Девочка и смерть: Три истории Самиры

Пустыня никогда не предупреждает о своих ловушках — она просто ждет момента, когда путник расслабится и поверит, что понимает ее правила. Самира ибн Акрам поняла это в десять лет, хотя урок начался гораздо раньше. Урок о том, что отец ищет смерть с упорством кладоискателя, и рано или поздно найдет ее. И о том, что единственное, что стоит между Акрамом и его безрассудством — десятилетняя девочка с тряпичной куклой в руках.

Они уже трижды едва избежали настоящей беды. В Хадире местный купец просто забрал половину их товара за “мошенничество” с испорченными духами. В Медных Копях эмир ограничился тем, что приказал выпороть отца и выставить за городские стены. В оазисе Трех Пальм ростовщик лишь пригрозил отрезать руки, если они не вернут долг.

Невинные неприятности, в сущности. Издержки ремесла странствующего торговца. Но Самира знала то, чего, казалось, не понимал отец: каждый раз ставки повышались. Каждый раз отец заходил чуть дальше в своих обещаниях, чуть глубже в своем самообмане. И каждый раз люди становились чуть злее, когда очередное “древнее чудо” оказывалось подделкой.

Рано или поздно им попадется не жадный купец и не высокомерный эмир. Попадется человек, который просто снесет отцу голову за обман, а десятилетнюю беззащитную девочку… об этом лучше не думать. Пустыня безжалостна, но люди в ней живущие порой еще безжалостнее.

Самира знала это в свои десять лет лучше, чем отец в свои сорок. Знала и то, что он ищет этот предел намеренно. Словно проверяет судьбу: до какого момента она будет его терпеть? Иногда ей казалось, что отец и сам это понимает, но не может остановиться. Как человек, идущий по краю пропасти с завязанными глазами, — знает, что рискует, но продолжает делать шаги вперед.

Так случилось и в тот июньский день у Красных Скал. Отец опять вляпался, и на этот раз по-настоящему глубоко. И только Самира, наконец взявшая себя в руки, сделала так, что они ушли из поселения целыми. Потеряв лишь отцову гордость — потому что он все понял. Понял, что облажался окончательно, и что по эту сторону жизни его удержала маленькая девочка.

Возможно, именно это и толкнуло отца “на ту сторону” несколько лет спустя. Но это будет потом. А сейчас, когда солнце висело в небе медной монетой, а их осел Философ тащил скрипучую повозку по пыльной дороге, Самира еще надеялась, что сумеет удержать их обоих в мире живых.

Если бы она только знала, во что ввязывается.

В девять утра она шла рядом с повозкой босиком, слушая знакомое бормотание отца о дедовом величии. К десяти утра увидела дым над поселением и почувствовала в воздухе тот странный запах — не гниль, не болезнь, что-то более тонкое. Что-то неправильное.

А к половине одиннадцатого, когда их встретил старейшина Хасан с отчаянием в глазах, замаскированным под радость, Самира поняла: на этот раз все будет по-настоящему. На этот раз речь пойдет о жизни и смерти.

И не только их собственных.

— Эй! — крикнул голос, и Самира сразу поняла: этот человек в отчаянии.

К ним торопился мужчина — высокий, сутулый, в халате, который когда-то был белым, а теперь стал цвета пыльной дороги. Борода аккуратно подстрижена, но руки… руки выдавали все. Ладони чистые, а вот ногти черные от земли. Много земли. Самира знала этот признак — видела его у могильщиков в Хадире.

Сколько могил он вырыл за последнее время?

— Путники! — воскликнул мужчина, размахивая руками с отчаянием человека, который машет флагом перед последним кораблем. — Боги послали вас в наш час нужды!

И Самира увидела, как лицо отца мгновенно преображается.

Она знала этот момент лучше, чем собственное дыхание. Видела его в Медных Копях, когда местный богач упомянул о своей больной жене. Видела в оазисе Трех Пальм, когда ростовщик пожаловался на седые волосы. Каждый раз одинаково: усталость исчезала с отцовых плеч, спина выпрямлялась, голос становился глубже. Акрам ибн Касим, неудачливый торговец мылом от блох, растворялся как мираж. А на его месте возникал тот, кем он хотел быть — Мастер, Наследник Древних Тайн, Целитель Душ и Тел.

