на ноги, все дружинники, все учителя. Родители очень переживают. Случай-то ведь серьезный. Если ты об этом что-нибудь слышала, обязана рассказать. - И добавил после некоторого колебания: - Я тебе обещаю, что все останется между нами. Ни родители не узнают, ни все остальные. Ну, Муся?..

Муся дрожала.

- Вы его не найдете, - сказала она. И немедленно оглянулась, как будто их кто-то подслушивал. - Вася - он не пропал. Его просто забрали...

- Кто, куда? - быстро спросил Сергей.

- Ну... он ничему не верил, смеялся... Говорил, что перестреляет их всех из рогатки... И действительно - стрельнул, дурак набитый!.. Ну, нельзя об этом рассказывать, как вы не понимаете!..

- Муся!!! - заорал Сергей, забыв всякую сдержанность. - Муся, я тебя умоляю!..

Воробьи, которые копошились в пыли, бросились врассыпную. Подскочила и мявкнула кошка, подкрадывавшаяся вдоль забора.

Девочка Муся уже опомнилась.

- Мне надо идти, Сергей Николаевич, - сказала она.

И как взрослая, с независимым видом двинулась по переулку.

Сумка с бутылочками кефира почти касалась земли.

- Муся, - позвал Сергей. - Муся, он ведь там совершенно один - Вася Байкалов. И он ждет, что мы ему как-то поможем. Он ждет нас, Муся. А мы что же - выходит, мы его бросили?..

Голос сорвался.

Тогда девочка Муся остановилась и на пару секунд обратила к Сергею бескровное испуганное лицо.

- «Детский мир»... - прошептала она одними губами.

И прежде, чем Сергей успел что-либо сообразить, повернулась и побежала в сторону дома.

Только белые носочки в сандалиях мелькали по воздуху...

В этом магазине Сергей не был, наверное, года два, и теперь поразился, насколько все изменилось. Вместо прежних унылых коробок, где была в беспорядке навалена разная дребедень: куклы с вывихнутыми руками, неказистые, скучные грузовички, окрашенные в зеленое, плюшевые медведи с тупыми физиономиями, - теперь возвышались до потолка чистенькие стеклянные стеллажи, причем задние стенки были зеркальные, чтобы увеличить пространство, а внутри стеллажей, скомпонованные явно так, чтобы выглядеть привлекательнее, в удивительном множестве расположены были яркие цветные игрушки - танки, вероятно управляемые по радио, устрашающие многорукие роботы, казалось из далеких галактик, толстодулые ружья, стреляющие, наверное, плазменными разрядами. Потрясающий выбор. Вероятно, не зря сменили директора. Сергей что-то слышал об этом. Но сильнее всего его удивила витрина, где представлены были монстры, рожденные, должно быть, нездоровым воображением. Здесь белели скелеты с неровными, будто обгрызенными костями, жуткие высохшие вампиры, демонстрировавшие желтозубый оскал, ни на что не похожие космические чудовища, у которых под шерстью блестела никелированная чешуя. И словно царя над этим всем бестиарием, выделялась на светлой стене фиолетовая громадная морда орангутанга: крючья острых зубов высовывались из пасти, а подсвеченные глаза пылали голодом и свирепостью.

Сергей поежился.

Неудивительно, что в магазине практически не было посетителей. Лишь, прилипнув к стеклу, восхищался двуручным мечом какой-то мальчишка, да ленивая волоокая продавщица, прислонясь к заполненному танками стеллажу, тонкой пилочкой подравнивала и без того холеные ногти: даже на расстоянии был заметен вызывающий маникюр, словно пальцы чуть-чуть обмакнули в ванночку с кровью.

Продавщица подняла хризантемную голову и, не меняя позы, спросила:

- Желаете что-нибудь приобрести, Сергей Николаевич?

Разумеется, она его знала. В маленьком городе учителя знают все.

Тем не менее Сергей растерялся.

- Собственно... Я еще не решил... Просто так завернул - присмотреть на будущее...

Продавщица неторопливо кивнула:

- Вам для мальчика? Возьмите радиоуправляемый вездеход. Или вот - арбалет, мальчику это понравится...

Полированный теплый приклад сам собой удобно лег в руку. Арбалет был тяжелый, со множеством металлических причиндалов, лук, насаженный на него, выгибался черной пластмассой. Спусковой крючок щелкнул тупо и даже как-то зловеще.

- Из такого убить можно... - с сомнением протянул Сергей.

Продавщица выложила перед ним россыпь стрел с резиновыми наконечниками.

- Видите, здесь - присоски. Если резинку снять, тогда - да. А так - просто залепит по лбу, и никаких последствий..

Она коротко хохотнула.

- Сколько стоит? - нерешительно поинтересовался Сергей. - Сколько-сколько? А вы на ноль не ошиблись?

Продавщица снисходительно пожала плечами.

- Разумеется, дорого, зато красиво. Ну так что, Сергей Николаевич, покупаете? - что-то вроде презрения мелькнуло в ее глазах. Невысказываемое презрение к тем, кто вкалывает, а денег все равно не имеет. - Впрочем, заплатить вы можете позже. Ничего-ничего, я ж вас знаю...

Сергей опомниться не успел, как завернутый арбалет оказался у него под мышкой. Коробка была красивая, и отказываться стало неловко.

- Собственно, я не за тем... - начал он. - Собственно, я зашел - насчет мальчика. Мальчик у нас в школе исчез, может, слышали?..

Он еще рассказывал что-то - с ненужными подробностями, объясняя, но, наверное, продавщица уже нажала кнопку звонка, потому что появилась из глубины черноволосая женщина и, кивнув, суховато, но вместе с тем корректно спросила:

- Чем могу быть полезна, Сергей Николаевич?

Она была в деловом темно-синем костюме с желтой блузкой, воланчиками выбивающейся из-под лацканов, и, наверное, выглядела бы даже красивой, если бы не толстые линзы очков, как будто вставленные в глазницы. Из-за этого глаза казались искусственными.

- По поводу мальчика, - произнесла продавщица.

И, по-видимому, директор магазина посторонилась:

- Ну что ж, заходите.

Они прошли коридорчик, в котором отсутствовал свет, и, слегка повернув, очутились в довольно грязном маленьком кабинете, вероятно использовавшемся заодно и как подсобное помещение, потому что громоздились коробки вдоль двух его стен, а в проеме меж ними валялись картон и оберточная бумага. Здесь директор усадила Сергея за крохотный столик и, усевшись напротив него, объяснила:

- Не знаю, чем я еще могу быть полезна. Все, что было, я уже рассказала милиции. Этот мальчик, мне кажется, вчера забегал в магазин. Правда, я не могу поручиться, что - именно этот мальчик. Потому что мальчишки время от времени - забегают. А к тому же я только мельком заглядывала в торговый зал, но похоже, что он действительно здесь появлялся. Но вот больше я ничего сказать не могу. Я с ним не общалась никак и не разговаривала. Продавщица же наша, Людмила, его вообще не помнит... - Она непринужденно заметила: - Да вы положите, Сергей Николаевич, арбалет - вот сюда, я вижу, что он вам мешает...

Сергей попытался пристроиться на пачке каких-то бумаг, пачка тут же поехала, и директор едва прихватила рассыпающиеся страницы - подравняла ладонями, после чего улыбнулась.

- Тесно тут, извините. Меня зовут Альдина Георгиевна. Имечко, как видите, не слишком удобное. Называйте меня - просто Алла... Кажется, мы с вами не сталкивались?

Сергей слегка покраснел:

- Скажите, Алла... Почему у вас в магазине такой странный подбор игрушек? Одни чудовища, даже смотреть неприятно. Ну, и еще оружие, тоже - однообразно.

Альдина подняла палец.

- О, я слышу речь завзятого педагога. На самом деле все очень просто, Сережа. Мы как подневольная организация не определяем ассортимент. Продаем только то, что нам поставляют. Принцип здесь примитивный: не нравится - не бери. А поскольку выбора нет, то - приходится соглашаться.

- И однако ассортимент действительно специфический, - сказал Сергей.

- Ребятам тем не менее нравится. И не только мальчишкам - девочкам тоже. Привлекательно, броско, будоражит воображение. Ну а что до специфики, то это как посмотреть. Мы готовим наших детей к жизни в реальном мире. В мире, где существуют еще и жестокость, и страх. И желательно, чтобы дети были обучены соответствующим образом. Чтоб они имели понятие и о первом, и о втором. А быстрее всего это происходит через игрушки. И поэтому наша лепта, наверное, имеет значение. Извините, Сережа, но вам, по-моему, не интересно.

