Детский свитер

Оля любила летом проснуться пораньше и прямо с постели выйти босиком во двор, пройтись по саду, пригибаясь под тяжелыми ветками яблонь, и обязательно зайти в густой малинник. Ей нравилось срывать бархатистые красные ягодки, покрытые прозрачными капельками росы, и по одной класть в рот, жмурясь от удовольствия. После этого можно было идти в летнюю кухню, где ее ждала кружка холодного молока (парное она не любила) и свежеиспеченная пышка с медом. Обычно Оля завтракала одна, иногда с братом Витей, потому что папа и дедушка к этому времени уходили на работу, мама возилась в огороде, а бабушка молилась в доме.

Дом построили папа с дедушкой перед самым Олиным рождением, это бабушка рассказывала, а до этого они все вместе жили в квартире, которую мама называла казенной. Такие квартиры давали тем, кто работал в карьере. Что такое "казенная квартира", Оля не знала, но слышала от папы, что в карьере добывали камень-кварцит, а потом возили его в райцентр на станцию и грузили в вагоны. Еще папа говорил, что в далекой Грузии кварцит добавляли в огромные печи для выплавки металла, поэтому каждый год в рабочем поселке отмечался день металлурга. Каким образом камень может быть добавкой для металла, Оля не понимала, но зато их поселок считался богатым - здесь были и клуб, и детский сад, и почта, и столовая, и даже медпункт. И зарплату рабочим платили приличную, так бабушка говорила.

Бабушка Анюта, папина мама, как рассказывала мама, сама никогда не работала, считая это мужским делом, хотя и домашними хлопотами себя особо не утруждала. Она ежедневно молилась перед иконами в своей комнате и читала толстые книги, наверное, тоже про бога. И одевалась она как-то мрачно: всегда в темной сатиновой кофточке навыпуск, в такой же длинной до пят темной, иногда с мелким цветочным рисунком, юбке, собранной на талии резинкой. И обязательно в простом платке, повязанном так, что в острый треугольник над морщинистым лбом виднелись черные волосы с едва заметной сединой. Дедушка подшучивал над бабушкой, что она ростом не вышла, едва доставала ему до плеч, а от привычки соблюдать пост ее фигурка усохла и слегка ссутулилась, хотя домашние говорили, что ей всего-то шестьдесят с хвостиком. Зато бабушка всегда легко двигалась и не любила нерасторопных, как часто называла Олину маму и дедушку.

На своей половине дома она иногда собирала таких же, как она, верующих, пела с ними заунывные песни, читала псалмы, а иногда раздавала деньги - как милостыню. Оля частенько заходила к бабушке посмотреть на новых людей - интересно же! - и послушать, о чем они говорят, за что мама ругала бабушку.

- Мамаша, зачем Вы девчонке голову забиваете всякими глупостями?..

- Нюся, рази эт глупости, - возмущалась бабушка, сверля ту черными глазами, - нешто Бог девчонке повредит?..

- Может, и не повредит... Только пользы с этого, как с козла молока, - сердилась мама и уводила дочку.

Перед дедушкиным возвращением с работы бабушка выпроваживала гостей. Не то, чтобы она боялась деда, просто не хотела лишних объяснений. Дедушка Миша работал на лесопилке и приходил домой похожим на Деда Мороза: высокий, крепкий и статный, с добрыми голубыми глазами и густыми бровями, присыпанными опилками. Из-под льняной кепки, прикрывавшей обширную лысину, выглядывал венчик светлых кудрявых волос. В сильных натруженных руках дед всегда носил деревянный ящик с инструментами – как отличный плотник он был нарасхват, многие односельчане нуждались в его услугах и хорошо их оплачивали.

Особенно трепетно бабушка относилась к нему в день получки: покупала «чекушку», хотя в обычные дни не разрешала деду ни пить, ни курить, сама накрывала на стол и суетилась вокруг мужа.