Только не сейчас, мысленно взмолилась Самира, крепче сжимая куклу Зару. Пожалуйста, только не сейчас.

Но было поздно. Отец уже спрыгивал с козел с грацией, которой у него не было уже много лет.

— Приветствую вас, о достойные! — произнес он голосом, каким должны были говорить пророки, объявляя важные откровения. — Я — мастер Акрам, исследователь тайн ароматерапии.

Исследователь тайн ароматерапии. Самира почувствовала, как что-то холодное переворачивается в желудке. Вчера он был просто “торговцем полезными вещами”. На прошлой неделе — “знатоком восточных премудростей”. Каждый новый титул был еще на шаг дальше от правды и еще на шаг ближе к пропасти.

— О мастер! — незнакомец схватил отцовы руки так, словно хватался за веревку над бездной. — Я Хасан ибн Юсуф, смиренный старейшина этого поселения. И если вы действительно целитель…

Слишком быстро, отметила про себя Самира. В здоровых местах чужаков неделю изучают, прежде чем впустить. А этот готов довериться первому встречному. Значит, дела совсем плохи.

— Разумеется! — Отец раздулся от гордости, как лягушка перед дождем. — Что за недуг поразил ваш дом?

Хасан заломил руки — жест настолько театральный, что Самира поморщилась. Либо этот человек был прирожденным актером, либо горе довело его до безумия.

— Пепельная лихорадка, о мастер! Странная болезнь поражает наших детей. Они покрываются серым налетом и… — голос дрогнул, как перетянутая струна, — тихо угасают, словно свечи на ветру.

Серый налет.

Слова ударили Самиру сильнее пощечины. Она снова втянула носом воздух, пытаясь понять источник того неправильного запаха, который щекотал ее ноздри с самого подхода к поселению. Не гниль — она знала запах смерти. Не болезнь — та пахла кислым потом и страхом. Это было что-то другое. Более тонкое.

Что-то, что медленно отравляло воздух, как капли яда в колодце.

А отец тем временем загорался все ярче, словно кто-то раздувал угли в его глазах.

— Пепельная лихорадка… — пробормотал он, и Самира увидела, как его пальцы начали непроизвольно сжиматься и разжиматься. Она знала этот жест — так отец двигал руками, когда мысленно что-то растирал в ступке. — Да… да, конечно! Дед рассказывал об этом недуге!

Нет, не рассказывал. Самира знала все дедовы истории наизусть. Дед лечил любовную тоску богатых купчих и головную боль эмиров, но детскими болезнями не занимался. А про “пепельную лихорадку” она вообще слышала впервые.

Отец выдумывал на ходу. И что хуже всего — сам начинал в это верить.

— Редкая болезнь, поражающая детей в засушливых местах, — продолжал Акрам с видом человека, который точно знает, о чем говорит. — Лечится настойкой лунного цветка с добавлением… — он театрально хлопнул себя по лбу, — конечно! Розового масла и мускатного ореха!

Он сходит с ума, поняла Самира. Прямо у меня на глазах сходит с ума.

— Вы знаете лекарство? — В голосе Хасана прозвучала такая надежда, что у девочки сжалось сердце.

— Не просто знаю! — торжественно объявил отец. — Мой прославленный дед лично лечил этот недуг у сына самого визиря Харуна ар-Рашида!

Самира закрыла глаза. Врет. Врет так, что даже веки дрожат — верный признак.

Но Хасан этого не видел. В его глазах плескалась такая благодарность, что девочка почувствовала себя соучастницей преступления.

— О мастер, — прошептал старейшина, — если вы сможете спасти наших детей, мы отдадим все, что у нас есть!

Вот и все, подумала Самира. Теперь он точно не остановится.

Она видела по отцовой стойке, по блеску в его глазах, по тому, как он расправил плечи — он уже не Акрам, неудачливый торговец. Он снова стал тем, кем был когда-то давно, в другой жизни. Мастером, которому люди доверяют самое дорогое.

Отец не был плохим человеком. Самира помнила рассказы о временах, когда у деда была лавка в Городе Тысячи Фонтанов, когда к ним приходили богатые купчихи за духами, способными свести с ума любого мужчину. Когда отец был не странствующим торговцем, а учеником великого мастера, которому предстояло унаследовать древние секреты рода.