Сергей вздрогнул. Он действительно пропустил последние фразы. Он не отрываясь смотрел туда, где между сейфом и штабелем узких коробок образовывала гнездо груда такелажных ремней: петли, кожаный пояс, брезентовые обрезки. Что-то в этой груде его зацепило. Что-то очень знакомое, только вот что?

- Нет-нет-нет, я вас внимательно слушаю...

- Это тоже определенная педагогика, - сказала Альдина. - Помогаем ребятам преодолеть детские страхи. Научившись обходиться с игрушечными чудовищами, они меньше будут бояться чудовищ, так сказать, настоящих: темноты, всяких там домовых, привидений...

- Пока наблюдается противоположный эффект, - заметил Сергей.

Альдина загадочно усмехнулась.

- Ну, это временное явление. Они постепенно привыкнут. И тогда их дальнейшая жизнь станет проще и упорядоченнее...

Она покивала.

Сергей тоже кивнул - вместе с тем, безусловно, не соглашаясь.

- Я вас все же не понимаю, - сказал он. - Вы считаете, что чудовища должны стать для нас привычным явлением, частью быта - тогда мы перестанем относится к ним с омерзением? Но ведь так можно оправдать любой негатив – воровство, например - и включить его в нашу жизнь как норму. Или, скажем, дурную привычку обманывать... Нет, - добавил он, - мне это не нравится.

Альдина опять усмехнулась.

- Какой вы нетерпеливый. Сразу взяли, не разобравшись, и осудили, а быть может, осуждать как раз и не следовало.

Она остро прищурилась.

И тут в дверь постучали, и немедленно вслед за стуком в кабинет ввалился Евсей, принеся с собой запах неряшливости и перегара.

- Это... Альдина Гр-гивна... - бодренько сказал он. - Машина, значит, пришла. Ну - с товаром; которая - договаривались... Мужики, значит, интересуются: будем разгружать или как?

Он потер мягкий нос - алкогольного, синюшного цвета.

- Разгружайте, разгружайте, конечно, - холодно сказала Альдина. - Не обратно же отправлять. Я не вижу, в чем тут проблема...

- Дык, того-этого... - смутно сказал Евсей.

- Того-этого?

- Ну - чтобы, значит!

Тогда Альдина полезла в ящик стола, после некоторой возни достала оттуда четыре зеленых купюры и, как фокусник, демонстрирующий зрителям карты, провела их по воздуху перед самым носом Евсея.

- Вот, но только после того, как разгрузите...

- Будет сделано! - радостно заверил Евсей. И как пьяный гиппопотам затопал по коридору. - Мужики!.. Давай разгружай!.. Все нормально!..

Послышались довольные возгласы.

- Товар привезли, - пояснила Альдина. - Охломоны, ведь обещали, что только двенадцатого. Ну куда мне теперь все это складировать?

Ее черные брови озабоченно сдвинулись.

Сергей тут же поднялся.

- Намек понял, - кисло сказал он.

Из магазина он вышел в несколько подавленном настроении. Кажется, ничего особенного не произошло, и тем не менее у него было чувство, будто он пропустил в «Детском мире» нечто очень существенное - важную какую-то мелочь, штрих, однако меняющий всю картину. Перед глазами вставала Альдина: вороные гладкие волосы, прилипшие к черепу, толстые стекла очков, будто вдавленные в глазницы, мелкозубье внезапно прорезающейся улыбки. Все это не имело отношения к делу. Он сжимал под мышкой коробку с ненужным ему арбалетом, было душно, неистовствовало летнее солнце, и только когда он, почему-то устав, минут через пятнадцать притащился домой и когда раздраженно запрятал трижды проклятый арбалет в багажник автомобиля, то, уже захлопнув задребезжавшую крышку, неожиданно понял, что именно его потревожило в кабинете.

В этой куче ремней присутствовал, как ему показалось, и - ошейник Тотоши...

Харитон был доволен. Губы его лоснились, сытенько выдаваясь вперед, щеки тусклого песочного цвета - порозовели, проступили набрякшие кровью вены на лбу, а глаза, обычно прикрытые веками, сияли энтузиазмом.

Он напористо говорил:

- Жалко, Гришка не подтянулся, сволочь такая. В кои веки вот так собираемся, без затей. И машина у него, у собаки, имеется, и куча помощников. Нет, не вырваться идиоту - купи-продай! Миллиона четыре уже нахапал, все ему мало. Вот подлец, коммерсант хренов!.. - возмущался он совершенно искренне. Но при этом не забывал жевать красную рыбу, которую пододвинул к себе, и одновременно накалывал малиновые аккуратные помидорчики. Вилка у него так и летала. - Чертов лавочник, капиталист, дери его за ногу!..

Лидочка, сидевшая рядом с ним, кривила напудренный носик.

- Фу, Харитоша, что ты себе позволяешь?

- А что такого? - трубным басом спрашивал Харитон.

- А то, что не ругайся, ты не у себя в кабинете!..

- Кто ругается?

- Ты!

- Да разве же я ругаюсь, я - так, напряженку сбрасываю...

Он повернулся к Сергею.

- Ведь в самом деле обидно. Раз в году договорились увидеться - я, пожалуйста, вырвался, встречу межобластную для этого отменил, разогнал всех шестерок, каждому - поручение, а он, видите ли, вечер не может освободить. Пашет, пашет, как будто его привязали. Нет, я стукну Петру Николаевичу: живет слишком вольготно. Надо будет устроить ему такую - финансовую проверочку. Чтобы не зазнавался, чтобы не забывал старых друзей... - Харитон хохотнул и без тоста опрокинул в открытый рот рюмку водки. На него приятно было смотреть - крякнул, вытер губы рукой, энергично откинулся, хрустя корнишоном. - Нет, вот этого Гришка, конечно, не понимает. Умный, умный, казалось бы, а все-таки идиот. Не врубается, что иногда необходимо расслабиться. На работе ведь как под рентгеном сидишь. Этот смотрит, не хапнул ли ты себе чего-нибудь лишнего. Тот докладывает наверх - что было и чего не было. Третий каждое слово твое на всякий случай записывает. Компромат, понимаешь ли, собирает, ядрить его разъядрить! Морды чиновничьи! Как я их ненавижу! Только у тебя и оттянешься. Давай выпьем, Серега!..

Он размашистым жестом, через стол потянулся к бутылке - тут же Лидочка быстро перехватила ее и решительно прикрыла сверху ладошкой. Как будто запечатала навсегда.

- Темпо, темпо, - сказала она непреклонно.

Харитон возмутился:

- Ты, мать, чего?

- Ничего! А пока что - достаточно!

Это были их обычные семейные столкновения. Вмешиваться не следовало.

Сергей спросил:

- А то, что ты сейчас у меня находишься, тебе потом на вид не поставят? Машина твоя во дворе стоит, соседи ее уже отследили...

Харитон отмахнулся:

- А... не всякое лыко в строку. Ты не думай только, что я насчет этого мальчика не переживаю. Дескать, забурел Харитон, оторвался от простого народа. Знаешь, как говорят... Хотя, если честно, то, конечно, не переживаю. Понимаю, разумеется, что - трагедия и что - общественность взбудоражена. И, конечно, предпринимаю соответствующие усилия: и милиция поставлена на ноги, и по радио объявляют. Даже денежную награду назначили тому, кто поможет. Но, признаться, старик, не волнует меня это по-настоящему. Ведь на самом-то деле - мелочи, ерунда. Что такое ваш мальчик в масштабах города? У нас каждый год по крайней мере один человек исчезает. Ничего, тишина... Эх, Серега, мне бы федеральный кредит увеличить да добиться, чтобы налоги не ускользали из города неизвестно куда, - провести ремонт улиц, благоустроить районы, вот тогда мне сограждане на выборах скажут спасибо. Ну а мальчика мы отыщем, подумаешь - мальчик. Пекка землю рыть будет, не сомневайся...

Лидочка нервно сказала:

- Ты только не слушай, что он тут плетет тебе с пьяных глаз. Залил бельмы и несет околесицу. Случай, конечно, кошмарный. Сам метался весь день, организовывал поиски.

Быстрым, легким движением она показала на Дрюню, который появился в гостиной. У того лицо было хмурое, а в руках он держал замысловатую конструкцию из картона.

- Какие-нибудь проблемы? - поинтересовался Сергей.

- Мне нужен «Момент», - сказал Дрюня высоким неестественным голосом.

- «Момент» на веранде, на полочке, где маленькие эхинопсисы...

Дрюня, однако, не поспешил, но внимательно оглядел застолье, как будто запоминая, а затем повернулся и вышел - прикрыв за собой дверь.

Взвизгнули на крыльце половицы.