- Кушай, Мишаня, кушай. В жизни нашей весь барыш – токмо выпьишь да поишь, - с улыбкой приговаривала она, подливая водку в граненую стопку расчувствовавшегося деда, который тут же отдавал бабке кровно заработанные.

- Куропаточка ты моя... - От усталости и алкоголя дедушка хмелел и валился на кровать, отделенную от иконостаса пестрой ситцевой занавеской.

В такие дни бабушка не беспокоила его, хотя обычно долго стояла на коленях перед иконами, шепча молитвы и отбивая поклоны. Иногда её усердие будило деда, и он сердился:

- Антоновна, вихор тебя-т подыми... Доколь ты будешь стукать башкой об пол? Уймись, дай поспать…

Оля всегда с нетерпением ждала его прихода и, увидев, как дедушка неторопливо открывает калитку, бежала ему навстречу. Дед брал ее на руки и непременно доставал из кармана широких штанов дешевую конфетку - ириску или леденец, а внучка чмокала его в щеку, заросшую за день светлой щетиной. По сложившейся привычке дедушка щекотал пышными усами Олины щечки, зарывался носом в белесые шелковистые кудряшки и только потом опускал ее на землю. Дед любил внучку и баловал её, даже трехколесный велосипед купил ей на зависть подружкам, чтобы она могла кататься по двору, а в непогоду - по просторному дому.

Свою маму Оля считала очень красивой, в ее понимании та была главной в доме после бабушки. Она тоже не работала, но тащила на себе все хозяйство: ухаживала за коровой, свиньями, курами и утками, обрабатывала два огорода, стирала и готовила на две семьи. Характер у мамы был строгий, и Оля ее побаивалась. Тем более, мама запросто могла поставить ее в угол, а то и отшлепать за разбитую тарелку, опрокинутую чашку с молоком или порванные сандалики – непоседа не умела спокойно ходить, носилась, не глядя под ноги, часто спотыкалась и падала.

Например, сегодня тоже не обошлось без происшествий. Оля первый раз надела сшитое мамой легкое штапельное платьице, едва прикрывавшее острые коленки, вишневое, в белый крупный горох, с пышными рукавами-фонариками и одним накладным карманчиком с красивой оборкой. Торопясь показать обновку подружке, егоза вылетела из дома и случайно - ну, конечно, случайно, не специально же! - зацепилась карманом платья за гвоздик и выдрала кусок ткани. Ну, спрашивается, кто вбил этот дурацкий гвоздь в забор, отделявший двор от сада, прямо напротив крыльца? От жалости к себе девочка ревела даже громче, чем от увесистой маминой затрещины - так жалко стало испорченное новое платье, которое еще никто не видел и не оценил! По правде говоря, у Оли и старых-то немного, три штуки всего, но такого красивого платья у нее еще не было...

Вчера ей тоже попало. Она забыла закрыть калитку, когда вышла за двор, а куры выбежали следом, пролезли под соседской изгородью и поклевали помидоры у тети Маруси. Та прибежала к маме и давай кричать, что надоело ей выгонять чужую птицу с огорода, мол, смотреть надо за своими курями, а не можете уследить, запирайте их в сарай. И вообще, мол, нечего ходить к нам за колодезной водой, ходите к колонке, на углу для кого поставили?

А позавчера опять промашка вышла. Дедушка Миша покрасил пчелиные ульи зеленой краской, которая так соблазнительно блестела и переливалась на солнце, что Оля не утерпела и палочкой нацарапала на гладкой крышке имя брата - "Витя". Написать свое имя она побоялась, сразу ведь догадаются! Конечно, мама сначала всыпала брату, который был старше Оли на четыре года, а после его клятвенных заверений, что это не он сделал, добралась и до маленькой писательницы. Правда, на следующий день Витя отомстил ей: угостил сестру сосательной «барбариской», которая во рту у девочки превратилась в огнедышащего дракона. Дело в том, что он натёр леденцовую карамельку горьким перцем с грядки. Витя довольно смеялся, Оля плакала от обиды, глотая воду и полоща рот, а раздосадованная мама отвесила обоим подзатыльники.