Но что-то пошло не так. Что-то, о чем ей, десятилетней девочке, было “еще рано” знать. Что-то, от чего отец до сих пор шарахался, как верблюд от змеи, когда она пыталась расспрашивать.

Она знала только обрывки. Город, где они когда-то жили. Лавка с высокими полками, уставленными флаконами всех размеров. Запах розового масла и сандала, который, по словам отца, всегда витал в воздухе. И еще — что все это исчезло в одну ночь, как мираж на рассвете.

Прошло уже столько лет, но отец все еще цеплялся за эти воспоминания, будто стоит только чуть-чуть постараться, чуть-чуть заработать — и все вернется. Все будет как раньше, как и должно быть у наследника древнего рода.

В обнимку с этим сладким самообманом они падали все дальше и дальше. Накопленные за годы приборы и склянки таяли — разбивались в дороге, уходили за долги, продавались за хлеб. Они с отцом все больше времени проводили в пути, ища места, где Акрама еще не знали как неудачника.

Они превратились в кочевников, но отец почему-то не хотел этого признавать. Настоящие кочевники живут племенами, ищут воду и пастбища, торгуют с оседлыми жителями по древним правилам пустыни. А они просто скитались, не копя ничего на черный день, будто в любой момент могли вернуться в свой дом и продолжить прерванную жизнь. Будто все эти годы странствий — просто длинное путешествие, которое вот-вот закончится.

— Покажите мне больных детей, — сказал отец голосом человека, который точно знает, что делает. — Мне нужно оценить, как далеко зашла болезнь.

— Конечно, конечно! — Хасан замахал руками. — Только… может быть, сначала устроитесь? Найдем вам место для работы…

— Для работы? — переспросил Акрам, и Самира увидела, как в его глазах вспыхнул знакомый огонек.

— Ну… для приготовления лекарства. Вам ведь нужна лаборатория?

Лаборатория. Слово подействовало на отца, как волшебное заклинание. Самира видела, как он мысленно обставляет пустое помещение своими инструментами, как представляет себя склонившимся над ретортами, создающим очередное чудо.

Как воображает себя снова Мастером, а не жалким неудачником с повозкой, полной мыла от блох.

— Да, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — Да, мне действительно понадобится подходящее место. Приготовление лекарства от пепельной лихорадки — дело тонкое.

Самира послушно улыбнулась и кивнула, когда отец обернулся к ней с сияющими глазами. Потому что такова была ее роль в их маленьком спектакле — улыбаться и кивать, поддерживать отцовские иллюзии, делать вид, что она верит в его очередное Большое Дело.

— Самира, дочка, — сказал он тихо, — кажется, мы наконец нашли то, что искали.

— Конечно, отец, — ответила она, как отвечала уже сотни раз. — Я тоже это чувствую.

А тем временем в воздухе висел тот странный запах — не смерть, не болезнь, что-то более тонкое и опасное. И где-то в поселении за красными скалами медленно умирали дети, о которых никто из взрослых, похоже, не думал всерьез.

Но это были взрослые дела. А Самира пока что была просто десятилетней девочкой, которая послушно следовала за своим отцом-“исследователем тайн” к очередной катастрофе.

Хижину, которую им выделили, когда-то использовали как общий амбар. Самира поняла это сразу по запаху — не тому странному, который висел в воздухе поселения, а по обычному аромату старого зерна, въевшемуся в глинобитные стены. По темным пятнам на полу, где когда-то стояли мешки. По следам мышиных зубов на деревянных балках под потолком.

— Превосходно! — воскликнул отец, входя внутрь и оглядываясь с видом полководца, изучающего поле будущей битвы. — Света достаточно, вентиляция хорошая, места много…

Он уже мысленно расставлял здесь свои инструменты. Самира видела это по тому, как он жестикулировал, показывая на пустые углы, словно там уже стояли столы с ретортами и медными колбами. По тому, как выпрямилась его спина, как разгладились морщины усталости на лбу.

Он снова дома, поняла девочка. В своей воображаемой лаборатории он снова тот, кем хочет быть.

— Философ остается во дворе? — спросил Хасан, кивая на их осла, который философски жевал засохшую траву у порога.

— Конечно, — отец уже копался в повозке, доставая свои драгоценности — медные весы, стеклянные мензурки, мраморную ступку, которая пережила уже три города и десяток переездов. — Самира, помоги мне с ящиком. Осторожно — там реторты.