- Собачка у нас пропала, - несколько искусственным тоном объяснила Ветка. - На секунду оставили, и - то ли заблудилась, то ли украли. Шапки, говорят, из них делают. Вот Андрон и переживает последнее время. - Она подчеркнуто улыбнулась. - Ничего-ничего, наверное скоро отыщется...

Харитон, как будто молясь, воздел кверху руки.

- Боже мой!.. - с неподдельным ужасом вскричал он. - Дети, собачки какие-то, чем вы тут занимаетесь?.. У тебя случайно любимый таракан не пропал? А то, знаешь, давай я тебе посочувствую!.. - Бормоча «по этому случаю надо врезать», он схватил бутылку, которую Лидочка уже отпустила, и, немного промахиваясь, налил всем полные рюмки. Быстро поднял свою и провозгласил: - Ну! За то, чтоб жизнь пенилась, а не протухала!.. - выпил, крякнул и закусил соленым огурчиком. - М-м-м... пожалуйста, не обижайся, старик, но последние годы ты, по-моему, слегка растерялся. Тараканы, собачки, утратил нить жизни... - Обвиняющим жестом он указал на полки с цветами: - Занимаешься чепухой. Это вот у тебя что?

- Акорус, - сказал Сергей.

- А вон там, над диваном, вон-вон это, зелененькое?..

- Пармакита, или тибетская роза...

Харитон хлопнул ладонью по крышке стола:

- Выбрось ты эти розы к чертовой матери! Вот давай прямо сейчас соберемся и выбросим. Тараканы, собачки, нашел занятие! В самый раз, понимаешь, для взрослого мужика. Жизнь, Серега, кипит так, что шарики разъезжаются. Я тебе сто раз говорил: иди к нам в мэрию. Мне порядочные сотрудники во как нужны! - Харитон напряженными пальцами чиркнул себя по горлу. - Грязь тебя наша пугает? Грязи, конечно, полно. Но не только же грязь - позитив какой-никакой наработали. Ну, Серега! Мы горы с тобой своротим!.. - Он решительно жестом убрал с бутылки Лидочкину ладонь: - Вот что, мать, ты сейчас не хватай меня за руки. Разговор завязался серьезный, надо разобраться как следует...

Сергей мирно сказал:

- Тибетская роза растет высоко в горах. Собственно, это не роза, а редкий вид камнеломок. Саксифрага тибетика. Цветет она раз в десять лет. И во всем мире есть только три человека, которые это видели. Я, конечно, имею в виду случаи документированные. Цветок плоский, похожий на раскрывшийся лотос, и как говорят легенды, «неописуемой красоты». Тот, кто видел хоть раз цветущую пармакиту, обретает покой - не богатство, не счастье, не сверхъестественные способности. Так, во всяком случае, утверждают легенды... - Он секунду-другую помолчал, чтоб дошло, а затем поднял рюмку и звякнул о Харитошину. - Твое здоровье!..

- Взаимно!

- Ну - будь!..

Ветка вдруг поднялась и, не говоря ни слова, вышла из комнаты.

Каблуки ее простучали по коридору.

Повисла нехорошая тишина.

Что-то жумкнуло, и долетело хрипение крана на кухне.

- Н-да... - после некоторой паузы произнес Харитон. - А ты, извини конечно, в какую-нибудь мистику не ударился? Там - «Великое Братство» или что-нибудь такое еще. Они у нас в городе тоже, помнится, обретались...

Сергей сморщился.

- Я хотел лишь сказать, что жизнь не обязательно имеет конкретную цель. Там - добиться успеха, занять высокую должность. Она не для чего-то, она - просто жизнь. Вот и все. По-моему, достаточно ясно...

Лидочка поспешно налила себе сухого вина.

- Никто за дамами не ухаживает, приходится нам самим... Харитоша, ну что ты в самом деле мучаешь человека? Привязался: и это ему не так, и то не этак. Пусть он живет как хочет - имеет такое право? А вот лично мне эта легенда очень понравилась. Цветок... высоко в горах... Ребята, давайте выпьем за жизнь!..

Крепкие пальцы ее охватили бокал. Почему-то это заступничество было особенно неприятно.

Сергей отодвинулся.

- Пойду позову Ветку, - сказал он...

Дальше начиналась река, берег ниспадал крутым каменистым обрывом, от воды поднимался туман, и шуршали невидимые камыши у оврага. Луны нынче не было. Вернее, она была, но - закрытая облаком, которое немного светилось. Вероятно, клонило к дождю. Плеснула рыба, и томительный мокрый звук улетел в неизвестность.

Сергей бросил вниз сигарету. Курил он редко и только в соответствующем настроении. К черту, подумал он. Почему я должен переживать из-за каждого слова? Харитоша ведь вовсе не собирался меня обидеть. Ну - сказал, ну - это его точка зрения. И, наверное, точно так же не говорила ничего обидного Лидочка. Лидочка вообще сегодня - сама деликатность. Ринулась мне на выручку, укоротила язык Харитону. То есть не из-за чего переживать. И однако как они не могут понять, что судьба - это вовсе не значит бежать и карабкаться, что совсем не обязательно пробиваться наверх и что жить можно так, как несет тебя само течение жизни. Разумеется, иногда подгребая, чтобы не захлебнуться. Этого они почему-то не понимают. В их представлении жизнь - это непрекращающаяся борьба. Гандикап, где мы все - как хрипящие лошади. Надрывается сердце, копыта стучат по земле, валится под ноги участников мыльная пена. А вот я не хочу быть хрипящей лошадью. Мне это неинтересно.

Он вспомнил злое и вместе с тем обиженное лицо Виктории. Как она делала вид, что у нее на кухне - какие-то неотложные хлопоты. Как она переставляла кастрюли с места на место и как, хотя этого и не требовалось, попыталась начать мыть посуду. И как все-таки не выдержала и бросила губку в раковину: «Не хочу, чтобы моего мужа считали блаженненьким идиотом». - «Никто меня идиотом не считает», - сказал Сергей. - «Считают, ты просто не желаешь этого видеть». - «Хорошо, пусть считают, что здесь такого?» - «А такого, что это переносится и на всю нашу семью». - «Ты имеешь в виду себя?» - «Я имею в виду Андрона». - «Уверяю тебя, что ты ошибаешься». - «А, да хватит! Что с тобой разговаривать!..»

Хорошо еще, что Ветка не могла долго сердиться. Она все-таки вымыла сгоряча пару тарелок - кое-как их протерла, грохнула на сушилку, а потом, уже несколько спокойней пробормотав: «Ладно, неудобно бросать их одних», не сказав больше ни слова, отправилась в комнату.

Обида, однако, осталась. Внутренняя такая обида, незаживающая. Что-то много за последнее время их накопилось. Сергей вздохнул. Надо было идти. Он поднялся с бревна, на котором расположился, - потянулся, шагнул - и в тот же момент кто-то раздраженно сказал в зарослях ивы: «Ну, иди, обалдуй, что ты останавливаешься все время!..» А другой, мальчишеский голос ответил: «Да тут камешек в сандалю попал, ступать больно...» - «Ну так вытряхни, хромоногий!..» - «А я что делаю?..» - В зарослях завозились, запрыгали, пытаясь сохранить равновесие, хрустнула обламывающаяся ветка, и, по-видимому, второй мальчишеский голос болезненно вскрикнул: «Ой!..» - «Ну что еще?» - возмущенно осведомился первый. «На колючку какую-то наступил...» - «Ну ты чайник, зря я с тобой связался!» - «Подожди, подожди, я сейчас выну...» - «Нет у нас времени, я тебе объяснял!» - «Ну, секундочку...» - «Я так и скажу Ведьмаке, что из-за тебя опоздали...» - «Ну, Витюнчик!..» - «Пусть тебя заберут, как Байкала». - «Ну все-все, уже вытащил...»

Голоса удалялись, заметно ослабевая. Защищая глаза, Сергей протискивался сквозь чащу. Ива кучилась здесь очень густо, и под сомкнутыми ее ветвями было темно. И однако же можно было различить тропинку, петляющую между корней. Земля, судя по запаху, была влажноватая, но - утоптанная, пробираться было нетрудно, приходилось лишь нагибаться, чтобы сучья не цеплялись за волосы. И идти, как выяснилось, было недалеко: уже метров через пятьдесят показались красноватые дрожащие отблески, и когда Сергей раздвинул кусты, прикрывающие тропинку, то увидел поляну, посередине которой горел костер, и десятка, наверное, два подростков, сидящих сомкнутыми рядами.