Бабушка обычно защищала внучку, как младшенькую, часто уводила в свою половину и рассказывала интересные истории, шутки и прибаутки.

- Давно энто было, тадысь мы на Рязанщине жили, в деревне Пчелиновке, - начала очередную байку бабушка, - удумала я с двумя подружками сходить в дальнюю церкву за кордоном, а иттить к ней надоть было скрозь чащу, - привычным жестом она утёрла концом платка свой крючковатый нос.

Оля видела только жиденький лесок на краю села, поэтому чаща казалась ей чем-то тёмным и страшным, а «кордон» - большим щитом из картона.

- Штоб поспеть к заутрене, вышли засветло. Лес встренул нас прохолодой да теменью, ажник страшно стало, но мы шутковали да смеялись. Вышли на поляну, а там – батюшки! – бабушка картинно всплеснула руками, - волки! Шепчу девкам - мол, молитву читать надобно, но слова-то враз повылетали, получалось токмо: "Отче… отче… отче наш..." С перепугу мы вжалися спинами друг в дружку, а волки-то подбежали и ну тыкаться носами в наши животы, - бабушка сложила ладонь со скрюченными пальцами в виде волчьей морды и показала на внучкином животе, как волки тыкались и тяжело дышали, - фффу… фффу… фффу...

Девочку охватил ужас, но она слушала, затаив дыхание.

- Гляжу на чёрные пасти с острыми зубами да красными слюнявыми языками и мыслю, мол, конец пришёл – щас от нас одни мослы останутся. Ан нет - волки обнюхали, отошли маленько и сели вкруг нас. Сидят да зыркают глазишшами. Уж и не знаю, скока они так сидели. Потом один встал - видать вожак - и пошел прочь, за ним другие, цепочкой. А последний-то идёт да всё обертается, будто воротиться хочет…

- И что, он вернулся? – шепотом спросила Оля.

- Што ты, милка! Я б тута нонче не сидела, - её тонкогубый рот растянулся в улыбке, а черные глазки хитро сверкнули из-под безволосых надбровий. – А тады ни я, ни мои товарки с места не сошли - так перепужалися. Так и сидели мы в лесу цельный день, пока нас деревенские не подобрали, когда уж с обедни вертались…

Оля так реально представила себе эту картину, что почувствовала даже запах волка, которого ей напоминал теть Марусин Полкан, посаженный на цепь.

В следующий раз бабушка рассказала, что ходила в школу всего одну зиму вместе с дедушкой, когда он учился на рабфаке. Говорила, что ревновала его к девкам тамошним, ведь она была старше его. Она тихонько сидела на последнем ряду, слушая и запоминая, о чем говорили. Как только выучила буквы и научилась читать и считать, бросила школу, даже не усвоив грамматику. Так она и писала без всяких правил, - как говорила, как ей слышалось, без точек и запятых.

А ещё Оля учила с бабушкой буквы, и та хвалила девочку за хорошую память. Стишок про крокодила, который солнце проглотил, внучка знала наизусть. Бабушкины гости удивлённо ахали, когда пятилетняя девочка "читала" им про украденное солнце, сосредоточенно глядя в книжку и переворачивая страницы в нужном месте. Как-то незаметно для самой себя Оля научилась читать по-настоящему. Перечитав все детские книжки в доме, она принялась за бабушкины. Та показала ей, как надо произносить непонятные значки, и девочка с легкостью освоила старославянский стиль, хотя так ничего и не поняла из жизни апостолов и пророков. Потом она полезла на папину этажерку с книгами и выбрала самую красивую, толстую книжку в красивой обложке с позолоченным переплётом. Прочитав, что это сказки под названием "Тысяча и одна ночь", она решила, что осилит и ее. Олю распирало желание удивить соседских мальчишек и похвастать, что она читает взрослую настоящую книгу, поэтому она выходила за ворота, садилась возле них на лавочку, клала книгу на колени и читала, когда те возвращались из школы. Но взрослые ребята не верили, что пятилетняя девочка умеет читать, и посмеивались над ней. Да и сказки эти про всяких дервишей она так и не поняла, как и жизнь святых...