Она знала этот ритуал наизусть. Каждый инструмент отец доставал с особым благоговением, вытирал от дорожной пыли краем рукава, ставил на свое место. Как жрец, который готовит алтарь для священного обряда.

Если бы только он действительно знал, что делать, думала Самира, наблюдая, как отец полирует любимую колбу. Если бы хоть раз его уверенность была не игрой, а настоящим знанием.

— Мастер, — осторожно сказал Хасан, когда лаборатория начала обретать форму, — может быть, теперь посмотрите на детей? Чтобы понять, насколько срочно…

— Разумеется! — Акрам отложил колбу и принял тот особый вид — серьезный, профессиональный, слегка озабоченный. — Ведите к больным.

Первым был дом ткача Омара.

Самира поняла профессию хозяина еще на пороге — по запаху овечьей шерсти и растительных красок, по звуку, которого не было. В доме ткача всегда слышно мерное постукивание челнока, но здесь царила мертвая тишина.

Хижина была больше их временного жилища, но темнее — окна узкие, рассчитанные на то, чтобы беречь прохладу в полуденную жару. Вдоль стен стояли кувшины с водой, и Самира заметила — все до краев полные. Никто не работает, поняла она. Все время проводят дома, у постели больного.

Ткацкий станок в углу был завешан полотном — не в знак траура, а просто потому, что пыль оседает на всем, чем не пользуются. На полках лежали мотки шерсти всех цветов — красной, синей, желтой, зеленой. Когда-то этот дом, наверное, был ярким и шумным.

— Вот он, — сказала женщина лет тридцати, указывая на циновку в самом темном углу. — Мой Ахмед.

Мальчику было лет шесть, и Самира сразу поняла — он долго болеет. Не по серому налету на щеках, а по тому, как он лежал. Слишком неподвижно для ребенка. Дети, даже больные, обычно ворочаются, меняют позу. Этот лежал так, словно движение причиняло боль.

— Как давно? — спросил отец, наклоняясь над мальчиком с видом опытного лекаря.

— Две недели, — ответила мать, и Самира заметила — ногти у женщины обгрызены до крови. Свежая привычка, от нервов. — Сначала просто вялый стал. Потом есть перестал. А потом этот… налет появился.

Отец важно пощупал пульс на тонком запястье, заглянул в рот, покивал с профессиональным видом. Самира знала — он понятия не имеет, что ищет. Но играет роль мастерски.

— Классические симптомы, — пробормотал Акрам. — Болезнь прогрессирует медленно. Есть время для лечения.

Откуда он знает, что есть время? подумала Самира. Он же видит ребенка впервые в жизни.

А тем временем в воздухе дома висел тот же странный запах, который она чувствовала с самого приближения к поселению. Не резкий, не отталкивающий — тонкий, едва заметный. Но определенно неправильный.

Дом гончара Юсуфа встретил их звоном разбитой посуды.

— Прошу прощения, — смущенно пробормотал мужчина средних лет, подметая черепки. — Руки дрожат. Никак не привыкну.

Самира огляделась и поняла — разбилось много. Слишком много для случайности. Вдоль стен стояли полки с глиняными мисками, кувшинами, горшками — работа многих лет. Но между целыми изделиями зияли пустоты, а в углу лежала целая куча черепков, аккуратно сметенных, но еще не вынесенных.

Человек теряет свое ремесло, поняла девочка. Руки, которые двадцать лет лепили из глины, забывают, как держать готовое изделие.

— Вот она, — женщина лет двадцати пяти указала на девочку, сидящую на полу у очага.

Зейнаб когда-то была живым ребенком — Самира видела это по игрушкам, разбросанным в углу. Тряпичный мячик, деревянная лошадка, глиняная свистулька. Но сейчас четырехлетняя девочка просто сидела и водила пальцем по земляному полу, рисуя одни и те же круги. Снова и снова, механически, не поднимая глаз.

— Раньше хохотала как звонок, — тихо сказала соседка, заглянувшая на огонек. — А теперь…

Серый налет на детском лице был более заметен, чем у Ахмеда. Словно кто-то припудрил щеки пеплом от очага.

И запах здесь тоже был. Тот же тонкий, неуловимый аромат чего-то не совсем правильного.

— Папа, — тихо сказала Самира, когда они вышли на улицу, — а что это за странный запах?