Впрочем, их могло быть и больше: задние фигуры терялись во мраке. Костер горел слабо, ивы, вспученные по краю, давали черные тени, луны по-прежнему не было, рыхлые грозные облака угадывались на небосводе, звезды еле мерцали, и, как бы являясь центром собрания, колдовским притягательным духом его, возвышалась над остальными девочка Муся, устроившаяся на камне, и смотрела в огонь, точно видела сквозь него что-то совершенно иное. Картина была как из книжки: пионерский лагерь в лесу. Но одновременно в ней было и нечто загадочное. Сбор дохлятиков, почему-то подумал Сергей, и лишь через мгновение догадался, что на поляне царит необыкновенная тишина - ни каких-либо шепотов, ни даже дыхания. Все сидели, как будто давно умерев, а те двое мальчишек, которые его сюда привели, тоже где-то незаметно пристроились. И молчание было просто пугающее: долетал с окраины города размытый собачий лай, да откуда-то из провала на дальнем конце поляны доносилось тупое скрипение камешков и земли. Словно там перетаптывалось грузное невидимое животное. А когда это перетоптывание прекратилось и осталось лишь потрескивание жара в костре, то сидящая на камне девочка Муся заговорила - хрипловато, однако чрезвычайно отчетливо:

- Жила одна семья из пяти человек. Отец, мать и трое детей. Они в нашем городе жили. И вот однажды они получили квартиру в новом районе. И поехали туда, чтобы все осмотреть. А в одной комнате было большое пятно на обоях. И тогда девочка предупредила: «Нельзя жить в комнате, где такое пятно». Но они ее не послушали - переехали и начали жить. И детей поселили как раз в эту комнату. И вот прошло три дня, и вдруг утром оказалось, что девочка куда-то исчезла. Нет ее и нет нигде. Ну они решили, что она убежала. И живут себе дальше в этой квартире. И вот опять прошло три дня, и вдруг оказалось, что исчез младший мальчик. И его тоже нигде не найти. Приходила милиция и все обыскивала. Но они не обратили на пятно никакого внимания. И живут себе дальше, и через три дня исчез старший мальчик. И тогда мать, которая догадывалась, говорит: «Они все исчезли в той комнате. Я переночую там и посмотрю». А отец говорит ей: «Не надо. Давай запрем эту комнату». Но мать с ним не согласилась: «Я все-таки переночую». И вот ночью она легла в этой комнате, лежит - не спит. Но, в конце концов, потом задремала. И вдруг видит, что обои там, где пятно, открываются и оттуда выходит рука, отрубленная по локоть, - и хватает ее, и начинает душить. Но мать все-таки крикнула. А отец тоже не спал. И вот он вошел в комнату и видит, что там никого нет. И только большое пятно на обоях. И тогда он взял топор и разрубил это пятно. А когда он ударил, то оттуда хлынула кровь. И обои раскрылись, и они все там были. Оба мальчика, мать и девочка, которая предупреждала. И еще там был - красный свет. И они уже совсем не дышали. И тогда отец бросил топор и ушел из этой квартиры...

Муся прекратила рассказывать - внезапно, как начала. Царила жуткая неподвижность. Даже угли в костре, казалось, перестали потрескивать. У Сергея в груди была пустота. Он припомнил, что слышал аналогичную историю в детстве. Этак лет, наверное, двадцать назад. Между прочим, и собирались тоже где-то поблизости. Только там фигурировала не рука, а Мохнатая Лапа. А так все сходится. Он и сам удивлялся, что вспомнил эту историю. Казалось бы, прошло столько лет. Но ведь был и костер, и такая же августовская чернота на поляне, и сидело несколько идиотов-мальчишек, желавших испытать острые ощущения. Только у них это было как-то не так: как-то проще и добровольнее что ли. А тут - словно обязанность. Даже не шелохнется никто. Нездоровая атмосфера. Точно на комсомольском собрании.

Сергей уже хотел выйти из-за куста, выйти и сказать - что-нибудь ободряющее, как учитель, и чтобы разрушить ужас оцепенения, но в это время девочка Муся заговорила опять.

Она говорила несколько громче, чем раньше, тем же чуть хрипловатым, но ясно слышимым голосом и к тому же отделяла предложения длинными паузами - так, что каждое слово приобретало весомость.

- На черной-черной горе стоял черный-черный дом... В этом черном-черном доме была черная-черная комната... В этой черной-черной комнате стоял черный-черный стол... На этом черном-черном столе лежала черная-черная женщина... У этой черной-черной женщины было черное-черное лицо... Вдруг эта женщина зашевелилась... Это была - твоя Смерть!..

Последнюю фразу девочка Муся выкрикнула, и по контрасту с предшествующей тишиной выражение «твоя Смерть» как будто пронзило воздух. Нервная холодная дрожь окатила все тело, Сергей чуть было не упал, вдруг перестав ощущать под собою землю. Костер слабенько вспыхнул, и в красноватом этом, колеблющемся свечении он вдруг увидел сгущение мрака, поднимающееся у Муси из-за спины.

Приближалось оно оттуда, откуда недавно доносилось тяжелое перетоптывание, и походило на огромную пятерню, вознесшуюся над поляной. Впрочем, может быть не вознесшуюся, а выросшую из дерна. Пальцы этой пятерни шевелились, хилый отблеск костра освещал морщинистую кожу на сгибах, а подушечки мягкой ладони казались лиловыми. Чуть поблескивали обводы ногтей над темными пальцами.

И одновременно девочка Муся, выбросив руку вперед, указала на кого-то сидящего в круге заднего ряда. Сергей заметил, как вдруг отшатнулись от того все остальные. А сидящий скукожился, выделенный одиночеством. То ли он оцепенел от внезапной жути, то ли тут же смирился с той участью, которая ему предстояла. Во всяком случае, он и не попытался куда-либо передвинуться - растопыренная черная пятерня нависла над ним и, как страшная птица, упала на склонившуюся фигуру. Костер заметно притух. Вязкая душная темнота охватила поляну. И в темноте этой Сергею на мгновение показалось, что склонившейся беззащитной фигурой был Дрюня.

- Ведьмака!.. Ведьмака!..

Словно что-то толкнуло в спину: Сергей, закричав, дико ринулся в непроницаемую темноту, и оттуда, из темноты закричали другие отчаянные голоса, - он на кого-то наткнулся, ударило по коленям - зашуршало, протопало, ужасно затрещали кусты, и в это мгновение костер ярко вспыхнул, и остановившийся от удара Сергей обнаружил, что на поляне уже никого не осталось.

Глохла удаляющаяся беготня, и валун, на котором сидела девочка Муся, светлел серым боком.

Валялась чья-то пестрая кепочка.

Он беспомощно оглянулся, и немедленно из хрустящего ивняка выпросталась громоздкая, как у бегемота, туша, и сопящий, пыхтящий, ругающийся Харитон, обирая листву, уставился на Сергея.

Волосы у него были всклокочены.

- Я тебя пошел поискать... а?.. Что это было? - растерянно спросил он.

А на следующее утро к нему явился Котангенс.

Сергей как раз встал и, ощущая, как потрескивает от вчерашнего голова, приготавливал себе чай, чтобы оттянуть последствия неумеренного веселья.

Чувствовал он себя не так чтобы очень уж плохо: сидели, разумеется, допоздна, но напитки употребляли довольно-таки умеренно - абстиненции не было, сказывался лишь недосып, и тем не менее четкость движений была ощутимо нарушена: первую чашку он от нетерпения опрокинул, пришлось брать тряпку и промокать ею лужицу парящего кипятка. А когда он заканчивал эту неприятную операцию, то возникла в проеме дверей слегка помятая Ветка и надтреснутым голосом сообщила, что ни свет ни заря являются какие-то посетители.

- Разбирайся тут сам, - сказала она. - Угощай, разговаривай. А я пошла досыпать...

И, чуть не столкнувшись с прогнувшимся галантно Котангенсом, похромала внутрь спальни, где белели подушки. Чувствовалось по ней, что - провалитесь вы все к чертовой матери.

Котангенса она недолюбливала.

Впрочем, сам Котангенс об этом, наверное, не подозревал - поклонился, учтиво промолвил: «Приятного утра, Виктория Никаноровна», а затем притворил дверь на кухню и правой рукой притронулся к сердцу:

- Ради бога, простите, Сережа, я вас не слишком обеспокоил?

Вероятно, он считал себя джентльменом до мозга костей, но со стороны его манеры выглядели несколько странно. Сергей, как и Ветка, его не слишком любил - и сказал, попытавшись ответить на вежливость взаимной любезностью:

- Присаживайтесь, Арнольд Петрович, вот - стул. Хотите свежего чая? Или, может быть, по стаканчику «Алазанской» - для настроения? Не стесняйтесь, я очень рад, что вы ко мне заглянули. - Он достал из бара початую бутылку вина, и, подняв над собой, повернул - чтобы солнце попало на содержимое. «Алазанская» просияла красивым маковым цветом. - А?.. По случаю отпускного периода...