Папу Ваню, который всегда умел создать возле себя веселье, Оля обожала. Он казался ей очень высоким и красивым. Поправив непослушный кудрявый чуб, сверкая светлыми глазами, папа часто брал дочку на руки и легко подбрасывал вверх. Летала Оля высоко, аж дух захватывало, а потом, прижавшись к его пропахшей бензином куртке, счастливо смеялась. Папа работал шофёром и, если не торопился с обеда, сажал дочку в кабину самосвала, чтобы прокатить до конца улицы. Он любил детей, а когда те ссорились из-за места за столом или из-за того, кто первым будет купаться в жестяном корыте, всегда просил сына уступить младшенькой. Витя недовольно соглашался, приглаживая свой выстриженный под "полубокс" темный чубчик.

Папа рассказывал, что в молодости бабушка любила петь и плясать, пока не стала такой богомольной. Однажды вечером он поставил пластинку с "Валенками" в новенькую радиолу и попросил дочку потанцевать. Девочка неумело топала ногами и громко подпевала Лидии Руслановой, не догадываясь о замысле отца. Бабушка, отбивавшая в святом углу поклоны, услышала за стеной песни и пляски и сразу прибежала по общему коридору. От ее взгляда Оля тут же юркнула под стол, прикрывшись скатертью. Бабушка шумела на отца, а тот покатывался от смеха, чуть не падая с деревянной табуретки, им же сделанной, и подмигивал выглядывавшей из-под плюшевой скатерти трусихе. Почему ему доставляло удовольствие дразнить бабушку, Оля не понимала.

Иногда бывало, что мама не разрешала ему брать дочку на руки:

- Ванюша, опусти её, уронишь, ты же пьяный, – но папа никого не слушал.

Девочке нравилось летать, вот только к запаху бензина в такие дни примешивался и другой – резкий и неприятный. Правда, папино веселье могло легко перейти в буйные выяснения отношений с мамой. Выставленная за дверь в такие моменты, Оля слышала мамины упрёки сквозь слёзы - "Ты же обещал бросить пить... Опять от тебя женскими духами пахнет..." – и громкие папины выкрики. Девочка не любила скандалы, в такие дни ей становилось очень жалко маму, а папу она начинала бояться. Если скандал грозил перерасти в драку, то появлялся дедушка, заключал забияку в свои железные объятия и держал, пока тот не успокоится. Успокоившись, папа опять становился добрым и веселым.

Осенью мама сказала, что врачи обнаружили у папы язву желудка. Сначала его долго лечили в районе, а потом дали направление на операцию в Ростов. Отпраздновав с детьми новый, тысяча девятьсот шестидесятый год, мама повезла отца в областную больницу.

- Бабушка, а как же моё день рождение? - волновалась Оля.

- Скока тебе годков-то будет? – улыбаясь, экзаменовала бабушка.

- Шесть, я уже большая, - девочка показывала ладошку и выгнутый в суставе большой палец правой руки, очень похожий на бабушкин.

- Будуть табе аменины... – решилась бабушка, а внучка засияла голубыми глазками из-под пуха бесцветных ресниц и улыбнулась тонкими губками.

Подружки именинницы остались довольны: бабушка Анюта играла с ними в прятки, рассказывала смешные истории, угощала вином из красивого графина, как взрослых. И не страшно, что вино напоминало компот и чуть-чуть пахло валерьянкой...