Акрам остановился, принюхался. Нахмурился.

— Это навоз, дочка, — сказал он с легким раздражением в голосе. — Пора бы понимать в твои годы.

Самира смутилась и почувствовала, как щеки горят от стыда. Запах навоза в воздухе действительно был — козьего, овечьего, верблюжьего. Обычный запах любого поселения. Но она же говорила не о нем…

Может, я ошибаюсь? подумала девочка. Может, мой нос не такой хороший, как мне казалось?

Отец всегда гордился их семейным даром. “У нас в роду нюх, как у гончих”, — любил он повторять. Дед различал тридцать оттенков розового масла. Отец, даже при всех своих неудачах, все еще мог определить качество шафрана с закрытыми глазами. А она… она всегда думала, что унаследовала этот талант.

Но если отец, с его опытом, говорит, что это навоз…

Значит, я просто выдумываю, решила Самира. Хочется быть важной, вот и придумываю несуществующие запахи.

— Конечно, папа, — сказала она быстро, стараясь скрыть разочарование в собственном голосе. — Я просто… показалось.

Но когда они пошли дальше, странное чувство не исчезло. Тот неуловимый запах по-прежнему щекотал ноздри. Не резкий, не навязчивый, но определенно… неправильный.

Навоз, строго сказала себе Самира. Это навоз, и ничего больше. Отец лучше знает.

Третий дом — семья кузнеца Махмуда — встретил их звоном молотка по наковальне.

Хотя бы кто-то еще работает, подумала Самира, но, войдя во двор, поняла — звуки фальшивые. Махмуд бил молотком по куску холодного железа, просто чтобы создать видимость деятельности. Не было ни углей в горне, ни настоящей сосредоточенности в движениях.

— Как дела, брат? — окликнул его Хасан.

— Да вот… — Кузнец отложил молот и вытер лоб. — Пытаюсь работать, да не идет. Все мысли о Фатиме.

В доме было жарче, чем в других местах — рядом с кузницей всегда теплее. И просторнее — у кузнецов обычно водятся деньги. На полках стояла не только глиняная посуда, но и медные миски, железные ножи, даже серебряная чашка — явно, семейная реликвия.

Восьмилетняя Фатима лежала на кровати с настоящим матрасом, набитым овечьей шерстью, а не на циновке, как дети в предыдущих домах. Но болезнь, видимо, не различала богатых и бедных — тот же серый налет, та же вялость.

Отец склонился над девочкой, важно осматривая, что-то бормоча о жизненных соках и нарушении гармонии. Махмуд и его жена Марьям слушали с благоговением, изредка задавая вопросы.

А Самира тем временем заметила то, что упустили взрослые.

В углу, на полу, сидел мальчик лет полутора и тихо хныкал. Пухленький, розовощекий, явно здоровый — полная противоположность больной сестре. Но все внимание взрослых было приковано к кровати, а малыш оказался забыт.

Как всегда, подумала Самира. Взрослые видят только то, что кричит громче всего.

Она подошла к мальчику, присела на корточки.

— Как тебя зовут? — спросила тихо.

— Ар… — Малыш потянулся к ее кукле Заре. — Ма…

— Умар его зовут, — не оборачиваясь, сказала Марьям. — Дочка, посиди с ним, пожалуйста. Совсем бедняжку забросили, а он ведь не понимает, что происходит.

Самира кивнула. Она привыкла помогать взрослым — это была ее роль в их маленьком мире.

Умар перестал плакать, увидев куклу. Потянулся пухлыми ручонками, что-то залепетал на своем младенческом языке. Самира улыбнулась — здоровые дети были такой редкостью в последние дни.

— Покорми его, дочка, — попросила Марьям, не отрываясь от разговора с мужем об отце. — Я кашу сварила, вон там, в миске.

Самира огляделась. На столе лежал кусок лепешки — наверное, остаток от утренней еды. Она взяла его, предложила малышу.

Умар сморщился, отвернулся, выттолкнул хлеб языком.

— Ох, зубки режутся, — объяснила Марьям, заметив это краем глаза. — Ничего твердого не ест. Вот, дай ему кашку.

Она указала на небольшую глиняную миску, стоящую на полке. Самира взяла ее, и первое, что бросилось в глаза — каша была совсем не такой, как в других домах.

Белая. Почти снежно-белая, с легким перламутровым отливом.

