Девица на службе. Чернила и воск

Происходящее казалось мне несусветной дикостью.

То есть, судя по реакции присутствующих, все шло своим чередом, а я никак не могла поверить, что это не сон.

И голова опять заболела, хотя уже неделю не беспокоила.

– Ну все, отмучилась, бедняжка. Царствие небесное Ариадне Пантелеевне, – Григорий Иванович опустил веки покойнице.

Бедняжка? Я искала в себе сочувствие к стервозной склочной старухе, что измывалась надо мной две недели, а над хозяйкой моего тела несколько лет, и не находила в памяти ни единого доброго слова, которое не было бы откровенным лицемерием.

Прислуга ж, топтавшаяся у двери, вздыхала печально, хоть той же Акулине не раз затрещины перепадали тяжелой рукой барыни. Да и у второй горничной глаза на мокром месте, будто чуть не вытолкали ее взашей третьего дня без жалованья, обвинив в воровстве гребня. Гребень-то потом нашелся за трельяжем, да только виноватой все равно выставили Дуньку. До чего ж русские бабы терпеливы да сердобольны. С вечера на кухне костерили хозяйку, а теперь того и гляди заголосят.

А у меня ни слезинки не выдавливается даже приличия ради, и уже осуждающе косится доктор. Как же, благодетельница преставилась, а я до сих пор ни разу не всхлипнула.

– А вы как, голубушка? – Григорий Иванович впился в меня профессиональным взглядом. – На поправку идете? Мутить перестало?

– Спасибо, Григорий Иванович, все благодаря вам, – разлепив пересохшие губы, пролепетала я. Вру ведь откровенно. Не благодаря, а вопреки. Может, и хороший специалист для своего времени он, да только уж больно отношение к женщинам ему глаза застит. Он как сам придумал, отчего я без сознания оказалась в тот проклятый день, так другие версии и не рассматривал.

Шишки на лбу ему оказалось достаточно для диагноза.

«Что ж вы, барышня-то в облаках своих витаете? Кто ж под сосульками-то ходит? А вдруг бы зашибло насмерть?»

А про то, что отключилась я после удара по затылку, даже слушать не стал. Только нахмурился, заподозрил галлюцинации и желание придать себе значимости.

«Кому б спонадобилось-то? – нахмурился доктор. – Деньги и украшения при вас. Не смешите. Признались бы сразу, что девичья рассеянность подвела. Передо мной-то чего приукрашивать? И не вздумайте полицмейстера беспокоить, а я так и быть тетушке про вашу блажь ничего говорить не стану».

В общем, порошки я его принимать не рискнула. Не имея представления, что такое медицина в этом не то месте, не то времени, поостереглась. Может, и хуже себе сделала, но как говорила одна моя знакомая, опытный врач: «Если больной хочет жить, то врачи бессильны».

– Бледны-с, Ирина Константиновна, – резюмировал Григорий Иванович.

Еще б не бледна. Дышать в комнате тетки совсем нечем. Старуха вечно боялась сквозняков и прела под пуховой шалью.

Так и не дождавшись от меня никакой реакции, доктор обратился к Акулинке:

– А ты пошли за поверенным. Да не сейчас, дура. Поутру. Чтоб отписался сыну, придется ему хоть ненадолго вернуться из Петербурга… – при этих словах Григорий Иванович на меня посмотрел с непонятной жалостью. – М-да, будешь тут бледной, когда жизнь такой кульбит сделала…

Я пока никак не могла понять, к чему он клонит. Только вспомнила, что надо доктору заплатить. На негнущихся ногах прошла к шкатулке, что на том самом трельяже, где Ариадна Пантелеевна хранила деньги для неотложных нужд, и неловко дала Григорию Ивановичу рубль серебром. Если и нужно было больше, так он ничего не сказал.

– Господин доктор, – Дунька позвала врача, видя, что от меня никакого толку. – Пока Сенька извозчика поймает, может, чаю с коньяком?