После операции папе стало лучше, но ненадолго - вскоре болезнь вернулась. Он сильно похудел, лицо с резко выступающими скулами приобрело землисто-желтый оттенок, глаза потухли и выражали только страдание. Родные шептались, что у него рак, а вслух старались ободрить его, мол, скоро ты поправишься. Ещё Оля слышала от бабушки, что врачи согласились на операцию, только увидев беременную маму. И что у папы вырезали почти весь желудок, поэтому он так мало ест. Девочка не понимала, как рак может жить в человеке, но взрослые говорили, что рак ест папу слишком быстро.

Весной родилась сестричка Нина, которая немного разочаровала Олю, - она показалась ей слишком маленькой и худенькой. Папа смотрел на Ниночку и говорил, что очень рад, но почему-то плакал. После родов мама разрывалась между малышкой и папой. Тот уже не вставал с железной кровати с пружинной сеткой, на которую положили матрац, большую пуховую перину и кучу подушек. Мама сама делала ему уколы и готовила для него протертые супы и жидкие каши.

Оля почти не узнавала папу: из веселого, доброго и молодого мужчины он превратился в худого, костлявого и сварливого старика. Он требовал, чтобы с ним постоянно кто-то находился, поэтому у его постели днем по очереди дежурили бабушка - иногда с Олей, дедушка и Витя, а ночью – только мама. Когда начинался очередной приступ, папа кричал, что хочет умереть, даже потянулся как-то за случайно оставленными возле него ножницами, но мама успела их убрать. Между приступами просил у мамы прощения за то, что не ценил и обижал её, когда был здоров, и мечтал, как они хорошо будут жить, если он поправится. А потом опять капризничал, что в спину давят подушки, и мама в который раз перебивала их руками. Мама валилась с ног от усталости и недосыпания, и один раз попросила бабушку Анюту приглядеть за больным ночью. Среди ночи Оля проснулась от крика отца:

- Мамаша, как тебе не совестно! Нюся спала в соседней комнате и то услышала, как я палкой стучал об пол, прибежала, а ты на полу спала, почти рядом со мной – так не добудишься! Толку-то от твоей показной любви… Уходи на свою половину, видеть тебя не хочу!..

Летом дедушка ждал в гости племянника из Москвы, Васю, которого Оля не видела раньше. Вася оказался взрослым дядей – во всяком случае, после школы он то ли работал, то ли где-то учился - и заядлым рыболовом. Вдвоём с Витей, который обрадовался дяде больше всех, они подготовили удочки, накопали червей и собрались на дальнее озеро. Оля не могла пропустить такое мероприятие, она представляла себе, как будет интересно в походе, как здорово и весело идти к незнакомому озеру, ловить в нем рыбу, можно даже искупаться! Но ребята отказывались брать её с собой.

- Ты понимаешь, что мы рано-рано проснемся и пойдем пешком, а это – шесть километров, ты не дойдешь, – убеждал ее дядя Вася.

- Я дойду, дядя Вася! Не смотри, что я маленькая, я много хожу и бегаю, и ноги не устают!

Оля часто упрашивала Витю брать ее с собой, в чем брат ей почти не отказывал. Теперь она уговаривала гостя и ходила за ним по пятам до тех пор, пока тот не согласился.

- Ну, ладно, Олька, но смотри у меня! Будешь ныть, что ножки устали, никогда больше не возьму на рыбалку. И учти - на руках тебя не понесу.

- Не буду ныть, честное слово, - распахивала глазёнки счастливая девочка и в подтверждение своих слов решительно трясла крупными белыми кудряшками.

Надо отдать ей должное, держалась она молодцом. Проснулась без задержек, дошла к озеру сама, не капризничала и даже не шумела, когда ловили рыбу. Вася дал и ей маленькую удочку, чтобы она не мешала мужчинам, показал, что надо делать, если утонет поплавок. Оля сосредоточенно смотрела на красный шарик. Солнце пригревало, девочке становилось жарко даже в ситцевом цветастом сарафане почти до щиколоток, но снять его при дяде Васе она стеснялась. Тогда она сбросила легкие сандалики и босиком осталась стоять на теплой влажной траве. Поплавок вдруг начал прыгать в воде, с громким визгом девочка дёрнула удочку, и прибежавшие ребята увидели у ног возбужденной рыбачки… рака.