А в домах ткача и гончара каша была сероватой, мутной. Самира помнила точно — обращала внимание на еду, которой кормили больных детей.

— Это из риса? — спросила она.

— Ага, — кивнула Марьям. — Рис берегу для особых случаев, но для малыша не жалко. А то капризничает, ничего не ест.

Умар действительно ел охотно, открывая рот, как птенец. Розовые щечки, ясные глаза, никаких признаков той странной вялости, которая поразила других детей.

Самира смотрела, как малыш уплетает белую кашу, и почему-то вспомнила своего двоюродного брата в Хадире. Тот тоже был капризным в еде — ел только то, что нравилось, а от остального воротил нос. Мать всегда жаловалась: “Привередливый до невозможности!”

Дети такие разные, подумала она. Одни едят что дают, другие капризничают. Повезло этому малышу, что мать может позволить себе рис.

— Умар всегда был особенным, — сказала Марьям, заметив, как заботливо девочка кормит сына. — С самого рождения знал, чего хочет. Кричал, если что не по нраву.

Взрослые тем временем продолжали важный разговор о древних методах лечения. Отец рассказывал об энергетических меридианах и нарушении жизненных соков, Махмуд задавал вопросы о сроках приготовления лекарства.

А Самира кормила забытого малыша и думала о том, как странно устроен мир взрослых. Они могут часами обсуждать сложные теории, но не заметят плачущего ребенка в углу. Могут планировать великие дела, но забыть накормить того, кто не может попросить об этом сам.

Хорошо, что хоть кто-то в этом доме здоров, подумала она, глядя на румяные щечки Умара. И хорошо, что его мать такая заботливая — кормит лучшей едой, которая есть в доме.

— Достаточно, — наконец произнес отец, выпрямляясь после долгого изучения больной Фатимы. — Я видел все, что нужно.
В его голосе появились те особые, профессиональные нотки, которые Самира знала наизусть. Голос человека, который точно знает, что делать. Голос, который заставлял людей слушать с открытым ртом и верить каждому слову.
— И что же вы скажете, мастер? — Хасан подался вперед, словно боялся пропустить хоть звук.
Акрам сделал паузу — театральную, рассчитанную. Самира видела, как он собирается с мыслями, как подбирает нужные слова. Как превращается из человека, который понятия не имеет, что происходит, в Мастера, который все понимает.
— Классическая пепельная лихорадка, — торжественно объявил он. — Редкая болезнь, поражающая детей в засушливых местах. Вызывается нарушением баланса жизненных соков в организме.
Он говорит так, словно читает из книги, подумала Самира. Словно действительно знает, о чем говорит.
— Болезнь находится в той стадии, когда лечение еще возможно, — продолжал отец, расхаживая по комнате с видом лекаря, который оценивает масштаб бедствия. — Но действовать нужно быстро. Каждый день промедления может оказаться критичным.
Марьям ахнула и прижала руки к груди. Махмуд побледнел.
— Что нужно делать? — спросил кузнец.
— Готовить лекарство по древнему рецепту, — ответил Акрам. — Мой дед лично применял его при дворе самого эмира. Сложный процесс, требующий точного соблюдения пропорций и времени.
Умар тем временем доедал свою рисовую кашу, размазывая остатки по щекам. Самира машинально вытерла ему лицо краем своего платка, все еще слушая отцовы объяснения.
— Сколько времени потребуется? — Хасан записывал каждое слово на клочке пергамента.
— Три дня, — уверенно сказал отец. — Ровно три дня для полного цикла приготовления. Лекарство должно настояться под определенными звездами, пройти семь стадий очищения…
Семь стадий очищения, повторила про себя Самира. Вчера он не знал, что такое пепельная лихорадка, а сегодня рассказывает о семи стадиях.

— Что нужно для лекарства? — спросила Марьям.

И тут случилось что-то удивительное.

Отец преобразился. Не просто выпрямился или принял важный вид — он словно помолодел на двадцать лет. Морщины разгладились, глаза загорелись тем огнем, который Самира помнила по детству, когда дед еще был жив и рассказывал о великих мастерах прошлого.

— Лунный цветок, — сказал Акрам, и голос его зазвучал как музыка. — Серебристый, с лепестками тоньше паутины. Растет он на северных склонах, цветет только в полнолуние…

Самира не могла оторвать от него глаз. Вот каким он должен был быть, поняла она. Вот каким был дед — человеком, который говорит о травах и снадобьях как поэт о любви.