Котангенс поднял тонкие брови.

- У вас вчера гости были? Мэр, конечно, - он завистливо, как показалось Сергею, вздохнул. - Нет, Сережа, я не употребляю спиртного. Закурить, вот, если позволите, закурю, - вынул черную трубку, ногтем мизинца сбросил соринку. - Табак у меня легкий, «Родмен», быстро выветривается...

- Курите, курите, - благодушно сказал Сергей. - У нас можно. Ветка, правда, иногда возражает. Но сейчас она спит, поэтому никаких затруднений. - Он опять посмотрел на бутылку, которая сияла в руках. - Ну так что, Арнольд Петрович, не будете? Ладно, тогда и я воздержусь. Опохмел - это, вообще говоря, дурная привычка. - Убрал бутылку и водрузил на свободный участок замысловатую сахарницу из сервиза. - Чаем я вас все-таки напою. Или, может быть, вы предпочитаете кофе? Молотый, растворимый?..

- Чай, - Котангенс склонил аккуратную голову. Отказался от сахара («Не будем портить благородный напиток») и, эффектно выпустив дымное синенькое колечко, произнес, деликатно покашляв, что выглядело как извинение: - Собственно, я к вам, Сережа, безо всякого дела. Так, решил заглянуть: нет ли новых известий. Все-таки с начальством общаетесь, мэр к вам заходит. Говорят, вы вчера проявили большую активность?

Он внимательно посмотрел на Сергея, и Сергей чуть не выронил чашку, из которой прихлебывал. Он вдруг вспомнил, как вчера, точно впав в состояние некоторого исступления, потащил ничего не понимающего Харитона в милицию, - как поднял, заразив своей паникой, чуть ли не все отделение, как заставил испуганного дежурного обзванивать школьников; и как хлопал глазами тоже испугавшийся Харитон, и как прибежал потный Пекка, которого, наверное, разбудили. И как выяснилось, что ни с кем из учеников ничего случилось, и как Пекка, придя в себя, почувствовал алкогольные выхлопы, и как он выразительно посмотрел на протрезвевшего Харитона, и как Харитон раздраженно сказал: «Пошли отсюда...» А потом, по дороге, добавил: «Ну ты, старик, учудил. С перепою, что ли? Глюки у тебя начинаются»... И лицо у него было такое, как будто он пропесочивал подчиненного. И как Лидочка недовольно спросила: «Куда вы, мальчики, подевались?» И как Харитон, будто списывая все происшедшее, махнул рукой: «А... тут было одно дурацкое дело»...

Жест был особенно выразителен. Сергей, вспомнив его, едва не застонал от позора, но, почувствовав испытующий любопытный взгляд Котангенса, все же взял себя в руки, ответив как можно более беззаботно:

- Погорячились немного... Решили проверить готовность нашей милиции...

- Ну и как готовность?

- Готовность на высоте...

Котангенс пожал плечами.

- Милиция, насколько я понимаю, ничего обнаружить не может. Трое суток прошло, пока - никаких результатов. Спрашивать с них, конечно, необходимо, хорошо, что и мэр подключился к этому делу, но мне кажется, что задействованы они немного не так, здесь не столько оперативники требуются, сколько психологи. Маргарита Степановна, пожалуй, права. Философия детства. Вот вы, Сережа, беседовали со своими учениками?

- Попытался, - неловко ответил Сергей.

- Ну и как?

- Да никак - мнутся, гнутся, увиливают. Ничего существенного я не выяснил...

- Вот-вот, - очень уныло сказал Котангенс. - Я ведь, знаете, тоже разговаривал со своими. Вы, наверное, помните: есть у меня группа... поклонников. Математика, турпоходы, ориентация на науку. Кажется, сложились уже доверительные отношения. Тем не менее, как вы выразились, - мнутся, гнутся. Я им - про анализ и про сопоставление фактов, а они - переглядываются и смотрят в землю, я им - про беспощадность познания, а они - как будто вчера об этом услышали. Не получается разговора...

Котангенс был удручен.

Сергей сказал вежливо:

- Не расстраивайтесь, Арнольд Петрович, ребята вас любят. В школе только и разговоров, что о математической секции. Подражают, стремятся, чтоб вы их заметили...

- Именно, что подражают, - сказал Котангенс. - Ходят зимой без пальто, курить многие начали. А - не любят, уж это я чувствую. Впрочем, как и наши так называемые педагоги. Не складываются отношения... - он снова вздохнул и красиво, нанизывая одно на другое, выпустил несколько дымных колечек. Ногти у него были розовые, как у женщины. Он негромко сказал: - У меня в детстве, Сережа, был один странный случай. Я тут вспомнил о нем в связи с теперешними событиями. Маргарита напомнила, случай, надо сказать, удивительный. Детство я провел в Ленинграде. Ну - кварталы без зелени, дворы-колодцы. И вот была у нас во дворе такая игра. Позади котельной находилось бомбоубежище - надо было пройти его из конца в конец. Освещения там, разумеется, не было: переходы какие-то, какие-то тупички. Главное, конечно, - могильная замурованность. Стены - толстые, ни одного звука снаружи. И рассказывали, что живет в том убежище некая Чуня. Очень толстая, как горилла, только низкого роста. Дескать, караулит тех, кто туда заходит. Якобы многие эту Чуню видели... И вот однажды поперся я в это бомбоубежище. Уж не помню, зачем и по какому такому случаю, но - свернул не туда и, конечно, не разобрался, запутался в переходах. И вдруг чувствую, что недалеко от меня кто-то есть. Дышит, знаете, так, посапывает, облизывается. Я чуть не умер - мурашки по коже. Главное, в бомбоубежище-то темно, но вдруг вижу: действительно - мохнатое, толстое, и как будто бы даже физиономия различается. Лапы чуть ли не до земли, ну - в самом деле горилла. И вот вроде бы она ко мне приближается. А у меня, Сережа, был в руках меч. Это, знаете, такой - палка оструганная. И прибита короткая поперечина вместо эфеса. Но - заточенный, острый, солидная такая штуковина. И вот как, не знаю, но я ткнул мечом в эту Чуню. С перепугу, по-видимому, и вдруг - заверещало, заверещало! И - как кинется куда-то вглубь коридоров. Заикался потом я, наверное, дней пять или шесть. Ни в какое бомбоубежище, конечно, больше не лазал. А затем отца по службе перевели, и мы из Ленинграда уехали...

Котангенс словно очнулся и с большим удивлением посмотрел на Сергея. Пальцы, сжимавшие трубку, отчетливо побелели.

- Н-да... - заметил Сергей, не зная, как реагировать.

- Я к тому вам рассказываю, что ситуации - перекликаются...

- Н-да...

- Но дети там, кажется, не пропадали...

Котангенс взял чашку и выпил ее тремя глотками. Словно в чашке находился не кипяток, а прохладная жидкость.

После чего поднялся.

- Спасибо за чай, Сережа. Извините, отнял у вас столько времени.

- Что вы, что вы... - невразумительно ответил Сергей.

- Но, вы знаете, захотелось увидеться с кем-нибудь, поделиться... И еще раз - спасибо за гостеприимство.

- Не стоит...

Он растерянно проводил Котангенса до ворот и довольно долго глядел, как тот шагает по улице. А когда Котангенс свернул, недоуменно пожал плечами.

Что-то он ничего не понял.

И в этот момент показалось, что из дома за ним внимательно наблюдают...

Ощущение было такое, как будто прикоснулись к обнаженной коже спины. Сергей стремительно обернулся. Однако дом, обвитый малинником, выглядел как обычно: темнели окна, свидетельствуя о тишине и прохладе, приглашала подняться по низенькому крыльцу неприкрытая дверь, а плетенка веранды, недавно вымытая и покрашенная, разбивала горячее солнце на дрожь ярких квадратиков. Ничего настораживающего. И тем не менее ощущение взгляда по-прежнему сохранялось. Ветка что ли поднялась раньше времени? Ступая на цыпочках, Сергей прошел внутрь. Ветка, однако, спала: из зашторенной комнаты доносилось уютное размеренное дыхание, и светлела записка в гостиной на круглом столе: «Подними картошки из погреба. Не буди до обеда». Ни привета, ни даже подписи - хмурое приказание. Ветка, Веточка, строгий библиотекарь. Так ты можешь остаться с одними незаполненными формулярами.