- Сколько ловлю, а такое вижу в первый раз! – смеялся Вася, показывая Вите удочку. – Смотри, рак клешней ухватился за леску, резкий рывок, и он даже клешню не разжал.

Оля сияла от радости, что она такая ловкая! Витя, несмотря на то, что ему ещё не исполнилось и десяти лет, тоже оказался на высоте и таскал рыбку за рыбкой. Он разгорячился, его симпатичная мордашка разрумянилась, кончик прямого носа покраснел и местами облупился под жарким солнцем, а пухлая нижняя губа оттопырилась от удовольствия. Брат снял легкую рубашку в клеточку и сшитые мамой шаровары, собранные резинками на щиколотках, и остался в черных трусах почти до колен.

Возвращение домой далось Оле намного труднее, да и кушать хотелось так, что живот сводило, но девочка шагала молча, держась за руку старшего брата. Витя, посмотрев на уставшее, запыленное, но довольное лицо сестры, похвалил её:

- Ну, ты молодец, Олька, умеешь вести себя, когда захочешь!

Дома рыбаки накинулись на постный борщ, который даже подогревать не стали. Проглатывая вместе с борщом слова, Витя расхваливал добычу: два сазана, пять щук и полведра другой рыбы, помельче. Папа услышал и попросил показать ему улов. Ребята поставили в его комнате большое жестяное корыто, налили туда воды и положили две рыбины. Огромные, килограммов по пять-шесть, ещё живые сазаны медленно и важно плавали, шевеля большими усами и плавниками, а папа смотрел на них и плакал. Рядом с корытом стояли дядя Вася и Витя. Дядя Вася прятал глаза, которые подозрительно покраснели, а Витя шумно сопел и то и дело вытирал рукавом рубашки глаза и нос…

После Васиного отъезда Оля просила Витю, чтобы тот научил её ездить на двухколесном велосипеде. Брат, устав объяснять, что она ещё маленькая, выводил велосипед на дорогу, держал одной рукой руль, второй - придерживал сидение, а сестра просовывала ногу в раму, и крутила педали.

- Смотри, Витя, смотри, - я еду, у меня получается, - кричала девочка, и дети заразительно смеялись…

Играть в куклы с девчонками Оля не очень любила, ей больше нравилось с соседскими мальчишками бегать по поляне и играть в войну или ловить шпионов, прячась за кустами и ползая в траве. Особое удовольствие она получала, когда брат и его ровесники изредка разжигали за двором вечерний костер и вели неторопливые беседы. В ожидании печеной картошки Оля ела хлеб с маслом и солью, выданный мамой, и смотрела, как рыжие языки пламени лизали обрезки фруктовых веток, собранных в своем и соседских садах, превращая их в красные угли.

Когда у Вити начались занятия в школе, Оля опять стала ходить "хвостиком" за бабушкой. В последнее время та часто плакала и ругала себя:

- Эт на мне грех... Детей-то у меня долго не былО, я молилась об том, што хочу дитя хоть на временное поглядение, а не костей погребение, - бабушка часто рифмовала и придумывала новые слова, - вот Бог и прибираить Ванюшу вперед меня... Помню, мальчонкой он шибко захворал, уж я молила бога, не нагляделася, мол... И всю войну об нем тужила, в евойную часть стишки высылала, мол, немца бей, голубчик мой, да вертайся ты живой... Ванюшка потом сказывал, што письмо-то при всем строе читывали, уж больно пондравилось всем, аж слезу вышибло! А давеча скумекала, што и просить боле не смею...

Внучка не совсем понимала, что значит "Бог прибирает". Но папе становилось всё хуже, он всё чаще просил маму сделать укол раньше срока, а та со слезами говорила, что не может, мол, морфий дают строго по рецепту, на лишний укол не хватит.