— Собирать его нужно на рассвете, когда лепестки еще хранят ночную прохладу, — продолжал отец, и казалось, что он действительно видит эти цветы перед собой. — И вода — родниковая, не тронутая металлом. Настаивать семь дней под звездой целителей…

Как красиво он говорит, думала Самира. Как убедительно. Наверное, дед говорил так же.

Но потом она заметила, как изменились лица людей.

— Лунный цветок… — медленно повторил Хасан. — Мастер, а где его искать?

— На северных склонах, — начал было Акрам, но Махмуд перебил его:

— Мастер, северные склоны — это территория племени бани Сакр. Они никого туда не пускают.

— А если пускают, то за большую цену, — добавил кто-то из толпы, которая успела собраться у дома кузнеца.

Самира увидела, как дрогнули отцовы веки. Как погас тот прекрасный огонь в глазах. Как он вдруг понял, что сказал что-то не то.

— Ну… — начал он неуверенно, — может быть, есть какие-то другие места…

— Нет, — твердо сказал старик в белом тюрбане. — Лунный цветок растет только там. Знаю точно — сам торговлю с бани Сакр веду уже тридцать лет.

— А сколько они просят? — спросила Марьям.

— За горсть лепестков? — Старик почесал бороду. — Верблюда. Хорошего верблюда или пять овец.

Повисла тишина. Пять овец — это почти все поголовье небольшой семьи. Верблюд — богатство, накопленное годами.

Самира видела, как отец открывает рот, чтобы что-то сказать. Наверное, что-то вроде: “Тогда, может быть, обойдемся без цветка…” или “Есть другие способы лечения…”.

Но Хасан опередил его:

— Найдем деньги. Продадим что нужно, но найдем.

— У меня есть серебряные браслеты покойной матери, — сказала одна из женщин. — Отдам за детей.

— А у меня кольцо дедово, — добавил Махмуд. — Тоже пойдет в счет.

— Соберем всем поселением, — решительно заявил Хасан. — Что нам богатство, если дети умирают?

Акрам стоял посреди этого хора готовности к жертвам и бледнел на глазах. Самира видела, как он глотает слова, которые хотел сказать. Как понимает, что зашел слишком далеко, чтобы отступить.

— Мастер, — Хасан повернулся к нему, — пока мы собираем деньги на цветок, вы можете подготовить все остальное?

— Да… конечно… — Отец кивнул, но голос его звучал уже не так уверенно. — Остальные компоненты, настойки, приборы…

— Сколько времени нужно, чтобы собрать деньги? — спросил Махмуд у Хасана.

— День. Максимум два. Я поеду к бани Сакр сам, буду торговаться.

— А если не согласятся продать?

— Согласятся, — мрачно сказал старейшина. — За хорошую цену согласятся. Главное — не показывать, как нам нужно.

Самира смотрела на отца и впервые за долгое время чувствовала к нему не раздражение и не жалость, а что-то похожее на страх.

Он понял, осознала она. Понял, что на этот раз люди готовы отдать все. И если лекарство не сработает…

Если не сработает, их не просто выгонят из поселения. Люди, которые отдали последнее ради спасения детей, не простят обмана. Не простят того, что их надежду превратили в прах.

Они шли к выделенной им хижине под провожающими взглядами, полными надежды. Отец шагал впереди, уже примеряя на себя мантию спасителя.
А Самира шла позади, и тот странный, неправильный запах цеплялся за ее платье.
Отец сказал — навоз.
Но теперь, после серых детских лиц и отчаянной веры в глазах их родителей, она знала точно: никакой это был не навоз. Это был запах пустоты. Запах остывшего очага, в котором больше никогда не зажжется огонь. Запах высохшего колодца.
Она была еще слишком мала, чтобы знать его имя. Не знала, что именно так, тонко и прохладно, пахнет Смерть.
Но Смерть уже была здесь. Она невидимой паутиной оплетала дома, протягивала свои липкие пальцы к детским кроватям, к мискам с едой, к самой надежде в сердцах людей.
Самира еще не знала ее имени и не видела ее лица. Но очень скоро им предстояло встретиться. И знакомство это будет таким близким, что девочка запомнит этот запах на всю оставшуюся жизнь.