Она увлекла Григория Ивановича за собой, а Акулина попыталась меня успокоить:

– Не извольте беспокоиться, Ирина Константиновна. Сейчас пошлем за батюшкой. Все будет, как должно. Да вы не убивайтесь так…

– Спасибо, Акулина. Я у себя пока буду. Позови, как батюшка придет. Не могу я тут…

Не могу изображать горе.

Ариадна Пантелеевна жизнь своей неродной племяннице-сироте отравляла вдохновенно, а той и деваться из приживалок было некуда. Уж больно рано попала она в этот дом, где характеру не дали сложиться. Сломали девчонку. Даже мне на ее месте несладко было, а та как не зачахла, вообще непонятно.

Я за две недели, как очнулась, несколько раз сама чуть не приложила драгоценную Ариадну Пантелеевну за ее каверзы. Останавливало меня только то, что одного удара старухе могло хватить, чтобы отправиться к праотцам. А грех на душу я взять была не готова. Вот и старалась лишний раз под предлогом болезни на глаза тетке не попадаться. Все крутила в голове, как бы мне найти другое пристанище.

Я вышла-вывалилась из душной спальни и, поняв, что если прямо сейчас не глотну свежего воздуха, то меня вывернет, рванулась к окну в конце коридора. Распахнула створки и повисла, хватая ртом воздух. Февральский щипучий мороз враз привел меня в чувство, просунув свои ледяные пальцы под шлафрок, накинутый поверх сорочки, и будто сжал легкие в кулак.

Все. Это не Ариадна Пантелеевна отмучилась, это я, Ирина Константиновна Басаргина, освободилась.

Зачерпнув с рамы снега, я растерла пригоршню по лицу. И вдруг задумалась. А чего это окно так легко поддалось? Дуньку гоняли конопатить все щели, чтоб ни откуда ни сквознячка не было, и на втором этаже окна не отпирались вовсе до самого лета. И шпингалеты старые, тугие, неповоротливые. И как будто снега должно быть больше на раме. Вчера весь вечер сыпало, да вот свежий снег-то и есть. А слежавшийся где?

В растерянности я закрыла окно. Шпингалет и в самом деле легко вошел в паз, и петли не скрипнули. Глупость, наверное, но мозг не отпускала эта странность. Надо мне к себе идти да переодеться в приличное, батюшка придет. Внутри мне было все равно, но словно не в сиротку, а в меня понимание вбили, что простоволосой негоже святого отца встречать.

Развернулась я, и взгляд зацепился за неопрятно повисшую портьеру. Дернула тяжелую бархатную ткань, расправляя, да и заметила клочок бумажки. Как ему здесь оказаться? Дуня убирается тщательно. Подняла. Свернуто, как для медицинского порошка упаковка. Принюхалась: сладким пахнет, тяжело так, пряно.

Мысль неохотно ворочалась в больной голове, и я механически сунула бумажку в карман шлафрока. К действительности меня вернули голоса, доносившиеся с первого этажа. Услышав, что упомянули меня, я приблизилась к лестнице.

– … и куда ж ей теперь, горемыке? – тяжело вздохнула Акулина. – Барин-то, как про наследство услышит, сразу прискачет. Репутация у него вестимо какая.

– Да уж, Петр Генрихович не та компания, которая приличествует незамужней девице. Добро быть хоть родственники были, так ведь не по крови. Слухи про его петербургские похождения даже у нас в Светлоярске циркулируют. А барышня-то ваша и так перед всей губернией оконфузилась…

И именно в этот момент я наконец осознала, что все по-настоящему.

Не смерть тетки, нет.

А мое вот это новое существование.

Что теперь это жизнь не кого-то там незнакомого мне, чью роль я вынуждена играть в домашнем театре Ариадны Пантелеевны Гавриловой, а моя. Басаргина Ирина Константиновна, сирота и приживалка, в одночасье оставшаяся без средств к существованию и крова – это я.

И нужно как-то выживать. Желательно, не теряя человеческого достоинства.

А еще хотелось понять, кому помешала безобидная девица, тихоня и бесприданница? Что бы там доктор себе ни думал, как бы ни убеждал меня, что это все фантазии воспаленного женского воображения, я пока еще в своем уме.

Две недели назад кто-то пытался меня убить, и ему почти это удалось.