В одно хмурое осеннее утро Оля проснулась позже всех в доме. Она побежала в папину комнату и увидела, что все родственники столпились у кровати и по очереди прощаются с ним, украдкой вытирая слёзы.

- Мамаш, - тихо позвал отец бабушку, глядя на ковёр у кровати, - ты видишь апостолов?

Оля тоже посмотрела на ковёр, но ничего не увидела, а бабушка серьёзно спросила:

- Каво ты углядел, Ванюша?

- Петра и Павла... Они за мной пришли?

- Да уж, видать, за тобой - народился ты в аккурат на Петра и Павла... - бабушка утёрла слёзы, - Ванюш, а с сынком-то хошь проститься?..

- Да, хочу, позови…

Растерянный Витя подошел к кровати, отец сначала что-то говорил - Оля не слышала - а потом прижал сына так крепко, что присутствующие в испуге начали силой разжимать папины руки. Олю подтолкнула к бледному и почти безучастному отцу тоже бабушка. По её подсказке девочка спросила:

- Папа, ты меня видишь?

- Вижу… - тихо произнёс он, даже не глянув на дочку.

Оля увидела, как у него дернулся подбородок пару раз, словно папа проглотил что-то невкусное. Потом он беззвучно выгнулся, откинув назад голову, и замер с остановившимся взглядом, а за Олиной спиной страшно закричала мама.

- Ваня, Ванечка, на кого же ты меня покинул с тремя детками? Мама, мамочка, как мне жить?

У бабушки Моти, приехавшей поддержать маму, по морщинистому лицу катились слёзы, и она тихо гладила мамины волосы и плечи...

Бабушка Анюта начала давать указания насчет похорон, родичи засуетились, и девочке не у кого было спросить, что означает это страшное слово, которое слышалось со всех сторон - "умер"…

Оля видела, как убивается мама, сердечко сжималось от жалости к ней, но как ее поддержать и выразить свою любовь, она не знала. Когда та собралась идти на почту давать телеграмму родственникам, дочка увязалась за ней. Стараясь не бежать, девочка молча семенила рядом, держась за мамину руку, а потом собралась с духом и сказала:

- Мамочка, не плачь, мы теперь всегда будем с тобой вместе, правда ведь?

- Да, дочечка, правда, - печально ответила мама, и Оля почувствовала себя почти счастливой...

После папиных похорон мама устроилась на работу ночным сторожем в детский сад, куда брала с собой полугодовалую Ниночку, там и отсыпалась, если удавалось, а днём занималась домашним хозяйством. Дедушка пилил и колол дрова с Витей, засыпал уголь на зиму в сарай, выполнял другую мужскую работу по дому. Витя задавал корму корове, свиньям и домашней птице. Оля тоже помогала, как умела, суетилась, стараясь сделать всё быстро, и как-то неловким движением опять разбила чашку. Мама накричала на неё и отшлёпала. Потрясенная, девочка пришла в слезах к единственному человеку, готовому всегда выслушать, - к бабушке:

- Как она могла? Я ведь совсем не виновата, ну, может чуть-чуть… Мы же с ней договорились... что теперь... когда нет папы... будем дружить, а она… Я ей не нужна, она меня не любит... - говорила Оля сквозь слезы и всхлипы.

Бабушка обняла внучку и погладила по голове:

- Эвон, милка, куды хватила – не любить… Нешто мама со зла? Чай, скрутно ей, вот маленько уймется, всё и пойдёть на лад, ты не сумлевайся.

И, чтобы сменить тему, бабушка с улыбкой предложила:

- Хошь, историйку антиресную скажу?

- Расскажи... только не сильно страшную, - всхлипывая и размазывая ладошкой слёзы по обиженному личику, согласилась внучка.

- Ну, коли так, слушай. - Бабушка уселась поудобнее, затянула узел платка, привычным жестом утерла уголки тонких губ - большим и указательным пальцами, и начала:

- В войну, будь она окаянна, наши солдаты дней пять к ряду выходили из окружения, но заблукали-таки в темноте. С устатку и неевши, они уж и надёжу потеряли. И вдруг, середь ночи на небе объявилось облако, а на ём – как есть! – Богородица, да ишо рукой указыват, куды иттить...