Он смахнул записку в мусорное ведро. Солнце било в гостиную, и был виден тончайший слой пыли на телевизоре. Телевизор от этого казался безжизненным. И казался безжизненным город, простершийся за оградой участка: солнечные пыльные улицы, обметанные репейником, зелень жестких кустов, гранитная окантовка набережной, ширь асфальта, лишенная даже прохожих, и - невидимый липкий ужас над пустыми кварталами; и никто не поможет, и не к кому обратиться.

- Андрон!.. - напряженным голосом позвал он.

Дрюня, судя по всему, тоже отсутствовал. Сергей пару секунд подумал, а затем толкнул дверь.

Дрюня стоял в углу, почему-то были на нем высокие брезентовые ботинки, очень старые джинсы и свитер, который расползался по ниткам, все лицо - коричневато-серого цвета, а из впадины рта, как сироп, протянулась вишневая струйка крови. И вообще он был какого-то не такого роста: мешковатый, осевший, притулившийся в стыке обоев, волосы дыбились у него как пакля, а прямые кургузые руки висели вдоль тела.

Сергей чуть не грохнулся от этой картины - он как сумасшедший рванулся было вперед, но уже мгновенно дошло, что это не Дрюня - что не Дрюня, а мастерски сделанное подобие. Сразу стала видна расписанная красками мешковина, целлулоидные глаза, которые дико застыли. Изготовлено все это было весьма талантливо, сходство, несколько карикатурное, не вызывало сомнений, посмотреть откуда-нибудь издалека, так - безусловно Андрон, до сих пор Сергей и не подозревал у него художественных способностей, но производило, однако, отталкивающее впечатление - словно жалкая, уродливая копия человека. Сергей оглядел его с некоторым отвращением. Значит, это и есть «заместитель», подумал он. То, что Дрюня мастерил последние две недели. Как ему только времени своего было не жалко. И потом, почему «заместитель», мы в детстве называли их «братиками». Я, как помнится, изготовил братика Хомячка, а у Харитона был братик по имени Галабуда. Харитон уже тогда любил дурацкие прозвища. И, насколько я помню, «братики» эти были меньших размеров. Сантиметров, наверное, пятьдесят; как изменились масштабы!

Он попытался вспомнить, зачем они делали «братиков». Ведь, наверное, не для того, чтобы разыгрывать семейные сцены. Что-то там было совершенно иное. Где-то нужно их было оставить, и кто-то их забирал. Нет, не помню, давно все это происходило...

Сергей был несколько обескуражен. Неужели это «заместитель» за ним следил? Елки-палки, как разыгралось воображение! Это - после вчерашнего, наверное, результаты похмелья. Надо выбросить все это из головы.

Сказано – сделано: он перемыл на кухне посуду, аккуратно подмел и протер кое-где заляпанный пол, просмотрел все углы - не бросил ли Харитоша хабарик - и, наконец, разогнавшись, вымыл доски крыльца, где приветливо просияло свежее дерево. Настроение у него заметно улучшилось, ведь недаром считается, что работа и помогает, и лечит, абстиненция проходила, он даже начал нечто насвистывать, в этом мире вполне можно было существовать, и, лишь вспомнив о записке, оставленной Веткой, и подняв крышку погреба, залитого мерзкой тьмой, он смутился, охваченный нехорошим предчувствием. Очень уж ему не хотелось туда лезть. Засосало под ложечкой, и нежный озноб пробежал по затылку. Сергей рассердился по-настоящему. Он, в конце концов, взрослый, самостоятельный человек. Какого черта ему бояться предчувствий? «Глупости это все», - сказал он довольно громко. И, опершись руками о деревянные ребра, решительно спрыгнул вниз.

Внизу было холодно и стояла такая плотная тишина, что бывает, наверное, только в погребе. Электричество здесь отсутствовало, но достаточно было света, который проникал через квадрат в потолке: серел мешок с прошлогодней картошкой, громоздились у задней стены пустые деревянные ящики, а два мощных бочонка, которыми они были подперты, создавали внутри ощутимую атмосферу гниения. Бочонки уже давно следовало бы промыть, но все руки не доходили, Сергей лишь поморщился, а когда стал набирать сухой крупный картофель, то квадратная крышка погреба вдруг с пристуком захлопнулась.

Навалилась непроницаемая темнота, и, придавленный ею, Сергей почувствовал, как у него сперло дыхание.

- Эй!.. что за шутки?!

Ответа не было.

- Ветка! Дрюня!.. Это вы там ерундой занимаетесь?!

Ни единого звука не доносилось снаружи. Зато в самом погребе, кажется от стены, раздалось отвратительное, животное, тоненькое попискивание. И - стремительный шорох, как будто там кто-то возился.

Сергей выпрямился. Мыши, подумал он. Тотоши нет, вот и обнаглели, мерзавцы. Ничего, я завтра поставлю здесь пару капканов. А все щели забетонирую, кончится у них сладкая жизнь.

Он вдруг понял, что совершенно утратил ориентацию. Лесенка, которая вела из погреба вверх, находилась, кажется, где-то слева. Сергей вытянул руку. Пальцы коснулись шершавых досок обшивки. Он шагнул и сразу же ударился обо что-то. Брякнула свалившаяся с бочонка деревянная крышка. Дохнуло гнилью. Мыши стихли, и в наступившей прямо-таки обморочной тишине он услышал, как мерно поскрипывают половицы под чьими-то уверенными шагами. Словно кто-то нагруженный пересекал вверху кухню, и тяжелая поступь роняла труху из щелочек.

- Эй!.. Ветка!..

Ответа по-прежнему не было.

И на мгновение Сергею представилось, что это Альдина, в своем синем директорском платье и нелепых очках, пригибаясь, волочит дрюниного «заместителя», и лиловые щеки ее раздуты от напряжения.

Он вдруг вспомнил, что не далее как вчера он небрежно поинтересовался у Ветки, откуда взялась эта Альдина, кто такая и почему оказалась директором «Детского мира», лично он, Сергей, ни о какой Альдине не слышал, и Виктория, на секунду задумавшись, объявила, что - черт побери! - в самом деле какая-то загадочная история: еще два года назад магазином заведовал товарищ Бурак, он на пенсии, а почему появилась Альдина, неясно; вероятно перевели, во всяком случае, не из местных. «Но откуда-то она, значит, приехала», - сказал Сергей. И смущенная Ветка недовольно пожала плечами: «Разумеется. Что это у тебя интерес пробудился?» - «Просто так». - «Просто так о женщинах не расспрашивают». Чувствовалось, что ей неприятно обнаруживать некомпетентность. Она быстренько прекратила тягостный диалог, но Сергей нисколько не сомневался, что работа теперь начнется и что скоро он будет иметь об Альдине самые полные сведения.

Но пока таких сведений не было, и он слушал, как поскрипывают кухонные половицы, и беспомощно шарил руками по деревянной стене, и испуг запечатывал горло комком возбуждения.

Впрочем, продолжалось это недолго. Поступь тяжких шагов наверху удалилась, еле слышно, как в дреме, прикрылась наружная дверь, идиотская лестница почему-то оказалась не слева, а справа, - неуклюже, как толстый барсук, Сергей взобрался по ней и, спиной подняв люк, свалился на скомканную дорожку.

Он почти ничего не видел, ударенный солнцем, веки плотно прикрылись, стучала в виски закипевшая кровь, голос Дрюни спросил откуда-то из сияющего пространства:

- Папа, что ты здесь делаешь? С тобой все в порядке?..

Сергей различил его в море света.

- Это ты тут расхаживал, пока я - внизу?

- Нет, - сказал Дрюня. - А что? Я только заскочил на минутку... Папа, не лежи, поднимайся! Ты будто больной...

Впрочем, Сергей уже был на ногах.

И, не отвечая на торопливые дрюнины восклицания, подбежал к его комнате и распахнул приотворенную дверь.

Сердце у него чуть не выскочило из груди.

Он даже всхлипнул.

Потому что «заместителя» в комнате не было...

«Старичок» довез их благополучно. Правда, он слегка завывал, точно жалуясь, на двух длинных подъемах, а в начале второго подъема протяжно чихнул, собираясь заглохнуть, и все-таки не заглох, а довольно уверенно потащился наверх, где стояли, как в ожидании, густые темные пихты. Он даже завывать стал как бы менее громко, а раскисшую часть дороги, за которую Сергей опасался, миновал, вопреки ожиданиям, безо всяких усилий - лишь отфыркиваясь и швыряя глину колесами.

В общем, Сергей был доволен. Не зря он все прошлые выходные пролежал под машиной, и не зря, как будильник, наладил старый движок, и не зря подтянул все шестнадцать болтов, очистив их вместе с ободом. Потрудился как следует, вот и соответствующие результаты. Ничего-ничего, «старичок» им еще послужит.

Он был так горд безукоризненной, четкой работой, что когда раскисший участок дороги остался у них позади, то не удержался и, повернув голову к Ветке с Андроном, произнес, пожалуй, с некоторой хвастливостью:

- Как тянет, а?.. Как бульдозер!

Он даже забыл, что по крайней мере с Веткой они уже поругались сегодня утром. Нужно было искать Тотошу, который так и исчез, а Виктория настаивала, что выезжать надо немедленно: путь неблизкий, существует опасность застрять, ничего твой Тотоша: побегает и вернется, сумасшедший какой-то пес, делает, что ему вздумается. Она была неправа. Тотоша иногда действительно отлучался, были у него какие-то свои, собачьи, дела, но еще никогда он не отсутствовал такое количество времени - целых три дня, - Сергея это не на шутку обеспокоило, и тем более что он помнил о замеченном поводке. Никакой уверенности у него, правда, не было: обознался, почудилось что-то не то, да и вся история выглядела не слишком уж убедительно. Зачем Альдине Тотоша? И поэтому Ветке он насчет поводка ничего не сказал, а заметил лишь, что собака же все-таки, существо живое, - и обидеться может, и попросту потеряться. Поцапались они ощутимо. Ветка явно замкнулась и, наверное, переживала еще утренние разногласия, потому что в ответ на хвастливую фразу Сергея небрежно кивнула. Меж бровей у нее обозначилась резкая складка.

Общаться она не хотела.

Что же до прижатого рюкзаком Андрона, то Андрончик на эту реплику и вовсе не отреагировал: чрезвычайно угрюмо молчал, посверкивая глазами, а когда машину подбрасывало, цеплялся за ручку дверцы. Рюкзак был размером чуть ли не с него самого, скреблись рядом корзины и подпрыгивала палатка, свет в овальное склеенное стекло едва проникал, в полумраке нельзя было разобрать, чем он, собственно, занимается, вероятно, решает свои какие-то непростые проблемы.

С Дрюней вообще было сложно. Сергей долго разговаривал с ним после происшествия на поляне, заходил так и этак, но разговора не получилось, - говорил, запинаясь и мучаясь, большей частью он сам, а Андрон лишь посапывал, пыхтел и отмалчивался. А когда отмалчиваться было уже невозможно, то опять же сопел и буркал что-то невразумительное. Выходило, что на поляне он не был и ничего про это дело не знает. Он тот вечер просидел у сарая, выстругивая из полена дубинку. Кстати, для чего ему такая дубинка, он тоже не мог объяснить и опять бормотал, отворачиваясь, что, мол, пригодится. Никакой конкретики выудить не удалось. В конце концов он сказал: «Я пойду - ну что ты, папа, меня допрашиваешь?..» А Сергей, не сдержавшись, ответил: «Иди-иди, но учти, что если тебе потребуется моя поддержка, то при нынешнем поведении ты ее можешь не получить. И останешься один на один со своими трудностями». Впрочем, он тут же пожалел о том, что сказал, потому что Андрончик замкнулся и не добавил ни слова. И сейчас он как будто отсутствовал, явно чем-то отягощенный.

В общем, было предчувствие, что поездка окажется неудачной. Хотя кто его знает - может быть, и ничего. Может быть, еще отойдут, очутившись на месте. Сергей на это надеялся, и поэтому, когда «старичок», проседая, выполз к опушке, то он, делая вид, что ничего особенного не произошло, очень бодро выгрузил рюкзаки и мешок со спальниками, нарубил могучего лапника в ближайшем леске, застелил им просохшую землю меж старых колышков и, воспользовавшись двумя стояками, сделанными еще в прошлый раз, в три секунды поставил палатку, которая запылала оранжевыми плоскостями.

Палатка была хорошая, польская, приобретенная год назад, и Сергей просто радовался, как уютно она пристроилась на опушке. Настроение у него сразу улучшилось, и, оставив угрюмого Дрюню разводить на старом кострище огонь, а по-прежнему хмурую Ветку - разбирать барахло, которое возвышалось над травником, он, забрав из багажника снасть, намотанную на картонку, и увидев лежащий за запасным колесом арбалет, произнес, ни к кому конкретно не обращаясь: «Ну, я пошел. Вы тут у меня не балуйте...» - и, подняв стеклянную банку с червями, побежал по тропинке на песчаный берег реки.

Удилище он вырезал по дороге: очень длинное, гибкое, с удобной ручкой между сучками, - не удилище, а прямо спиннинг зарубежного производства. Леска, как и положено, вошла в развилочку на конце, и багровый червяк закрутился, противясь уготованной участи.

Сергей на него слегка поплевал. В приметы он верил, хоть и стеснялся при посторонних. Но сейчас посторонних не было: от азарта и нетерпения он весь дрожал, и крючок вошел в воду практически без всякого плеска - вертикально встал поплавок, оттянутый свинцовым маленьким шариком.

Теперь оставалось лишь ждать. Время, разумеется, было не слишком удачное: половина двенадцатого, солнце просвечивало реку насквозь, было видно песчаное дно с разноцветными камешками, для хорошей рыбалки обстановка неподходящая, но Сергей все равно надеялся, что повезет, в прошлый раз ему удалось надергать семь-восемь вполне убедительных хариусов, каждый грамм на четыреста, ну, может быть, немного поменьше. Он рассчитывал, что и сегодня удача его не оставит. И однако рыбацкое счастье чрезвычайно изменчиво: поплавок немного покачивался, сносимый течением, по воде иногда расходились небольшие круги, но во всем остальном было тихо, поверхность реки лежала как зеркало, ни единой поклевки не появилось в течение километрового перегона. Сергей и выдергивал удочку, чтобы забросить опять, и менял червяка, потерявшего сразу в его глазах всякую привлекательность, и по новой плевал на него, и шептал: «Рыба-рыба, проснись...» - и даже, совершенно отчаявшись, попытался удить в бочажине, где стлались водоросли. Никакие уловки не помогали, рыба словно дремала в прохладных спокойных глубинах, река - вымерла, блеск воды раздражал, и уже через час он почувствовал явное утомление. Возвратились переживания последних дней: почему приходил Котангенс и чем так встревожен Дрюня? И что именно видел он тогда на поляне? И чем было видение - явью или галлюцинацией? Ему более всего неприятны были слова Харитона: дескать, мальчик не существует в масштабах города, ну - пропал и пропал, не о чем здесь тревожиться. Эта мысль имела отношение и к нему, ведь он тоже несмотря ни на что взял и выехал на эту долбаную рыбалку. Правда, чем бы он мог быть полезен, оставшись в городе? Ну - ничем, но встречаются в жизни такие странные ситуации: и помочь не поможешь, а присутствовать все-таки надо.

Его мучила совесть. В конце концов он обругал ленивую рыбу - дунул, плюнул - выдернул крючок из воды и, свернув леску вокруг удилища, раздраженно решил, что на сегодня достаточно.

Он пошел через луг, где дурманные травы качались выше колен, припекало уже ощутимо, голубели в проплешинах васильковые брызги, стрекотали кузнечики, и темнел низкий лес за рекою, на горизонте. Идти было легко, и Сергей не сразу отметил, что луг сменился кустарником, сам кустарник - подлеском, который все больше густел, начали попадаться участки застойного березняка, они незаметно смыкались, подступили осины, он опомниться не успел, как уже оказался перед завалами прелого бурелома: вывернутые с корнями стволы точно специально преграждали дорогу, кора была обомшелая, скользкая, удилище цеплялось в ветвях, а под пластами земли, стоящими вертикально, поблескивала торфяная вода. Сергей оглянулся. Но и позади простирался такой же неприветливый бурелом. Лес вообще изменился, худосочные пихты высовывались из чернозема, появились громадные ели, смыкавшиеся где-то вверху, солнца сквозь этот шатер видно не было, сразу значительно потемнело, Сергей даже заколебался - не повернуть ли обратно; возвращаться, однако, описывая дугу, смысла не было, заблудиться он не боялся, до места стоянки было недалеко, и после кратких раздумий, прикинув примерное направление, он рванулся туда, где по просветам угадывалось некоторое разрежение.

Это была поляна, заросшая мягкими свежими мхами, мощные ели стискивали ее со всех сторон, мох был пышный, покрытый фиолетовыми цветочками, кривоногая редколиственная береза высовывалась из него, а неподалеку от ее обугленных веток, весь одетый лишайниками, догнивал разлапистый пень, и лишь по корням его, раскинувшимся справа и слева, можно было догадываться, что здесь когда-то росло серьезное дерево.