- А кто такая Богородица? - спросила девочка.

- Дык на моих иконах - дева Мария с младенцем, нешто забыла? - бабушке не нравилось, когда её перебивали, - об чём энто я? Ах, да… В обчем, в лесу враз светло стало - прям день деньской…

- И они вышли из леса? – спросила Оля, живо представив Богородицу с бабушкиной иконы.

- Вышли в аккурат к своим! Апосля многие уверовали, что Бог-то есть…

Оля слушала бабушку и думала о маме. Как ей хотелось попросить Богородицу, чтобы та и маме помогла найти верную дорогу, на которой Оле всегда хотелось быть рядом...

После долгой зимы наступила весна, а потом лето - последнее Олино лето перед школой. Ей очень хотелось в школу, не терпелось узнать что-то новое и интересное, познакомиться с новыми друзьями. Мама сказала, что нужно купить школьную форму, портфель и учебники, и они поехали в райцентр за покупками. Оля любила те редкие моменты, когда оставалась с мамой наедине, тогда ей казалось, что мама не такая строгая и любит ее, просто не привыкла говорить ласковые слова.

Все-таки девочка изменилась после смерти папы, теперь она чувствовала себя взрослой, а младшенькой считалась Ниночка. Оля слышала, как мама и бабушка тревожатся - не повлияла ли папина болезнь на ее здоровье? Достаточно ли она прибавляет в весе? Вовремя ли стала на ножки, вовремя ли прорезались зубки? А Ниночка подрастала и становилась такая красавица: пухленькая, с симпатичными ямочками на щеках, с такими же, как у Оли, голубыми глазками и белыми завитушками на лбу. Незаметно для себя Оля привязалась к сестричке, меняла ей пеленки и ползунки, носила на руках, кормила и поила из бутылочки, укачивала в кроватке, которую смастерил дедушка.

Летом из далекой Калмыкии приехала погостить мамина сестра, тетя Шура, которая работала геологом. Оля не знала, что такое "геолог", но видела, с каким уважением мама относится к младшей сестре - значит это что-то очень важное! Тетя Шура всем привезла гостинцы, весело раздала племянникам и хотела уже закрыть чемодан, как Оля увидела в нем синенькую кофточку, не удержалась и спросила:

- А это для кого?

- Это я свитер на продажу взяла, чтобы дорогу окупить, - тетя Шура смутилась. - Нюся, он очень дорогой для подарка... Но, в принципе, Олечка может примерить...

Девочка посмотрела на маму - та молчала, осторожно расстегнула застежку на плече с маленькими желтенькими пуговицами, надела свитерок и застыла перед зеркалом. Такой вещи у нее никогда не было, и снимать ее не хотелось! Связанный из тонких шерстяных ниток цвета синего неба, с разноцветными манжетами и воротничком, отделанным по краю желтой полоской, свитер так подчеркивал голубизну Олиных глаз! Она представила, как неспешно - не бегом, нет! - пройдется по улице, зайдет в магазин, и все вокруг будут говорить вслед: "Какая красивая девочка, какой чудный свитерок"! А её так редко хвалят, разве что бабушка...

И тут Оля услышала решительный мамин голос:

- Шура, сколько ты хочешь за него?

- Двадцать рублей...

- Я беру его!

Оля не верила своим ушам! Мама, ее строгая мама, которая, казалось бы, ее не любила, готова была отдать треть своей зарплаты за эту вещицу! В горле у девочки почему-то стало тесно, в глазах защипало, но грудь переполняло такое счастье! Мама ее любит! Мама для нее готова на все! В этот момент Оля тоже была готова на всё ради мамы!

- Пойдем за деньгами, дочечка, - мама протянула Оле руку и ласково посмотрела в её счастливые глаза…