Вероятно, идти от поляны оставалось уже немного, Сергей двинулся - выставляя удилище толстым концом вперед, под ногами негромко чавкнуло, брызнул фонтанчик воды, и в это мгновение пень, точно ожив, зашевелился и надсадно прошепелявил, как будто заговорила трясина: «Назад!..» Корни его обернулись руками, а гнилая верхушка откинулась, и показалось лицо, знакомое Сергею чуть ли не с детства.

- Дядя Миша!.. - воскликнул он потрясенно.

- Назад!.. Завязнешь!..

Предупреждение несколько запоздало. Сергей дернулся как припадочный, однако ноги уже выше щиколоток провалились в трясину, и он чувствовал, что их тянет все глубже и глубже. Разверзалась под ним бездонная топь.

- Дядя Миша!..

- Падай!.. Откатывайся!..

К счастью, Сергей уже догадался, что делать: рухнул навзничь и, извиваясь как гусеница, высвободился из резины сапог - снова чавкнуло, под спиной ощутилась надежная твердая почва, он присел, подтянув ноги в сползающих шерстяных носках.

Кажется, выбрался.

- Деревья, деревья ко мне нагибай!.. - хрипел дядя Миша.

Погрузился он основательно: изо мха высовывались только плечи и голова, а лицо было перекошено в мучительной страшной гримасе. Голос - сорванный, как будто от долгого крика.

- Ну ты что?! Пошевеливайся!..

Область Топкого Места была обозначена четко: вот коварные мхи, а вот - жесткая сухая земля, набитая травами. Небольшой остроносый мысок вдавался в болото, и по краю его росли две осины, скрепляющие почву корнями. Обе словно вытягивались к середине поляны; навалясь, Сергей пригибал к земле крепкий пружинистый ствол, - крона, дернув ветвями, легла точно на дядю Мишу, руки его сомкнулись: «Давай другую!..» И вторая осина, затрепетав, опустилась на первую. Было чрезвычайно неловко удерживать их, обдиралась кора, руки тут же покрылись обильной липкой живицей, то и дело кололо ступни, не защищенные сапогами, хрустнуло и переломилось попавшее под колено удилище, затекал в глаза пот, побежал, щекоча, по локтю перепуганный муравьишка.

- Тащи!..

Сергей напрягся, откинувшись, - медленно поехали пятки, гнусной болью свело желваки за стиснутыми зубами. Он буквально окостенел, вывертывая суставы. Осины пружинили и дрожали, несколько жутких мгновений казалось, что ничего не получится, но вдруг - хлюпнуло, раздался мучительный вдох, оба деревца переломились у основания, но испачканный торфяными ошметками дядя Миша, как по лестнице, полз уже по двум лежащим стволам, и синюшные пальцы его шевелились, почти дотягиваясь до Сергея:

- Давай руку!..

Сергей ухватил ладонь.

И сейчас же, как под невидимым ветром, зашумели-затрепетали деревья, низкий стонущий звук, надувшись, вылетел из болота, и пушистые мхи заколебались, точно живые.

Оборвалась еловая шишка и со свистом ударила в кочку недалеко от Сергея.

- Все! - простуженно сказал дядя Миша...

Они сидели на пригорке, поросшем брусникой, привалясь к сухому, испятнанному лишайниками стволу, возносившему игольчатую верхушку почти до самого неба. Ель была могучая, наверное вековая, трехметровые лапы раскидывались уютным шатром, бурый хвойный настил проглядывал между кустиками, а в прогалине Топкого Места горела небесная синева.

Сергей уже несколько пришел в себя: отдышался, обсох и смотал леску с поломанного удилища. Он даже выдернул из болота застрявшие сапоги, что, к его удивлению, оказалось довольно просто. Теперь он, расслабившись, ждал, пока закончит свои дела дядя Миша. Тот возился с мундиром: снимал с поверхности грязь, отжимал его, перекручивая так, что трещала материя, очищал от иголок, заново отжимал и, наконец натянув на объемное крепкое тело, застегнул на все пуговицы и махнул рукой:

- Ладно, не зима, не замерзну. Главное, что живы остались. У тебя, Сережа, закурить не найдется?

- Не курю, - ответил Сергей с сожалением. - Балуюсь иногда, но специально не покупаю...

Дядя Миша посмотрел на мокрый комок, в который превратились его сигареты, осторожно зачем-то понюхал и отшвырнул на середину трясины.

- Хреновато все это, - надсадно сказал он. Вытер воду со щек и откашлялся в глянцевые листья брусники. - Хреновато, даже не знаю, как выразиться. Вляпались мы, по-моему, по самые уши. Ты меня что - по крику нашел?..

- Нет, - ответил Сергей. - Случайно, возвращался с рыбалки.

- Вот-вот, говорили, что крика с этого места и не слыхать. Я все горло содрал - как в могиле. Представляешь, ору, ору - даже птицы не отзываются...

Голос у него в самом деле был сильно сорванный.

- А как вы сюда попали? - спросил Сергей.

- Проводили поиск на местности, - объяснил дядя Миша. - Мой участок: «Грязи» и прилегающая территория. Я сюда уже третий день выезжаю. Местность трудная - кругом болотца, овраги, тут не то что человека - танк спрятать можно... - Он с досадой обтер друг о друга ладони, к которым прилипла хвоя, отряхнул с себя веточки, мелкий сор, осторожно снял гусеницу, корчащуюся на штанине. - Ведь что, Сережа, обидно: сам тебя насчет этого предупреждал, и сам вляпался. Возвращался уже, поэтому бдительность и ослабла. Иду - чувствую, что под ногами пружинит, ну гляжу: мох и мох, ничего, значит, особенного, ахнуть не успел, как провалился по пояс. И туда-сюда - лишь сильнее засасывает...

- Бывает, - заметил Сергей.

Дядя Миша чихнул, и в груди его отчетливо захрипело.

- Да нет, - после некоторого раздумья сказал он. - Это уже не «бывает», это гораздо хуже. Я в милиции четверть века - такого еще не случалось. Ну конечно, были истории - с Синюхой лет десять назад, или с Бобриком, тот еще кадр, повозились немало. Но - родное, обыденное, чистая уголовщина. А сейчас, я чувствую, чем-то не тем попахивает: чертовщиной какой-то, извиняюсь, мистикой всякой. Тут не знаешь, с какой стороны и взяться. Бродишь, бродишь вслепую и ждешь, что вот-вот обрушится. Как, например, сегодня. Противное ощущение.

- А что Пекка? - также после некоторого раздумья спросил Сергей.

- А что - Пекка? Пекка старается: розыскные мероприятия и всякая такая хреновина. Вон - затребовал криминалиста из области, чтобы, значит, экспертиза на месте - приехал криминалист... Ну конечно, неплохо: кровь там сразу же или смазанные отпечатки. Запах тоже, говорят, теперь устанавливают. Только ни хрена не поможет, мне кажется, криминалист. Тут не экспертиза нужна, а что-то другое...

- А что именно? - поинтересовался Сергей.

- Черт его знает, - откровенно сказал дядя Миша. - В мистику я, конечно, ни в какую не верю, но ведь - душит, душит что-то неуловимое, прямо горло схватило, а что - непонятно. Был бы верующим, честное слово, свечку бы в церкви поставил...

- Может быть, и вправду поставить? - негромко спросил Сергей.

Дядя Миша со стоном прогнулся и почесал себя между лопаток.

- Во-во, точно, ты это Пекке посоветуй давай. Он тебе скажет - куда свечку поставить... - лицо его сморщилось. - Ну что ж, надо двигаться. Ты, Сережа, со мной или еще порыбачишь?

Крикнула далекая птица.

Сергей встрепенулся.

- Вернемся, пожалуй. Какая уж тут рыбалка...

Ему стало зябко.

- Правильно, - сказал дядя Миша. - Я бы тоже не советовал вам оставаться. Ведь не дай бог случится что-нибудь этакое. Место - гиблое, на отшибе, народ не ходит... - Он поднялся, кряхтя, и тут же схватился за поясницу. - Ой-ей-ей!.. Приеду, сразу же - в баню. Ой-ей-ей!.. Радикулит теперь разыграется...

- В баню - это хорошо, - заметил Сергей.

- И - с перцовкой...

- С перцовкой - особенно...

Ему тоже, наверное, невредно было попариться - прокалиться как следует, быть может, принять полстакана. Да и прав дядя Миша: не стоит здесь оставаться.

- Ладно, едем, - решительно сказал он.

Однако когда они часа через три въехали в город и когда немного притихшая Ветка попросила остановиться, чтоб зайти в «Гастроном», то буквально первое, о чем они услышали в очереди у прилавка, была смерть Котангенса...